Стук

Сердце стучит в ушах. Можно было бы провести красивую аллегорию, сравнить стук сердца со стуком колёс, этот размеренный бит, отдающийся в ушах, и заедающее «тудум-тудум» — романтика. Но в ушах что-то медленное и тягучее. Музыка перекрывает храп, грохочущий где-то позади, и клонит в сон. А в голове заел механический голос, оповещающий о скором прибытии. Тоже клонит в сон. И пейзаж за окном — мелькающие картинки: деревья, в следующую секунду перед глазами уже куча снега, откуда она и что из себя представляет — загадка Жака Фреско, однако долго думать об этом не получается, за окном снова деревья. Сапсан бесшумно разрезает утренний туман. Арсений выплывает из дрёмы, замечая, как деревья за окном, уже отпечатавшиеся на обратной стороне век, сменяются зданиями. Скоро прибытие. Точно. Москва. В глазах туманно, голова ватная, музыка в наушниках молчит. Музыка в его голове тоже. Кажется, в ней вообще ничего нет. Ни единой мысли. Разбежались, словно букашки. Ещё какое-то время он дремлет. Какое-то шебуршание вокруг, голоса. Прибытие, прибытие. Собираются, что ли? Собираются. Эту мысль в голове Арсений задерживает, хватает её за кончик и тянет на себя, принимая всю тяжесть бытия — нужно собираться. Нужно хотя бы сложить выложенные вещи обратно в рюкзак и понять, где куртка. Поезд уже не летит, он тащится среди бесконечных путей, встречая утро шумом городского вокзала. Где там этот шум, Арсений в душе не чает. У него шум сейчас лишь в ушах, из-за бесконечного шороха бесчисленных пакетов и курток. Да, они объективно шуршат одинаково. Хочется тишины. Поезд останавливается где-то не здесь, также как и Арсений ощущает себя где-то не здесь. Он не здесь одевается, не здесь вытекает из сапсана, стараясь специально не толкать ахеревших от жизни женщин с детьми и амбалов в костюмах в бесконечном потоке людей. Шумно, тесно. Арсений ненавидит такие моменты. Эпизоды невыносимой текучки, и даже возможность затеряться среди людей и забыться на секунду ни капли не радуют. К редким выкрикам он привык. Капюшон, очки, дай бог сегодня без сюрпризов. Ему не хочется никого видеть, не хочется ни с кем разговаривать. Хотя. Шаст Жду 10:16 Не первый и не последний раз. Спрашивать где, как долго — нет смысла. Арсений всё прекрасно знает. Он в прострации шатается по вокзалу, ныряя из толпы в толпу, в сторону света в конце тоннеля, в сторону выхода. Из багажа, слава богу, или кому там, только рюкзак за спиной. Только самое необходимое, остальное — смысла нет таскать из города в город. То, что должно, уже давно на своих местах. Сердце его тоже на своём месте. Наконец-то. Выходные получились сумбурными, нелепыми. Два с половиной дня в Питере отличились лишь промокшими кроссовками в одной из прекраснейших грязевых ванн, которые поджидают прохожих на каждом шагу, и утренними свиданиями с приунывшими растениями на подоконнике. Так смотрели, будто их вовсе не поливают. А их поливают! Просто так он, что ли, блины по утрам на выходных делает соседке, хоть какая-то польза от девчонки. Сердце на месте, не стучит в ушах, не выпрыгивает и вроде даже не стоит на месте, работает в штатном режиме. И на том спасибо. Глаза всё ещё закрываются, болят, Арс щурится время от времени, давая им секундное наслаждение темнотой. Кажется, не помогает. Капли купить, что ли? Сугробы, сугробы, или на что похожи эти серо-коричневые кучи? Из говна и палок несомненно. Грязнющие куски льда и мокрые огрызки снега — единственное, что есть на тротуарах. Арс жалеет местных старушек, вышагивая по этому минному полю. Февраль, грязь, подворотня — романтика. Не такая уж и подворотня на самом деле, но наушники снял ещё на выходе с вокзала. Капюшон накинут, маска уже в кармане. Знакомая черная громадина мелькает перед глазами. Громадина-громадина-лед-грязь-снег-кросовки!.. -Грязь-громадина. Биты, кажется, слышны были ещё из Питера, а Арс замечает только сейчас. Могла бы получиться ещё одна, — насколько красивая? — аллегория: машина вздрагивает вместе с музыкой, будто сама по себе она и есть музыка, будто сама её источает, каждая деталь — нота, каждый механизм — отдельный звук. И всё это сейчас работает на максимум, потому что невыносимые «бум-бум-бум» в виде музыки, звучащей изнутри, заставляют стёкла чуть ли не трещать по швам. Швы у стёкол? Представим, что имеются. Уголки губ невольно приподнимаются. Арсений хмыкает, замечая черную фигуру за рулём. Фигура не двигается, ни на миллиметр, даже сложно сказать, дышит ли? Но она там. Откинута на спинку сидения, голова запрокинута. Никакого движения. Музыка по ушам, костяшки по стеклу. Арсению приходится постучать несколько раз, пока сонное мрачное нечто за рулём приходит в себя, открывает глаза, моргает пару раз медленно, жмурится. Осмысление в глаза Шастуна словно так и не приходит. Он машинально тянет руку сначала к радио, ставит на паузу музыку, потом к панели на двери, тыкает кнопку, открывает машину, и снова закрывает глаза. Арсений усмехается снова. Сонное чудовище. Дёргает ручку, тянет дверь на себя, падает на сидение, оттряхивает ноги от снега, — мы же культурные! — снова дёргает ручку, подтягивая дверь, захлопывает. Рюкзак кидает на заднее сидение, взгляд — на всё ещё отключенного от мира Шастуна. Откидывается на спинку. Тоже прикрывает глаза. Устал, без вариантов. Оба устали. Дни нагруженные, наполненные работой и движением, но дни из приятных. Нега усталости по вечерам, притягивающая тело к кровати магнитом, приятна. Мысль о том, что сделано много полезных дел, приятна. Прохладные руки, обхватывающие плечи по ночам, тоже приятны. Выползать на работу каждый понедельник — не всегда приятно. Но что поделать. Как там? Наруто учил не сдаваться. Та же прохладная рука сейчас лезет под ладонь Арсения, обхватывая её пальцами. Арс глаз один открывает, голову поворачивает на Шастуна, а тот тоже смотрит. Арсения дрожью пробирает. Слишком искренне. Взгляд невероятно искренний, так густо пропитан теплом и нежностью, что чувствуется физически. Будто в воздухе витает, заставляет прочувствовать полностью, погрузиться. В глаза зелёные, которые сейчас смотрят так. Арсений чувствует до дрожи. Что-то там, внутри, дрожит, трепыхается, горит, насыщая теплом каждую клеточку тела. А Арсений в ответ смотрит, сжимает ладонь Антона, улыбается чуть. Шастун взгляд переводит, сначала на губы Арсения, потом ниже, на сцепленные руки. Поглаживает большим пальцем чужую ладонь, смотрит; не понятно, то ли так громко крутятся шестерёнки в его голове, то ли у Арсения от передоза эмоций в ушах закладывает. Антон руку Арсения ещё раз сжимает, тянет на себя, обхватывает второй ладонью, и губами к костяшкам льнет. Глаза прикрывает. Целует. Тепло. Губы Шастуна целуют так тепло. Расползается оно от прикосновений дальше, по руке, выше, сплетается с теплотой у сердца и замирает, забирает своё место. Целует-целует-целует. Медленно, осторожно, целомудренно даже как-то. Слишком чувственно. Для Арсения это неожиданно. Слишком неожиданно. Не то чтобы Антон свои чувства не показывал или не говорил о них. Говорил, показывал, но вот так. Открыто, беспощадно, без единого слова, но так искренне. Это редкость. И у Арсения душа трепещет от таких чувств, от такого Антона, от любви. От того, как нежно его губы касаются ладони Арсения, как он проводит ими по костяшкам, целует. Прижимается щетинистой щекой в какой-то момент, всё ещё с закрытыми глазами, прижимается и застывает. Арсению хочется выть. Мягкие кудри Антона спадают на его прикрытые глаза, касаются арсовой ладони. Эта пшеница в его волосах, настолько мягкая и красивая, Арсения всегда притягивает слишком сильно. Антон вообще всегда притягивает. Взгляды, мысли, если о нём, то надолго. Не только у Арсения такое, он уверен. На Шастуна хочется смотреть. Бесконечно наблюдать, подмечать детали. Слушать его голос, то, как он меняется со скоростью света. Его смех. Наблюдать за тем, как искрится всё вокруг него, когда он смеётся. Как горят его глаза, как горит всё вокруг него, как светится, как светит. Так ярко, освещая, прогоняя тени. Мимикой прогоняя наваждения. Изучать его спектр эмоций, то, как он проявляет их. Изогнутые брови, губы, морщинки в уголках глаз, расходящиеся, словно лучики солнца. Его чувствительность, вспыльчивость, воодушевление настолько яркие, охватывают всех вокруг него, затягивая, привлекают внимание. Накрывает, словно волнами, уволакивает сознание, заставляет потеряться, раствориться в моменте и просто насладиться. Чем бы то ни было. Смехом, грехом, разочарованием или уверенностью в успехе. Грустью. Разделять грусть на двоих у них тоже выходит неплохо, и Арсения это, как не удивительно, радует. Они близки. Телом, духом, канонично. И когда Антон подавлен, Арсений держит эту планку, чтобы она не опускалась ниже. Чтобы не было хуже. Помогает держать. Антон сильный. Правда сильный и, когда понимаешь это, когда видишь, как тот старается, видишь, как гаснущую искру изо всех сил раздувают, лишь бы не потерять огонёк совсем, не потерять свет, поражаешься. И Арсений старается помогать. Не чужие люди. Антон благодарен. Сейчас эта искра просто спит. В прямом и переносном смысле: круги под глазами Шастуна не заметить было сложно. И не обратить внимания тоже. Иногда плохо у него с этим. Со сном. Но он привык, он учится справляться, ищет выходы. В будни помогает Арсений. Удивительно, как физический контакт успокаивает Шастуна, как действует на него. Когда Арсения нет — успокоительные. Не всегда конечно, далеко не постоянно, но если происходит, приходится выкручиваться. Хочешь жить, умей вертеться, да? Да. Арсений разворачивается к Шастуну, поворачивается к нему лицом, к лесу, читать как окну, задом. Руку, захваченную в плен, не убирает, не шевелит, только слегка сжимает чужую. А другой в пшеницу лезет. Запускает её в эти волнистые пряди, аккуратно пальцами поправляет кудряшки. Перебирает одну за другой, зарывается ладонью, гладит загривок. Осторожно, нежно, любовно. Антону хочется скулить. Проявлять эмоции на таком уровне — очень интимно. Этот интим позволить себе он может не часто. Арсений, который всё это принимает, понимает и ценит. Невозможный до бесконечности. Невозможно — это сейчас оторваться от его руки. От уже теплой родной ладони, зацелованной до бесконечности. Хочется спать, обнимать Арсения, и ничего, кроме тепла не чувствовать. Ни обязанностей, ни обязательств. На работу не хочется. Но надо. Кому? Хороший вопрос, но, кажется, ему самому и надо. Допустим. Арсений вторую руку выпутывает из волос Антона, накрывает ей клубок сцепленных ладоней. Поглаживает большим пальцем, взглядом впивается в макушку Шастуна. А он и чувствует будто. Поднимает голову чуть, смотрит исподлобья на Арсения, губы поджимает. Жмурится, опускает голову обратно, вздыхает. Арсений этот вздох подхватывает, чувствует то же разочарование в жизни, что и Антон. Тот губами прижимается опять к арсовой ладони, не целует даже. Прижимается, а потом поднимается, сжимает руки ещё раз, откидывается на спинку кресла. На Арсения смотрит. Тот улыбку тянет, Антон и себя заставляет улыбнуться. — Выглядишь, как побитая псина. Антон не удерживает смех. Прыскает, сгибается снова, руки Арсения к груди прижимает, смеётся. — Ну, ты пиздец конечно. Спасибо, от души. — Да пожалуйста. Лыбятся как дураки. Арсений собой довольный, что напавшее уныние одной фразой спугнул; Антон головой качает, поражается ему, как обычно. Они — обычно. Обычно вместе, обычно рядом. Обычно любят, любят, любят. Они ещё сидят пару минут, переглядываются, перебрасываются парой фраз, пока Антон не вздыхает, не заводит машину, а Арсений не тянет его голову на себя, дабы макушку чмокнуть. Поцелуй остаётся в волосах. Поцелуи остаются на костяшках.