Мальчик и море

Все в городе держали хмурого хранителя старого маяка не то за старого колдуна, не то за безумца. Он был немногословен и угрюм, и вскоре жители пришли к мнению, что старику самое место в холодной промозглой башне, среди облачно-матовых волн и хранящих вековое безмолвие камней. В конце концов лишь бы делал свою работу да не приходил в город пугать людей, по-волчьи шныряя по не обременённым интеллектом лицам горожан. Бенджамин Паркер был стар, настолько, что даже городские старожилы уже не помнили, когда тот появился. Его суровое обветренное лицо моряка с многочисленными шрамами и глубокими морщинами состояло из длинных седых густых волос, которые росли отовсюду, даже из ноздрей и, казалось, изо рта. Глаза, уже покрытые бесцветной поволокой слепоты, давно потеряли свой оттенок яркой небесной лазури и теперь были такими же серыми и бесцветными, как и его жизнь. Каждую ночь Бен освещал путь кораблям и каждый вечер слушал, как волны рассказывали свои громовые сказки. Он часто сидел в одиночестве на берегу, ожидая, когда ветер споёт о забытых воинах, богах и чудовищах на неизвестном языке тем, кто готов слушать это древнее многоголосье. Так бы и продолжалось до самой его смерти, да только в одну из ночей к берегу вместе с корабельными обломками прибило корзинку с младенцем. Маленькое чудо, что смогло уцелеть в недавнем кораблекрушении. Он смотрел на старика своими огромными топлёно-шоколадными глазками так, словно уже понимал все на свете, будто бы понял с малых лет: судьба не будет к нему благосклонна. Питер — так старик назвал мальчика — рос невероятно быстро. Жизнь плескалась в нём так рьяно и неудержимо, как плещутся об острые скалы лихие волны во время грозового шторма. Пожалуй, Питер Паркер обладал болезненным мазохизмом на грани со стокгольмским синдромом: море, едва не убившее его однажды, теперь стало мальчику верным другом и лучшим собеседником, который когда-либо у него был. Он рос на колыбельных ветра и шёпоте солёных волн. Старик Бен обучал его грамоте, счёту, рыбалке, готовке и, главное, управлению с маяком. — И помни, мой мальчик, — наставлял Бен. — Это большая ответственность! При любом ветре, шторме, свет маяка должен гореть. — Кому же нужен этот свет, дядя? — Тем, кто уже потерял надежду. По вечерам Бен рассказывал старые моряцкие сказки о подводных богах и сиренах. — Дядя, расскажи! — канючил Питер. — Опять? — усмехался старик. — Про сирену, дядя. Пожалуйста. — Ну, иди сюда, малыш, — Бен привычно усаживал непоседу на свои колени. В карих глазах ребёнка плескалось неподдельное любопытство. — Знаю: тебе интересно, ты любишь рассказы о тех, кто страдал и любил. Что ж, я расскажу тебе об ужасах водных глубин; о том, как сирена однажды презрела морские законы, как спела про солнце она моряку… Маяк был не лучшим местом для воспитания ребёнка, а угрюмый старик-отшельник — не лучшим кандидатом на роль опекуна. Но всё же Питер любил его как родного отца, и Бен отвечал этому солнечному мальчику тем же. Причудливые прибрежные камни заменили Питеру дорогие игрушки, криво сшитые рубашки из старой парусины — красивую одежду городских детей. По первости Питер доверчиво тянулся к сверстникам, ища в них друзей, которых так не хватало. Как много Питер мог бы рассказать им! Он ведь знает, о чём шепчет ветер и какие легенды таят старые, поросшие мхом камни. Дети же подбегали к нему, утаскивали в свой круг, а затем кидались камнями и палками, старались обязательно победить, хвастаясь друг перед другом, какой подвиг совершили. Питер вытирал слезы рукавом огромного моряцкого свитера, цвета синей сахарной бумаги, и с гордой улыбкой возвращался домой. Питер выжил после того, как пробыл в открытом море, и выживал в этих краях ещё долгие годы. Но свет внутри него постепенно затухал, сворачивался маленьким клубком где-то под рёбрами, ища защиты. Похожие друг на друга годы сменялись в бесконечном калейдоскопе. Когда Питеру минуло шестнадцать, умер Бен, оставив Питера совсем одного. Мальчик привыкал к одиночеству. Он управлялся с маяком со сноровкой бывалого моряка, и городской мэр позволил ему заниматься привычным делом, назначив скромное жалование. Денег хватало на скромную еду и одну книгу в месяц: в книжную лавку Паркер заходил каждый раз, стоило только получить жалование. Книги заменяли ему сказки дяди Бена. Питер коротко перекидывался парой слов с владельцем лавки (это был максимум его общения с людьми) и возвращался обратно. Он всё больше становился похож на старого смотрителя маяка. К двадцати годам Питер Паркер стал замкнутым юношей, редко покидавшим пределы маяка. Мешковатый свитер и потёртые штаны на пару размеров больше него самого создавали облик нескладного и тощего заморыша. А впрочем, Питер и не жаловался. Внутри маяка он жил в своём мире, сказочном и уютном. Когда последние лучи исчезали за горизонтом, Питер любил сидеть на ещё тёплых камнях, всматриваясь в отражение щербатого месяца-подростка на глади хитрых, тёмных волн. В зеркале воды ему чудился остров, виделось мрачное небо далёкой, волшебной страны. Словно русалочьи волосы из глубины проглядывали водоросли, и Питер снова слышал голос дяди, рассказывающий о колдовских следах давних времён. — Кто попал однажды в море, не избавится от нас, — бормотал Питер слова русалочьей песни. Он медленно шёл по кромке пляжных камней, что скрывалась за перекатывающимися волнами: граница, где суша встречалась с морем. — Так зачем же вы меня отпустили? — спрашивал он, и его вопрос терялся в отблеске волн. Люди не приняли его, не приняло и море, беспристрастное и безучастное ко всему. Морские подводные боги же, сжалившиеся над младенцем однажды, сжалились и теперь над взрослым юношей. Эта ночь мало чем отличалась от остальных, разве что месяц светил чуть ярче да море бушевало сильнее прежнего. «Злятся сирены», — усмехнулся про себя Питер и поглубже уткнулся в огромный свитер. Он уже хотел возвращаться обратно, когда взгляд зацепился за необычную тень вдалеке. На берег нередко выбрасывало раненных или мёртвых животных, и Питеру приходилось разбираться с ними до того, как запах гниения расползётся по всему побережью. Чем ближе Питер приближался, тем сильнее начинало стучать сердце, а страх и волнение липкой паутиной обвивали до самых кончиков пальцев. На этот раз на берег вынесло не животное. Это был человек. Питер подбежал ближе, опустился на колени и прислушался к дыханию: не дышит!.. Он приник к груди и с трудом уловил слабое сердцебиение. Паркер глубоко вдохнул, наклонился над мужчиной и выдохнул ему в рот; положил на грудь ладони двух рук, ритмично и сильно надавливая на грудину. Когда незнакомец сделал первый самостоятельный вдох, выплёвывая солёную морскую воду, Питер испытал невероятное облегчение вперемешку с радостью: живой.

***

Двуногий морской дар оказался нелёгкой ношей: для Питера тянуть грузное тело в горку по направлению к маяку было потенциально проблематично. Мужчина не приходил в себя неделю. Его бросало то в жар, то в холод, и несколько раз Питер уже даже отчаялся в надежде на его спасение. Но, видать, морские боги решили сыграть с ним старую шутку и в этот раз. Питер украдкой гладил наморщенный лоб, расправляя борозды мелких морщин, что часто появляются из-за излишней хмурости или глубокой усталости. Спасённый им человек был не молод и не стар, красивое загорелое лицо с несколькими старыми шрамами выдавало в нём закоренелого моряка, прошедшего через не одну передрягу. Питер смыл соль с его чёрных, как смоль, волос, обтёр тело от тяжёлой морской воды. Боясь отойти от него хоть на один шаг, Паркер спал на стуле около кровати, отлучаясь только для того, чтобы зажечь огонь маяка. Иногда он воровато и почти невесомо проводил рукой по колючей от щетины щеке, подолгу всматривался в точёные линии лица. Питер был один в целом мире, и этот отданный морем человек на короткое время стал центром вселенной для мальчишки из маяка. — Тшшш, — шептал Питер, когда у мужчины снова начиналась горячка. — Пожалуйста, ты только живи. И он жил. Благодаря молитвам Питера или же собственному невероятному везению, он пришёл в себя на седьмой день, задушено простонав и наморщив лоб от тупой боли в висках. — Тише, тише, не так резко, — запричитал Питер, придерживая за плечи и не позволяя подняться. — Ты ещё кто? — грубо спросил тот. Голос его звучал резко и сипло, и Питер не смог сдержать праведного возмущения. Он устал, не спал несколько дней и уж точно не заслужил подобного приветствия. И плевать, что этот мужчина его знать не знал. — Тот, кто тебя спас вообще-то, — фыркнул Питер. — Не благодари. Он несильно толкнул его, заставив упасть на подушки, и отнял руки. Паркер собирался уйти, когда почувствовал крепкую хватку на своём запястье. — Прости, — прохрипел тот. — Не хотел тебя обидеть. — Ты не обидел меня. Я привык. Впервые Питер смог разглядеть его глаза, странным образом похожие на его, только на пару оттенков темнее. В тусклом свете жёлтой свечи они казались почти чёрными, как море во время шторма. — А кто-то ещё?.. — закономерный вопрос с призрачной надеждой, которой не суждено сбыться. — Нет, — поспешил ответить Питер, не давая мужчине закончить. Невероятной удачей было то, что море отдало хотя бы одного из своего улова. — Тебя вынесло на берег несколько дней назад, я принёс сюда. Мужчина коротко кивнул и замолчал. — Я наловлю рыбы к ужину. Тебе нужно есть, чтобы поправиться. — Тони, — услышал Паркер у самой двери. — Питер.

***

Паркер часто наслаждался отзвуками городских праздников, на которые его не приглашали. Странный мальчик со странными мечтами о принцах, сиренах, драконах — он был чужаком для них. В мае, когда распускались первые бутоны, отмечали праздник цветов. Питер любил их, любил ловить сладкие отзвуки ароматов, но только под тёмным покрывалом чёрного небосвода позволял себе сорвать ветку городской сирени. — Почему ты не с ними? — голос Тони разрезал мерное колебание волн. — А зачем? Меня там никто не ждёт. Тони сел рядом, сложив руки на согнутых коленях. Питер был тёплым, как горячее гольфстримское течение, ярким, точно полуденное солнце, и Тони всё чаще ловил себя на мысли, что он греется в этих лучах. Минула вторая неделя, как он очнулся. Идущий на поправку семимильными шагами Тони теперь помогал Паркеру в ловле рыбы и колке дров, без труда справлялся с тяжёлой работой, для которой Питеру требовалось немало усилий. — Если тебя здесь никто не ждёт, почему ты не уйдешь отсюда? — Кто же будет следить за маяком? — Питер посмотрел на Тони, как на дурака. — При любом ветре, шторме, свет маяка должен гореть. — Разве это твоя забота? — Моя. Это мой дом. Единственный, что я знаю. — Неужели ты ни разу не покидал маяк? — Ни разу, — пожал плечами Питер. Он повернулся к Тони и замялся, прикусив нижнюю губу и собираясь с духом. — Тони?.. — Да? — А ты можешь… Можешь рассказать мне? Какой он. Мир. — Только если ты расскажешь мне о своих сиренах. Улыбка, которой ответил ему Питер, была самой яркой из тех, что Тони видел прежде. Они говорили всю ночь, Питер жадно глотал каждое слово моряка. Тони рассказывал ему об огромных деревьях, вышиной с колокольню, об индийских слонах и африканских носорогах, и он слушал, слушал, слушал, увлекаемый бархатным голосом. — А впрочем… Знаешь, я сейчас готов съесть слона, ну… или тебя, если придётся ещё долго сидеть на этих камнях, — затем, озорно сверкнув глазами, добавил: — Хотя капусты с кусочками курицы мне хочется куда больше. Тони не верил в сказки о сиренах и их песнях, но в тот вечер он готов был поклясться, что сладостный голос, толкающий моряков на смерть, был похож на звонкий смех мальчишки из маяка — за этим смехом Тони бы пошёл и к морскому дьяволу. И всё же… Питер будто бы боялся, опасаясь подпустить Тони ближе дозволенного. Когда долго живешь один, одиночество становится верным, но довольно жестоким спутником: оно не прощает предательства. Отвернись однажды, и придётся проходить весь путь заново: снова приручать, снова учиться жить с ним.

***

Месяц спустя Тони вернулся из города мрачным, как грозовое небо. Он молча сел за стол напротив Питера, и мальчик всё понял без слов. — Корабль в порту, — улыбнулся он. — Он за тобой. — Да. — Я рад за тебя, Тони, — совершенно искренне сказал Питер. Он позволил себе последнюю малость: ну что теперь ему терять? Питер молча мазнул губами по холодному виску и сбежал из маяка быстрее, чем Тони успел что-то сказать. Питер просидел на мокрых камнях до первых звёзд, вспоминая старые легенды о древнем, как мир, договоре морских богов с богами людскими: раз в вечность люди обретали хвосты, чтобы спасти любимых из моря. А вдруг и Питер бы смог так однажды?.. Чтобы везде и всюду следовать за кораблём, незримо оберегая его капитана от любых бед. — Ты простудишься, — Тони накинул ему на плечи тяжёлый плед и опустился на корточки. — Скажи мне, чего ты хочешь, Питер? В ответ Паркер только стыдливо отвернул глаза. Крепко схватив Питера за скулы, Тони заставил его повернуться обратно. — Мне дядя рассказывал сказку, — решился Питер, — о сирене, спасшей моряка. «И сердце сирены людскому не пара, но, как человечье, трепещет оно»… Я хочу знать, как это, когда сердце трепещет. Покажи, покажи всего на одну ночь, Тони. Я большего не попрошу. Несколько мгновений, пока Тони всматривался в его лицо, казались Питеру целой жизнью. Как преступник, осуждённый на смерть за невиданную дерзость, он ждал приговора, и Тони его вынес: он на пробу коснулся обветренных губ своими, и Питер окончательно пропал. Паркер подался ему навстречу, тычась губами как слепой котёнок везде, где только мог дотянуться. Что-то внутри закостенелого моряцкого сердца надорвалось: Тони никто прежде не целовал так невинно и так ослепительно доверчиво. Он помнил поцелуи знатной девушки, что когда-то была обещана ему в жёны; помнил и поцелуи портовых шлюх, с которыми трахался утехи ради. И никто из них не был и на четверть так хорош, как робкий и неумелый Питер, не знавший прежде чужих губ. Этой ночью, на жёсткой старой кровати, Питер забыл обо всём. Тони медленно исследовал губами каждый участок юного тела, и Питеру было так жарко и хорошо в его руках. Он всхлипывал, пытаясь одновременно и сильнее подставиться под искусные прикосновения, и уйти от этих постыдных ласк, которых никогда не знал. — Не бойся меня, малыш, — Тони нежно провёл тыльной стороной ладони по алеющей щеке, коснулся кончиком носа уголка его губ. — Ты прекрасен, Питер… Теперь, без своих огромных свитеров и заношенных тряпок, в своей очаровательной наготе, Паркер был великолепен. Тони жадно впитывал каждый его стон, и осознание, что ни с кем прежде Питер не был так близок, пьянило хлеще самого крепкого эля. — Тише, мой мальчик, ты молодец, — шепнул Тони, когда Питер чуть слышно всхлипнул от первого проникновения, первого в жизни чувства наполненности и желанности. Тони целовал его, давая время привыкнуть к себе, и уже через секунду Паркер двинул бёдрами: хотелось ещё, хотелось больше, быстрее-быстрее-быстрее… Тони заполнял его так правильно и глубоко, проникая не только в тело, но и в самую душу; брал своё полностью и без остатка. — Тони-Тони-Тони-и-и-и, — на одной ноте скулил Питер, пока Старк размашистыми и глубокими толчками двигался между его бёдер, выбивая весь воздух из груди. — Вместе, — прохрипел Тони, плотно обхватывая широкой ладонью его член. Это было ослепительнее всех звёзд, что прежде видел Питер, ослепительнее света самого яркого маяка. Мальчишка крепко обвился руками вокруг тяжёлого тела, не отпуская Тони от себя. Хотя бы на эту ночь. Всего на одну. Последнюю.

***

Тони ушёл с рассветом, когда красные отблески путались в непослушных кудрях. Мальчишка улыбался, как улыбался каждый раз, когда от сердца откалывался очередной кусок. — Питер, я… — Не надо, — он закрыл ладонью его рот. — Не надо давать обещаний, которых ты не сдержишь, Тони. Всё хорошо. Спасибо тебе. За то, что показал, каково это. — Пойдём со мной, Питер. Пойдём, мы можем… — При любом ветре, шторме, свет маяка должен гореть, — горько перебил он. Питер смотрел ему вслед и верил, что с Тони обязательно всё будет хорошо: морские боги не тронут того, кого так искренне и беззаветно любят на берегу. Тони не вернулся ни через месяц, ни через два. Питер не тешил себя надеждой, но какая-то часть души разбивалась каждый раз, когда в порт заходил не его корабль. Он не выходил на пляж, а по ночам лежал в остывшей и кажущейся теперь слишком большой кровати, стараясь хоть как-то согреться. Под глазами залегли глубокие синяки, а одежда и вовсе повисла безразмерным мешком. Ребёнок-сирота за всю свою бедную жизнь испил полную до краёв чашу горя, сиротства, унижений и упрёков, но и в половину не было Питеру так больно, как теперь, когда голос Тони снова сменился тишиной. Вставать с кровати становилось всё труднее с каждым днём. Тело ослабло, и в одну особо холодную ночь, когда Питер снова не стал разжигать камин, сквозняк добрался до его лёгких, отзываясь гулким кашлем. Кости ломило от лихорадки, и однажды Паркеру не хватило сил даже подняться наверх, чтобы зажечь маяк. Он обессиленно плакал, как маленький ребёнок, у подножия лестницы в пронизанном всеми ветрами маяке, что должен был дарить надежду заблудшим во тьме.

***

— Земля, капитан! — прокричал старпом, но Тони и без него видел очертания знакомого берега. Желудок неприятно скрутило: в эту ночь свет маяка не горел. Его дорога была долгой, и не было ни дня, когда бы он не вспоминал мальчика с самыми чистыми глазами, что верил в старые моряцкие сказки. Питер нужен был Тони, как нужен человеку воздух, а солёные воды — сердцу моряка. Тони не смог забыть ни сладость его губ, ни жар ладоней, ни нежность бледной кожи. Тони не смог забыть ни медовых глаз, ни странно-забавных паркеровских сказок. — Что случилось, Питер?.. — бормотал себе под нос Тони в надежде, что ветер донесёт его шёпот. Когда он оказался у подножия маяка, тревога его усилилась: внутри белой башни было темно и тихо, будто бы и вовсе никто не жил в ней. Он поднимался по знакомым лестницам, молясь об одном: только бы его мальчик был в порядке, только бы увидеть, и Тони больше никогда не сможет отказаться от него. Заберёт с собой силой, если потребуется, разрушит до основания этот проклятый маяк, спалит к чертям весь город, но заберёт. Совсем обессиленный от горя и тяжёлой болезни Питер лежал ничком на кровати, провалившись в тревожную дрёму. — Малыш, Пит, проснись, — попросил Тони, зарывшись рукой во влажные кудри. — Уйди, — пробормотал в ответ мальчишка. — Не надо, хватит, уйди… — Что? — Ты не Тони. Мой Тони далеко. Хватит, пожалуйста, уйди-уйди-уйди, — он зарылся лицом в подушку, прячась, как прячутся от кошмаров трёхлетние малыши. — Я здесь, Питер, посмотри на меня. Я с тобой. Питер неверяще разлепил покрасневшие и опухшие глаза, с опаской посмотрел на любимое лицо. Коснулся щеки кончиками длинных пальцев, уверяясь, что Тони — не мираж и не шутка больного сознания. — Это правда ты? Почему ты вернулся, Тони? Мужчина перехватил мальчишескую ладонь, прижался губами к сердцевине. — Я без тебя не вижу света, Питер. При любом ветре, шторме, я молю: освещай мой путь. Будь моим маяком. Питер всхлипнул и закрыл глаза, потянувшись к нему. Он уткнулся носом в шею Старка и глубоко вдохнул знакомый запах моря и дерева. — Я без тебя не горю, — шепнул Питер.

***

Питер поправится. Он никогда не узнает, что Тони сказал мэру, чтобы на следующий день тот привёз из портового города нового смотрителя маяка — немногословного одноглазого человека с тяжёлым взглядом; никогда он не вернётся на этот берег, принёсший столько горя. Питер забудет про одиночество и унижения, ведь кто посмеет тронуть самое ценное сокровище капитана? Тони покажет Питеру дикие моря и бескрайние океаны, и каждый день и каждую минуту их пути свет маяка всегда будет гореть. Тони ему обещает.

***

— Что ж, сестра, твои забавы. — Ванда, брось, дай поиграться! — Пожалела бы мальчишку: этот Старк дурной, как чёрт. — Будет мальчику забавой! Ты не видишь? Старк смирён. Кроток, нежен — он влюблён. — Ты законов не боишься? — Что закон? Мальчик мне обещан морем, развлекаюсь, как хочу. — Ох, Наташа… — Век людской совсем не долог. Боги так любить не могут, как способен этот чёрт. — Так зачем ты отпустила? Поигралась бы с ним всласть! — Мальчик вдоволь настрадался, я хочу, чтоб он любил. — Что же скажет нам отец? — Что он может мне сказать? Разве в силах отказать? Моя прихоть — всем закон. Ну а что до этих двух… Сами боги сохранят: тех, кто любит, — не корят.