Его божество

— надеюсь, веревки не жмут? Не натирают? Откровенно говоря, Воланда это бесило. Бесил Люциус. Бесил его голос с деланым беспокойством — уж он-то знал, что даже если и жмут, Люц скорее потуже затянет. Бесило то, что он буквально не может руками пошевелить, потому что те связаны за спиной, и теперь он вынужден стоять на коленях, комично-унизительно задрав задницу, а щекой и виском утыкаясь в мягкое-мягкое одеяло. Вот же принц… Ох, и особенно бесит вставший член. До того, как поставить на колени и связать, Люциус хорошенько постарался, ничего не скажешь… Блять, да что он там так долго?!.. — не могло бы ваше сраное высочество опуститься до нас, простых демонов, и снять уже с меня наконец эти чёртовы тряпки? — язвительно сипит Воланд, тяжело сглотнув. Где-то за спиной слышится искренний смех, и это злит только больше. Весело ему..! Внезапно по ягодицам прилетает шлепок, действительно тяжёлый, больше похожий на удар, и Воланд вздрагивает всем телом, скуля. Закрывает глаза и дышит носом быстро, стараясь восстановить дыхание. Люциус, этот чёртов самодовольный бог, наклоняется, накрывает собой, одной рукой уперевшись сбоку от головы, и опаляет шёпотом ухо: — мне кажется, ты не в том положении, чтобы командовать. Тем более, командовать мной. Не забывай, кто твой бог, Воланд. Ты буквально создан, чтобы служить мне…— его бледная рука оглаживает грубую ткань, а потом скользит пальцами под пояс брюк, стягивая-таки вниз наполовину, и касаясь горячей кожи и мышц бедра. — …чтобы служить своему богу. — заканчивает он, под новый скулёж и рычание. Очаровательно. Ещё ничего толком не сделал, а уже довёл. И завести его так просто — Воланд такой грубый, а от ласковых прикосновений заводится с полоборота. Особенно если эти прикосновения контрастируют со словами… — Люциус…— хрипло и неуверенно взывает он, чувствуя, как от его речей лицо снова покрывается жаром, как этот жар растекается вниз по телу, и как безумно стыдно за то, что этому принцу удалось его Так смутить одними только словами. А самое позорное — то, что скрыть этого Воланд не может. С потрохами выдает даже собственный хвост, которым он случайно обвил нежное бедро своего принца и теперь дразняще поглаживал кончиком, пока ещё сквозь брюки. Впрочем, это ненадолго… так ведь?.. Слишком сильно у него стоит, чёрт! Хочется потереться хотя бы о кровать, но бельё всё ещё мешает. Да и бледные тонкие руки держат слишком уж властно, чтобы хотя бы попытаться шелохнуться наперекор им, о боги..! Воланд снова хрипло, вполголоса стонет, теперь уж от собственных мыслей. До чего низко, до чего жалко..! Он низко, утробно рычит, стараясь придти в себя, и подаётся чуть назад, утыкаясь в пах полубога, а после — похотливо трётся задницей, словно кошка по весне. — ты можешь прекратить пиздеть и просто вставить в меня уже, твою ма- — Воланд осекается и давится грубыми словами, потому что по бедру снова ударяют ладонью плашмя, уже не по ткани, а по оголённой смуглой коже, заставляя почти взвизгнуть. И он даже не думает о том, чтобы попытаться защититься. Физически Люциус уступает ему по силе, верно, но его аура… Ох, временами, неподготовленного она может буквально сбить с ног. Хорошо, что он уже привык. Хорошо, что боль заставляет чувствовать себя как никогда живым. Остренькие белые клычки терзают шею, и Люц оставляет на ней засос. А после он надевает на эту самую шею что-то, застегнув сзади и затягивая как следует. Ошейник. Несильно сдавливает горло, чуть придушивая. Вот бляять… и самое поганое — Воланду это чертовски нравится. Это что-то первобытное — инстинкт подчиняться тому, кто сильнее. И, кажется, у Воланда этот инстинкт развит сильнее чувства собственного достоинства... На трусах демона появляется влажное пятнышко. Это перебор. Он же не станет так долго мучать!.. После наказания следует разъяснительный разговор: — если ты чего-то хочешь, ты должен усмирить свою гордыню, и просто попросить… мы ведь уже проходили это, Воланд. Это для тебя так сложно? — в голосе будто сквозит разочарование, и Воланд вдруг стыдливо сжимается, как от удара по голове. Утыкается лицом в одеяло и дышит тяжело, сопит носом, жмурит глаза… Нет, нет, лучше пусть бьёт, только не этот разочарованный тон! Только не от Него. Воланд, медленно сходя с ума от боли в гудящих от напряжения и возбуждения яйцах, задыхаясь, вдруг срывается на мольбы: — Люциус… Люциус, умоляю тебя, прошу, дотронься до меня… погладь… сожми… что угодно!.. пожалуйста, мне это очень нужно… Мне Ты нужен, Люц…— чуть не хнычет. И замирает. Он слышит, как шуршит ткань, и как его божество за спиной вдруг расслабленно выдыхает. Слишком явственно представляет, будто видит затылком, как Люциус, в блаженстве прикрыв глаза длинными ресницами, запрокинул голову; как до удивительного прекрасно растрёпаны его светлые кудри, и как соблазнительно приоткрыты тонкие нежные губы. Чувствует, как сильно он вжимается сзади чем-то уже порядком твёрдым. И как же он счастлив, когда с него наконец стягивают злосчастное бельё вместе со штанами, и Воланд прогибается и непривычно стонет, когда его изящная рука касается истекающего смазкой члена. Люциус скользит ладонью вниз, оттягивая крайнюю плоть, открывая головку. Ласкает, ласкает, приглаживая вверх и вниз, и прижимается грудью к спине Воланда, почти ложится на него, свободной рукой вплетаясь в короткие волосы. Сгребает в кулак, на который уже намотана шлейка от ошейника, кстати. Воланд снова прячет раскрасневшееся от жара лицо в складках одеяла, и бормочет, хнычет, мешает отборный мат с мольбами. Мольбами быть грубее, быстрее, мольбами выебать жёстко и не церемонясь, и Господи, Господи, как же хочется всего и сразу..! Так и не дав кончить, Люц сжимает у основания, попутно ловя тихий всхлип партнёра, и, стараясь не глотать звуки и не запинаться, произносит тихо, как в тумане: — расставь-ка колени пошире. Вот так. Умница, всё правильно… тише, не стони так громко, я ещё даже к тебе не прикоснулся. Вот так…— он недолго ласкает мокрыми от чужой смазки пальцами проход Воланда, заставляя стонать гулко и низко, обкусывая губы. И наконец-то, спустя, кажется, миллион просьб и воззваний, вводит сразу два пальца. Блять, ему что, просто нравится вот так бесконечно мучать?! — я выдержу, сделай это быстрее, прошу! — тихо умоляет демон, но его затыкают сбоку горячим и влажным поцелуем. Люциус вылизывает его рот, ловя капельки горячей крови с обкусанных губ, ускоряя движения пальцами. Растяжка не занимает много времени, и, без сил терпеть, Люц убирает пальцы, выпрямляется, оттягивает ладонью сочную ягодицу и грубо входит во всю длину, получая ещё больше ласкающих слух стонов. Он и сам уже порядком устал ждать и играться, но оно того стоило: взгляд у Воланда затуманенный, обожающий бесконечно… и с голосом что-то странное. И это всё Так красиво, даже глазам не верится. Он берёт поводок в испачканную смазкой Воланда руку, натянув посильнее, чтобы и душило тоже ощутимо, а подушечками пальцев машинально, уже выученными движениями, гладит его шрамы, коих на спине достаточно. — какой же ты у меня послушный. Даже не верится, что это ты, ха. Такой хороший мальчик заслуживает хорошей награды…— он кончиками пальцев подпаливает верёвку, которая до этого связывала руки Воланда, и тот выдыхает облегчённо, и шепчет благодарности, разминая затёкшие кисти. На запястьях тёмным выделяются синяки. Нет, он всё-таки не сказал, что всё это время верёвка была стянута слишком сильно, и натирала, принося ощутимую боль. Потому что… Воланд чувствует, что боль — это то, что он заслуживает. Тем более от такого величественного создания. Вся ласка, которую, пусть и в малом количестве, дарит Люц, кажется незаслуженной. Снова навалившись на его истёрзанную шрамами спину, Люциус почти мурчит, притраясь щекой о лопатку. И начинает двигать тазом, уже после того, как Воланд немного попривык. Тянет за поводок, душит, и, не церемонясь, втрахивает в простыни, довольствуясь только своими ощущениями. Почти использует этого демона. Но тот и не жалуется: только сдавленно грубо стонет, время от времени срываясь на рык, подмахивает тазом, скулит, и рукой тянется к собственному члену. — не смей. — покровительственно шипит Люц за спиной, царапнув спину ногтями. Воланд подчиняется. Сейчас он готов сделать всё, что его бог ему прикажет. Ни у кого над ним такой власти нет. Ни у кого. Кроме Люциуса. Воланд стонет, елозит, потирается щекой о простыни, и ему кажется, что он способен кончить от одних только блаженных стонов своего светловолосого покровителя. Это он, он, обычный Воланд, заставляет его так стонать! От восторга начинает подрагивать даже кончик хвоста. Люциус берёт его грубо и глубоко, а хвост задирает к спине, чтобы не мешался. — т-твою мать-! — выдыхает Воланд, выгнувшись до хруста. — не трогай хвост…! — испуганно просит он, но Люциус не слышит, он срывается на бешеный темп, заставляя задохнуться стонами, и в уголках янтарных глаз выступают слёзы восторга. Тем более, хвост распалившийся полубожок ещё как трогает: почти намотал его на руку с поводком, словно это был какой-то шнурок, Господи..! Воланд больше так не может. Он не может так!.. в голову даёт сильно, всё взрывается темнотой, кажется, он кричит, а может и нет, но через тело проходит разряд, и его всего мелко трясёт, пока он кончает на простыни, и хнычет непривычно-высоко. — Л-люц… Люц!..— жалобно зовёт он, но пытки и ласки не заканчиваются. Наоборот, скорее: Люциус прижимается сзади всем телом, трётся сосками о его спину, свободной рукой придавливает к кровати окончательно, снова заставляя уткнуться в подушки лицом. И в бреду шепчет: "потерпи… потерпи, я почти…" Только сейчас Воланд начинает слышать пошлые шлепки кожи о кожу. Всё тело горит, тяжелеет после оргазма, но ради Него он продолжает стоять на коленях, комкает в кулаках простыни, жадно хватая ртом воздух, и жмурится. — бля-ать… ты… ты такой узкий, о боги…— Люциус впивается ногтями в смуглую ягодицу, вытрахивая, кажется, саму душу, если у Воланда она вообще есть. Стоны, его стоны, они заставляют всё нутро перевернуться и сделать сальто назад. Воланд вдруг понимает слишком отчётливо: он Хочет служить. Только Люциусу. Секунда, другая — и тёмные волосы грубо сгребают, оттягивая, заставив запрокинуть голову до боли, и он чувствует себя наполненным до краёв. И Воланд от этого в восторге. Люциус отпускает, и он, наконец, поворачивается к своему божеству лицом. Сгребает обессиленного парня в объятия, крепкие, надёжные. Даже так он готов его защитить. В любой момент. — всё хорошо?…— осторожно спрашивает демон, неловко поглаживая пряди белых волос. Полубог не может ответить, он слишком сильно устал. Дрожащими тонкими пальцами он расстёгивает ошейник, небрежно отбрасывает в сторону и целует в шею жадно, по-хозяйски, как только он умеет. Значит, понравилось, хах. — ты идеальный. — шепчет вдруг он, и поднимает на Воланда свои рубиновые глаза. И Воланд теряется. Не знает, как отреагировать. — ты… э…— ну и дебильное же у него сейчас наверное лицо, раз Люц так улыбается. В затуманенных красных глазах мелькает озорная искра. — ты умница, Воланд. И ты сделал всё просто прекрасно. — вот тут он уже совсем ничего не понимает. Раньше он не получал похвалу. Не Так. Его снова мелко трясёт. Где-то здесь подвох. Всё лицо заливается густым румянцем, и он вдруг неосознанно дёргает носиком. — правда?..— одними губами выдыхает он, и вместо ответа получает властный поцелуй. И тает, тает под такими непривычными ласками… Ни боги, ни демоны не умеют любить. Но, может быть, что-то похожее они и испытывают. Может, они просто не знают, что именно это чувство люди называют любовью.