Свои чужие люди

Ингрид так и не просыпается. Ни когда Серёжа припарковался на уличной стоянке, принадлежащей ЖК (после покушения у него развилось стойкое неприятие подземных пространств), ни когда он подхватил её на руки, чтобы донести до квартиры. И даже когда он положил её на кровать, осторожно высвободив из одежды, старательно подавляя желание выбросить пропитанные больницей и уличной грязью вещи (постельное белье потом точно придется выкинуть — мало ли, какие бациллы к нему прилипли), её сон остаётся таким же крепким. Как заколдованным. Словно именно она и была легендарной Спящей красавицей. Серёжа тряхнул головой, отгоняя неуместные мысли, и осторожно провёл по женской щеке самыми кончиками пальцев, впервые обратив внимание на серебряные блики в тёмной гриве кудряшек. Седина. В количестве. Целыми прядями. А ещё синяки под глазами. И худоба. Да, Ингрид никогда не страдала излишним весом, но и настолько худой — не была. Она словно таяла. Стремительно. Угасала подобно свечке, хотя в больнице ни разу не говорили, что с её весом что-то не так. Хотя оно очевидно было не так. И врачи должны были встревожиться. Дать рекомендации по лечению… А он сам? Он сам разве лучше этих врачей? Где были его собственные глаза? Видел же, что она истощала сильнее обычного, но проморгал масштаб проблемы. Тупо не обратил внимания, слишком поглощённый саможалением. Идиот. Нужно было быть внимательнее. Нужно было забить тревогу, потащить её к врачу, подключить авторитет в лице Яшиной, в конце концов. А теперь… От осознания собственного проеба, дополненного проебом медиков, отчаянно хотелось то ли убивать, то ли курить. И ещё выпить, но пить было нельзя. Категорически. Он ничем не сможет помочь Ингрид, если потеряет ясность сознания. Оставались только сигареты. Серёжа вздохнул, поцеловал спящую в лоб, погладил перетекшего под женский бок Пиздеца и осторожно вышел из комнаты. В идеале ему тоже следовало бы поспать, но сна, как назло, не было ни в одном глазу. В небе над Петербургом взошло солнце. Оно ещё не достигло апогея температуры, и приятно согревало кожу летним теплом. Серёжа выдохнул дым и, подумав пару секунд, распахнул окно и устроился на подоконнике ногами на улицу. На душе царило странное подобие спокойствия — словно кто-то резко перекрыл канал с эмоциями, оставив тягучую пустоту, помноженную на похуизм. Ингрид пережила второй инфаркт и потеряла работу. Он сам — словил покушение и сейчас изо всех сил старался избежать серьёзных проблем со зрением и ликвидировать участившиеся головные боли. Кроме того, оставалась проблема с ФСБ, потому что истина проста как двоичный код — они не отвяжутся. Этот взрыв — только предупреждение. И в этом тоже была виновата его работа. Как вообще так получилось, что вместо возни с кодами и программами он позволил затащить себя… Вот в это всё. Его собственная компания выжирала из него жизнь. Она заменяла жизнь. Помещала в невидимые оковы — с плюшками в виде денег и власти, но без выгоды. Выгода утекала совершенно другим людям, воспринимающим ситуацию как должное. Да, было бы глупо отрицать, что он не стремился к деньгам и власти. Стремился, хотя и врал самому себе, что это не так. Это давало ощущение безопасности. Неуязвимости. На человека, обличенного властью, никто не нападёт посреди улицы, отобрав последние до конца месяца средства к существованию. Его не побьют. Его не кинут с оплатой или с квартирой. От него не посмеют отмахнуться. Не посмеют проигнорировать. Человек с деньгами не будет считать копейки и прикидывать, что важнее — новое пособие для учёбы или еда. Не будет донашивать вещи с чужого плеча. Не будет проходить пешком через полгорода только потому, что не на что купить проездной. На него никто не посмотрит как на ничтожество или пустое место. Не засмеёт. Именно власть и деньги позволили ему по щелчку пальцев решить проблемы с работой у Димы Дубина. Поместить мать Августы в дорогущий медцентр. Обеспечить для Ингрид комфортабельную палату и повышенное внимание докторов… Толку с последних действий по итогам оказалось не очень много, но факт оставался фактом. Власть и деньги открывали двери, недоступные обычным людям, хотя сейчас, скрепя сердце, Серёжа окончательно признался себе, что никогда не считал себя обычным. Мама в моменты приливов нежности повторяла, что он у неё особенный. Тогда Серёжа считал, что она ошибается. Что он ничем не отличается от мальчишек и девчонок, с которыми он весело бегал во дворе, пока родители не загоняли их по домам окриками с балконов. От лучшего друга из соседней квартиры. От подруги из дошколки, с которой поцеловался под лестницей. От ребят из класса — той, первой школы откуда его забрали после попадания в приют, ибо было слишком далеко ездить… В «Радуге» до него дошло, что мама была права. Он не такой как другие. Он не создан для такой жизни. Если он станет таким же, то потеряет себя и сойдёт с ума. Разумеется, мозг семилетнего мальчишки не был способен на такие логические конструкции. Тогда это было чем-то неназванным. Неосознаваемым. Сжигающим изнутри. И вот теперь, на пороге тридцатилетия, он на полном серьёзе оказался перед выбором. На самом деле этот выбор стоял перед ним уже давно, просто раньше Серёжа предпочитал отмахиваться. Игнорировать. Не замечать, пытаясь усидеть на двух стульях разом. Но сейчас, здесь, в этот самый момент, пришло понимание: так больше нельзя. Тянуть дальше нельзя. Необходимо выбирать. Или работа, или Ингрид. Собственноручно выращенное интернет-детище, или любимая женщина, со всеми её сложностями и проблемами. Влияние, власть, вес в обществе, бешеные проценты с пакета акций, или человеческое тепло, семья?.. Жизнь или жизнь? Выбор очевиден. Серёжа подкурил ещё одну сигарету и ткнулся лбом в оконную раму, прикрыв глаза. Принятое решение ощущалось правильным, но порождало массу новых вопросов и проблем, по счастью — временных. Разобраться с пакетом акций. Передать дела. Пристроить Марго… Сердце болезненно сжалось. Марго. Его девочка, его помощница, живой искусственный интеллект. Его семья. То единственное равноценное, что он мог предложить ФСБ взамен несуществующих возможностей контролировать соцсеть Vmeste. Серёжа поспешно слез с подоконника и захлопнул окно — на всякий случай, если наклонности к суициду снова себя проявят, потому что теперь перед ним стоял выбор куда ответственнее и страшнее. Да, Марго — равноценная замена для федералов, но был и ещё один вариант. Ингрид. Ингрид с её феноменальным чутьём и аналитическим складом ума. С её памятью на дела. С её раскрываемостью. Лакомый кусочек для любого уважающего себя профессионала, а глава ФСБ, при всех их разногласиях и терках был именно таким. Но сама Ингрид вряд-ли захочет работать на этого человека, не говоря уже о том, что ей нельзя — второй инфаркт это слишком критично, хотя конечно, при желании на это легко закроют глаза — как наверняка закрывали в главке все эти годы, чтобы не терять место в рейтинге раскрываемости. Итого, чтобы вырваться из золотой клетки и спокойно жить дальше, ему сейчас требовалось решить: Марго или Ингрид? Ингрид или Марго? С одной стороны — очевидный выбор, учитывая, ради кого он вообще всё это задумал. А с другой… Серёжа вздохнул и вернулся обратно в комнату. Остановился напротив кровати, сунув руки в карманы штанов и долго смотрел на майора Гром — уязвимую, беззащитную и очень хрупкую. И на свою собственную тень, нависшую над спящей подобно року. — Ты ведешь себя как эталонная мразь. Птица появился из ниоткуда. Просто возник за его спиной. Прижался подбородком к левому плечу, не спуская с Ингрид нечитаемого взгляда гремуче-золотых глаз. — Собираешься читать мне нотации? — Вовсе нет, — Птица пошевелил крылом и улыбнулся. — Просто смотрю как ты приходишь ровно туда, куда я и говорил. Мы с тобой — одно и то же. Ты — это я. Ты не убежишь от меня, как бы ни сопротивлялся. Серёжа уже открыл рот, чтобы возразить, что это совсем не так, но привычные фразы упорно отказывались произноситься. Потому что он и в самом деле, на полном серьёзе, рассматривал вариант использовать Ингрид в качестве разменной монеты. И это было… очень по Птичьи. Омерзительно. Как он вообще докатился до подобного? Почему… — Даже не пытаешься спорить. Серёжа пожал плечами, не очень понимая: это был вопрос, или констатация факта? — Слушай, Птиц… — левая бровь предательски зачесалась, не давая сосредоточиться на ощущении. Странном, едва уловимом, но… — Мы же уже говорили о чём-то подобном. Верно? — Говорили, — Птица отлип от его плеча и бесцеремонно плюхнулся на кровать. — Не смотри на меня так. От меня даже складок на покрывале — и тех нет. — Он преувеличенно заботливо подоткнул Ингрид одеяло и задумчиво прикусил костяшку. Сережа нахмурился и присел рядом, старательно игнорируя ощущение, что самый страшный кошмар его последних лет выглядит невероятно… человечным. — Мы вообще очень о многом поговорили. Но разумеется ты всё благополучно забыл. А потом и вовсе заявил, что я предатель. — Это… — внезапный стыд за собственные слова выплеснулся румянцем. — Было в аффекте. Я испугался. Я думал… — Да ладно уж. — Отмахнулся альтер. — В этот раз у тебя хотя бы была причина. В конце концов, это был действительно мой косяк. В общем, — он зажмурил глаза, — прости. Я понятия не имею, почему так вышло. Она сама предложила поиграть в прятки. Я и не знал, что взрослые тоже играют. Это было очень весело. И мне совсем не хотелось, чтобы всё получилось… так. Серёжа моргнул, пытаясь осмыслить произошедшее. Хотелось спросить: «Что?», а ещё «Ты что, извинился? Серьёзно? Впервые в жизни?» и конечно же «Мне не послышалось?»; и, конечно же, начать фразу с чего-то наподобие «Охренеть». Но сказать получилось только: — Чаю хочешь? Птица приоткрыл левый глаз и чуть заметно наклонил голову вбок. Нахмурился, прошипел что-то себе под нос и распахнул второй глаз. Это выглядело так комично, что Разумовский с огромным трудом удержался от улыбки. — Пошли. Птица не сдвинулся с места, продолжая буравить его удивлённым взглядом. Серёжа закатил глаза и поднялся на ноги. — Я буду на кухне. Заглядывай. Птица остался сидеть. Серёжа вздохнул и отправился ставить чайник. Вся эта ситуация не то, что пахла — воняла абсурдом, но папа, кажется, всегда говорил, что чай с печеньем — ключ к разрешению большей части конфликтов: как продолжать разногласия, если вы уже разделили таинство чаепития? Это воспоминание всплыло внезапно: с ощущением «кусачести» зеленки на разбитых губе и коленках, тёплой тяжестью отцовской руки на волосах, отчаяньем… — …он сказал, что я убил дедушку лопатой, потому что я рыжий! А я не убивал! Не убивал! Я эту лопату даже не подниму! Мама закрыла лицо руками и вышла из кухни, но Сережа не обратил на это внимание, как не обратил внимание и на сдавленный смешливый хрюк, вырвавшийся из нее перед тем, как она прикрыла дверь. Его это не волновало. Его волновал только тот факт, что Вася Уткин — мальчик из соседней квартиры и по совместительству — самый лучший друг, — обозвал его убийцей. Более того — обвинил в убийстве близкого человека, хотя прекрасно знал, что Сергей Павлович Вальтер, мамин папа, не дожил до рождения внука. Сережа настолько оскорбился предательством, что с ходу зарядил Уткину в нос. Тот ответил. И как итог — они как следует побили друг друга, извозив в дворовой пыли свежевыстиранные вещи. Но Сереже было плевать на вещи (подумаешь — белая рубашка), потому что потеря друга была важнее. Того самого друга, с которым они были вместе с самого раннего детства. С которым пережили столько всего. И что в итоге? Разве Сережа виноват, что он прошел прослушивание, а Вася — нет? Подумаешь, педагог сказал, что у Сережи — идеальный слух, а Васе как будто медведь на ухо наступил. Подумаешь, Васина мать, преподавательница Ленинградской консерватории, была жутко оскорблена и разочарована. Какая разница? Вася всё равно никогда не любил музыку и не хотел ею заниматься. Дружба же важнее всего на свете. Разве нет? Это было очень обидно. Несправедливо! Они же клялись друг другу, на мизинчиках клялись, что останутся друзьями до конца жизни — что бы ни случилось. И вот теперь… — Так, Чайковский, — папа взлохматил ему волосы (Сережа прикрыл глаза, подумав, что оно и к лучшему — то, что мама забрала у него ножницы прежде, чем он успел подстричься. На самом деле ему нравились его волосы (как у папы!), просто эта дурацкая дразнилка надоела до ужаса) и поднялся на ноги. — Сейчас мы всё починим. Ставь чайник и доставай печенье. Нет такой ссоры, которую не решило бы чаепитие. С Васей они действительно помирились, хотя Сереже казалось, что какая-то трещина между ними все равно пробежала. Но он быстро забыл об этом. В конце концов они на мизинчиках клялись, что будут друзьями, а клятва на мизинчиках это серьезно. Очень. А потом случился детдом и старый друг очень быстро забылся. А может быть Сережа сам заставил себя забыть. Неосознанно, разумеется. Лучшего друга. Старую школу. Прежнюю жизнь… Разумовский вздохнул и открыл ящик с алкозаначкой. Вздохнул еще раз, закурил и усилием воли заставил себя слить содержимое бутылок в раковину. — Растешь над собой прямо на глазах. Сережа выдохнул дым и молча показал альтеру средний палец. — Нет, серьезно. Ты молодец. — Засунь свою похвалу… — вспышка раздражения отпустила также резко, как накатила. Птица ведь не хотел ничего плохого, а разводить ругань ради ругани, только для того, чтобы замаскировать неожиданное смущение… Такая себе идея. Дурацкая. — Прости. Что тебе заварить? Птица выглядел так, словно не очень понял вопрос. Пришлось уточнить. — Чай. Ты какой будешь? Не то чтобы он мог предложить обширный выбор: Серёжа практически не пил чай, предпочитая заливаться кофе и энергетиками, а когда все-таки хотелось, заваривал мяту, к которой его приучила Елена. А вот Ингрид обожала ромашковый чай. Она говорила, что он её согревает, потому что ромашки — совсем как солнышко. Соня пила зелёный чай, а ещё — травяные сборы, причём последние предпочитала делать сама (на почве этого она хорошо сошлась с Еленой, хоть и не общалась с ней слишком часто — из-за работы). Юля уважала чай с жасмином, его как раз ещё оставалось пара пакетиков. Августе, как и Яшиной, нравился с бергамотом. Олег и Фёдор Иванович употребляли чёрный, по крепости своей больше похожий на чефир, а Степанов… Серёжа понятия не имел, какой чай нравится Степанову. Он у него спросит, обязательно. Но не сейчас. Птица продолжал недоуменно смотреть. Серёжа затушил окурок. — Ты какой чай любишь? — Я… — вот теперь альтер совсем растерялся. — Не думал об этом. — Ладно. — Пришлось выгрузить на стол все имеющиеся запасы. — Выбери. И ещё мята есть сушеная, вот тут, в коробке. Наблюдать за Птицей оказалось невероятно забавно. Альтер сыпал чаинки себе на ладонь, нюхал, пробовал на зуб, что-то бурчал себе под нос. Совсем как учёный, проводящий сенсационное исследование. Или ребёнок, дорвавшийся до чего-то непонятного, но интересного. — Вот, — бурчит он спустя какое-то время, не очень уверено подталкивая к краю стола чай с ромашкой. — Этот. Серёжа кивает, давя улыбку и кидает пористый пакетик в заготовленную заранее чашку. Думает ещё пару секунд и предлагает сахар — Фёдор Иванович всегда сластил, так что может быть… — А вместо сахара, конечно же, будет яд, — язвит Птица. — Разумеется, — в тон ему отзывается Серёжа, мысленно чертыхаясь: тяга к табаку, как и количество выкуренных сигарет, сегодня била все немыслимые рекорды. А самое главное — это было выше него. Он никак не мог остановиться. — Что предпочитаешь: стрихнин или цианид? — Цианид вроде пахнет вкусно. Давай его. — Договорились. — Четыре ложки. Серёжа послушно высыпал в дымящуюся янтарную жидкость крохотные сахарные кристаллы. Запоздало подумал о том, как именно Птица вообще будет что-то пить, учитывая его… природу. Но нарушать установившееся молчание желания не было, поэтому он снова протянул руку за сигаретами и зажигалкой: курить хотелось так, что сводило зубы. — Ты нервничаешь, — вновь подал голос Птица. Он склонился над чашкой и, сжимая её руками, с выражением крайнего удовлетворения на лице, дышал паром. — Сильно. — Вовсе нет, — Серёжа сделал очередную затяжку и прислушался к ощущениям внутри себя. Всё та же смесь из тягучей пустоты, помноженной на похуизм. Ни единой эмоции. Ни единой капли холода. Ни единой капли тепла. А то, что напоминало хоть какие-то эмоциональные реакции, проходило исключительно через голову. Это могло бы напугать его. Раньше. Но сейчас… — Я чувствую себя машиной, — получилось наконец-то облечь свои ощущения в слова. — Мазератти или Ферарри? — Компьютером. — Чувствовать — не значит являться. Особенно если скурил почти всю пачку. — Я на полном серьёзе просчитывал вариант, где я сдаю её федералам, — Серёжа уселся напротив и со вздохом спрятал лицо в ладонях. — Что со мной не так, Птиц? Почему я вообще… Глаза внезапно обожгло влагой, прозрачной и солёной. Пустота внутри дрогнула, готовясь уйти, но Серёжа поспешно закурил снова и это удержало её на месте, позволяя вернуть контроль. — Почему ты вообще что? — Ничего. — Серёжа поднялся на ноги и затушил сигарету, облив её водой из-под крана. Он чувствовал себя невероятно уставшим, словно пробежал марафон. Эта усталость появилась из ниоткуда, резко рухнув ему на плечи. — Пойду полежу. Птица кивнул и с сосредоточенным видом окунул когти в чай, разом потеряв весь интерес к разговору. А может быть — перестав притворяться, что ему интересно. Серёжа не хотел об этом думать. Серёжа вообще не хотел ни о чем думать. Он молча добрел до спальни и улёгся рядом с Ингрид, осторожно притянув её к себе в объятия. Он не отдаст её. Никому и никогда. Особенно федералам. Но он может… Мысль, пришедшая было в голову, ласточкой промелькнула в сознании и исчезла: небытие опустилось на сознание плотным тёмным покрывалом, а в следующий миг вокруг развернулась кухня в родительской квартире, залитая солнцем; ему самому снова было шесть, а пальцы грело тепло от кружки какао, сваренного папой, и сам папа сидел напротив в розовой рубашке с пятном от чернил на воротнике — высокий, сильный, самый умный, любящий и красивый на свете. Он помечал что-то в лежащих перед ним расчётах, мурлыкая что-то себе под нос и больше всего на свете Серёже хотелось быть таким же увлечённым своей профессией, когда он вырастет. И вообще — таким же. Хотя конечно с женой ему так не повезёт, потому что самая красивая, умная и любящая женщина во всём мире уже стала его матерью. — Пап, а мама вышла за тебя сразу, как увидела? Отец поднял голову от чертежей и улыбнулся. В свете солнца его волосы, похожие на киноварь, больше ассоциировались с пламенем, и Серёжа пожалел, что на кухне не висит зеркала. Ему было интересно: а его волосы тоже такие огненные? — Нет, малыш. Пришлось приложить усилия, чтобы она ответила мне взаимностью. Серёжа нахмурился. Странно, мама ведь умная женщина. Она ведь учёная. Занимается наукой, читает лекции в университете. И знает столько всего… — Почему? Серёжа не очень понимал, что именно вкладывает в свой вопрос. Почему мама не ответила взаимностью сразу? Почему папа не отступил и добился сердца любимой женщины? Хотя, может быть поэтому и не отступил. Разве будучи в здравом уме можно отказаться от такой женщины, как мама? — Так иногда бывает, — отец отодвинул расчёты в сторону. — Что второй стороне требуется время. Да и вообще — разное может быть. Люди это не механизмы, сынок. Тут всё сложнее. — А ты не боялся, что у тебя не получится? Если люди не механизмы? — Боялся, — отец ласково взъерошил волосы на его голове и Серёжа довольно зажмурился. — Но мне помогало знание, что я — Разумовский. Потому что Разумовские всегда получают то, что хотят. Серёжа моргнул и снова обнаружил себя во взрослом теле. Кухня, солнечный свет, папа — это всё оставалось перед его глазами, но теперь походило на фильм, включённый на паузу. Он протянул руку и осторожно дотронулся до отцовских волос. Но наткнулся на пустоту. Белую, со звуком капающей воды и лёгкой туманной дымкой. И не было вокруг ни отца, ни кухни. Ничего не было. Только он сам. А ещё — ровное тепло в центре груди, пробивающееся наружу золотом и киноварью. И знание. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Ингрид была счастлива. С ним. Чтобы они оба были счастливыми и свободными. А это значит — именно так и будет. Потому что Разумовские всегда получают то, что хотят. *** Следующие дни похожи на затянувшийся ночной кошмар. Не то чтобы Серёжа тешил себя иллюзией, что будет просто. Наоборот. Но, как оказалось существует громадная разница между пониманием, что будет сложно и встречей с этим самым «сложно» лицом к лицу. Потому что Ингрид практически не вставала с кровати. Она почти всё время спала, а когда не спала — просто лежала, равнодушно глядя на потолок, лишь иногда поднимаясь на ноги, чтобы подобно сомнабуле бродить по квартире. Это было даже хуже, чем прошлым летом, потому что тогда она полноценно функционировала. Пыталась найти работу. Злилась. Говорила. Они вообще тогда много говорили. Неуклюже, неловко и, на самом деле, нихера не по существу. Не о важном. То есть, о важном, но без сути. Без глубины. Отчасти — теперь он понимал это, — Серёжа сам был в этом виноват: он никогда не умел как следует общаться с людьми, а после произошедшего в башне наружу то и дело лезла едкая, колкая желчь, маскирующаяся под остроумие. А может быть дело было не в происшествии. Может быть дело было в том, что сил следить за словами и интонациями просто не было. Да, потом, в какой-то момент у него снова начало получаться. Но сколько из сказанного ранее превратилось в кирпичики стены, выросшей между ними меньше, чем за год? Стены, которую они только-только начали преодолевать. И вот теперь… Самым пугающим было то, что она молчала. И ещё — пустые, абсолютно безжизненные глаза. Словно она была не совсем здесь. Словно она была где угодно — но не здесь. Не в этой квартире. Не на этой кровати. И кроме того, она (опять) перестала есть и после того, как поставленная на прикроватную тумбочку тарелка осталась нетронутой третий раз, пришлось учиться кормлению с ложечки, потому что слова окончательно перестали работать: она как будто не слышала. Как будто не до конца осознавала, где находится. Серёжа даже позвонил Яшиной — за советом (в конце концов, своим собственным прогрессом в лечении психики он был обязан именно ей), но получил рекомендацию отвезти Ингрид в клинику и, недослушав, бросил трубку. Понимал умом, что совет правильный, но не мог заставить себя ему последовать. Ингрид никогда не простит ему, если он закроет её в психушке. Или простит? При условии, что ей помогут, а не превратят в безвольный овощ. А он сам? Он сам сможет себя простить, если упустит единственную возможность помочь ей? Никогда. При условии, что в российских психушках действительно способны помочь, хотя Ингрид, очевидно, в это не верила. Она же — Серёжа вспомнил это совершенно отчётливо, — предупреждала его в самом начале знакомства. Как она тогда сказала? Никогда не попадай в тюрьму. Ни в тюрьму, ни в психушку. Лучше убейся. Но тогда почему Яшина отправляет её туда? Мстит за неоправданные ожидания? Да нет, глупости. Она же нормальная. И она привязана к Ингрид, она искренне беспокоится о ней, хоть и старается всеми силами это скрыть. А может быть она вообще имела ввиду другое? Или знает какое-то особенное заведение «для своих»? Может быть… Серёжа почти дозревает до того, чтобы перезвонить главе спецслужбы, но судьба оказывается милостива. Ингрид выходит из спальни во второй половине черт его знает какого по счету дня (в какой-то момент Серёжа перестал следить за временем, погрузившись в отливку свечей — хобби, заведенное по совету психотерапевтки, — чтобы отвлечься). Молча садится рядом. Утыкается головой в плечо. Шепчет что-то похожее на «спасибо», хотя уверенности в этом у Разумовского нет — облегчение бьёт в голову подобно пуле, лишая возможности расслышать чётко. Ему хочется сказать ей так много всего, что нет ни малейшего понимания с чего начать. Сообщить, что беспокоился? Что места себе не находил всё это время? Что любит её? Но ведь она и так это знает. К тому же, любая из этих фраз будет в первую очередь про него. Серёжа ощущает это неправильным, а потому говорит лишь: — Тебе нужно в душ. Ингрид кивает и послушно поднимается на ноги, даже не пытаясь спорить. Разумовский провожает её взглядом и, на долю секунды, прячет лицо в ладонях: в глаза, по ощущениям, как будто насыпали песка, а голова ощущается невероятно тяжёлой. Это не страшно. Подобное часто случалось, когда они с Ингрид ещё не встретились. Самым главным было не отвлекаться. Не позволять себе сосредоточиться на ощущениях. Поэтому он заставляет себя довысвободить из молдов готовую партию свечей и, поднявшись на ноги, решительно распахивает окна, обрамлённые «антикошкой» — чтобы извести запах застоялого пота и стоячего воздуха. Надо же, а он и не заметил, как она появилась, эта вонь. В том числе и от него, словно он не переодевался уже… Неделю? Две? Месяц? Разумовский понятия не имел, сколько времени назад они переступили порог этой квартиры в последний раз. Впрочем, его это не волновало. Гораздо важнее было смыть с себя грязь, вскипятить чай и начать готовить еду для Ингрид, сверившись со списком реабилитационной диеты — скорее машинально, чем из необходимости: за это время Серёжа успел заучить его наизусть. Но в итоге душ занимает гораздо больше запланированных пяти минут: бьющие с потолка кабины струи создают ощущение невесомости, а пар от горячей воды размывает ощущение пространства. Это вызывает дезориентацию и Серёже требуется некоторое время на то, чтобы сообразить, где он находится. Поэтому, когда он наконец-то заходит в кухню, Ингрид уже находится там. Она разливает чай по чашкам и выглядит так, словно начинает просыпаться от долгого и тяжёлого сна. — Я сделала тебе омлет, — говорит она и только после этого Серёжа замечает на столешнице пустые скорлупки из-под яиц. — Должно быть съедобно. Наверное. Я давно не готовила. Серёжа в ответ на её слова только улыбается и шагает вперёд. И ещё. И ещё. От порога кухни до неё — ровно семь шагов, а затем он наконец-то прижимает её к себе, зарываясь пальцами в мокрые тёмные кудряшки. От неё пахнет цветущими клëнами. Запах, которым нельзя надышаться. Сладкий, пряный, дополненный лёгкими нотками воды, лаванды и его собственного одеколона — от халата из его же коллекции. Белого с многочисленными глазами. В любое другое время у Серёжи от такого сочетания снесло бы крышу, но сейчас хотелось просто стоять, прикрыв глаза и ощущать фантомное покачивание, напоминающие лёгкие волны на поверхности Финского залива. Но расслабляться рано. Ингрид только-только начала приходить в себя. Она еще совсем недавно находилась в анабиозе. Ей нужно набраться сил и окрепнуть. Отвлечься от того, что произошло. Восстановить здоровье… — Я сделаю тебе салат. — Серёжа нехотя отстранился и полез в холодильник — за овощами. — И очень тебя прошу, не спорь. Лучше помоги. Ингрид демонстративно вздохнула, но ничего не сказала, только выключила плиту и полезла в сушилку — за тарелками. — Может, хотя бы без моркови? — С морковью. — Серёжа не удержался от улыбки, подумав, что мама наверное ощущала себя также, когда он отказывался от голубцов — из-за капусты. — Там витамины. Ингрид скривилась, но развивать спор не стала. — Я всё ещё думаю о том, что ты сказал, — задумчиво сообщила она пару минут спустя, сосредоточенно отскребая прилипшие ко дну сковородки куски омлета. — Про то, что нужно попробовать жить вопреки. Назло. Честно говоря… — Что я сказал? — ножик соскочил с моркови и Серёжа едва удержал рвущееся наружу ругательство, глядя на задорно потекшую по пальцу струйку крови. — Посоветовал жить назло, — судя по тону, Ингрид пребывала в недоумении, удивлённая его ответом. — Сказал, что если я опущу руки, то это будет значить, что мои враги победили. Что я сама отдала им эту победу. Не помню, думала ли я когда-нибудь о злости, как о ресурсе, но… Ты прав. Это действительно мотивация. — Рад, — в любое другое время её слова вызвали бы у него смесь из смущения и удовлетворения, но единственное, что получалось чувствовать сейчас — ледяной, парализующий страх, поднимающийся изнутри. Потому что Птица перехватил контроль над телом и разумом, а он даже не заметил. Совсем как раньше. Но Ингрид об этом знать не стоило. Не после того, как альтер довёл её до инфаркта. — Что получилось помочь. Я беспокоился. — Всё хорошо? Она всегда была очень внимательной и проницательной, его валькирия. — Да. Просто порезался. — Серёжа повернулся и продемонстрировал ей палец, продолжавший кровоточить. — Это фигня. До свадьбы заживёт. Фраза получилась двусмысленной. Ингрид нахмурилась, но кивнула, поднимаясь с кресла. — Сейчас принесу перекись. — Я справлюсь, спасибо, — на самом деле мерзкая ноющая боль помогала зафиксироваться в происходящем — качка на невидимых волнах никуда не делась. Она то слабела, то становилась сильнее, но говорить об этом Ингрид он не планировал. — Но переодеться тебе не помешало бы. Вдруг простудишься. — А мне показалось, что тебе нравится мой внешний вид. — Майор в отставке подпустила в голос лукавства. — Нравится, — отрицать очевидное было глупо. — Но сейчас есть вещи и поважнее. Например — спровадить её на время, потому что… — Эй, Птиц. Серёжа не был уверен, как именно это работает, но намеревался по полной использовать то короткое время, на которое он остался один. — Птиц? Если только собственный альтер не отправит его в игнор. — Птица, мать твою. Иди сюда! — И было бы ради чего орать. Серёжа закатил глаза и повернулся. Птица сидел на столешнице и выглядел крайне довольным самим собой. — Какого чёрта ты вытворяешь? — И это — вся твоя благодарность? Мне казалось, ты хотел, чтобы она пришла в себя. Злость всегда отлично работала. Ты помнишь? Серёжа не помнил. Не хотел вспоминать. Его совести и Чумного доктора хватало, за глаза. — Ты меня не предупредил! Это моё тело! — Наше тело. Я всё ещё часть тебя. К тому же, ты был не совсем вменяем. Такое бывает, если люди забывают, что еда и сон — это жизненная необходимость. — Ты что, нотации мне собрался читать? — Вообще-то изначально Серёжа собирался спросить, что именно Птица имеет ввиду под «не совсем вменяем», ибо помнил только процесс создания свечей, и был очень благодарен психотерапевтке за совет завести рукотворное хобби, потому что это здорово отвлекало. Серёжа сразу после той консультации купил тридцать килограммов воска в комплекте с мотками фитилей и россыпью молдов — чтобы экспериментировать с формами; да руки никак не доходили. И вот теперь… Это оказалось не так уж сложно — заливать в молды растопленный в кастрюлях воск, партия за партией, а потом закреплять фитиль (ладно, с этим пришлось чуть повозиться прежде, чем начало получаться) и оставлять до поры до времени — затвердевать (здесь тоже пришлось слегка поэкспериментировать, прежде чем он понял, как правильно это делать), одновременно приступая к новой партии. И еще. И ещё. Чтобы было больше. Больше. Больше. …Когда-то, на первом курсе, его случайно занесло на вечернее богослужение. Он почти не помнил самой церемонии, но помнил горящие в полутьме огоньки свечей — больших и маленьких, толстых и тонких. От некоторых вился вверх чёрный, коптящий дым. По некоторым стекали прозрачные восковые слезы. И это было… Восхитительно. Словно именно огонь был настоящим божеством этого храма, а вовсе не единая в трёх лицах сущность, равнодушная ко всему. Серёжа попытался было повторить подобное в общежитии, но комендантша его спалила, и приказала выбросить все, абсолютно все свечи. Пришлось подчиниться: угроза выселения из комнаты в никуда оказалась действенной. Но теперь… Но прежде, чем он успел ответить хотя бы что-то, Птица исчез, оставив после себя только несколько чёрных перьев, почти сразу растаявших. Ровно в момент, когда Ингрид вернулась в кухню. — Ты там свечное производство грабанул, да? — Да нет, — Серёжа подавил внезапно подступивший зевок и недоуменно посмотрел на неё. — С чего ты взяла? — Там свечи. Везде. Разные. — Она выглядела невероятно растерянной. — Нахера? — Я же обещал, что у нас будет нормальное свидание, — это было правдой. Обещал. И очень хотел, чтобы всё прошло идеально, хотя идей как именно это сделать, не было. Не вести же её и в самом деле в Воскресенский Смольный собор. Хотя… — Вот, готовлюсь. Представь: ты заходишь в квартиру, а может быть еще куда-нибудь, а они горят. Может быть даже образуют путь, по которому нужно будет пройти, а потом… — А потом? — растерянность в её взгляде сменилась удивлением и еще чем-то нечитаемым. Голос дрогнул. Сережа не был уверен: в данном, контексте это хорошо, или наоборот плохо? — А потом сюрприз. Не знаю пока какой, но тебе понравится. Пиздец, до этого ошивавшийся где-то в комнатах, просеменил на кухню с мышью в пасти и требовательным мрмяканьем. — Знаешь, — Ингрид проигнорировала появление «пушистого пидора». В этом было что-то неправильное. — Временами мне до сих пор кажется, что тебя на самом деле не существует. Серёжа поспешно прикусил язык, чтобы не брякнуть пришедшую в голову шутку про прогрессирующие галлюцинации: может быть она и разрядила бы атмосферу, но явно не стала бы удачным продолжением разговора. Но и что ответить помимо шутки — тоже не знал. Поэтому просто молчал и смотрел на неё, ожидая следующей реплики. Ингрид тоже молчала, не отводя глаз. Тишина нарушалась лишь вяканьем разговаривающего с мышью Пиздеца и, почему-то, капаньем воды из крана. Словно стоп-кадр из какого-то арт-хауса. Слишком странно. Слишком нелогично. Слишком пронзительно. Словно окружающий мир растворился и осталась только странная белая пустота, приходящая во снах. Словно они — лишь две крохотные точки в бесконечном ничто и стоит только пошевелиться, как невидимая опора разлетится на мириады осколков, обрекая на падение в изначальную бездну, прохладную и светлую, на веки вечные. Словно вокруг — вакуум космической бесконечности. Кота больше не было слышно. Ничего больше не было не слышно кроме стука, с которым сердце продолжало сокращаться и расширяться, качая кровь. Сережа не был уверен, чье именно. Его? Её? А может быть теперь, здесь, сейчас, у них одно сердце на двоих? Или дыхание. Совсем как в песне. Сережа не помнил её названия, не помнил, где именно её слышал. Помнил только строчку про одно дыхание на двоих, которую всегда считал слащавой и бессмысленной метафорой. До нынешнего момента. А потом, вдруг, подобно кузнечному молоту, раздался телефонный звонок и хрупкая невесомость бездны взорвалась облаками стеклянной пыли, сжимая, формируя, выталкивая обратно. Сережа сделал непроизвольный глубокий вдох, машинально ухватился руками за ближайшую опору (ею оказалась спинка кресла) чтобы не упасть. Он чувствовал себя так, словно вынырнул на поверхность из морской глубины. Чувствовал, как ноет так и не обработанный палец. Чувствовал, как засыхающая кровь стягивает кожу. Чувствовал прохладную теплоту женских рук у себя на плечах — кажется, Ингрид решила, что ему стало плохо. Но ответить не мог. У него не было на это сил. Он чувствовал сладко-пряный запах цветущих кленов и никак не мог надышаться. Телефон продолжал звонить. Сережа сделал последний глубокий вдох и, более-менее закрепившись в реальном мире, протянул руку за трубкой. Звонила Крестовская. Ему понадобилось пятнадцать секунд, чтобы осознать это. Он помнил, что велел ей выйти на связь через неделю, но снова поймал себя на том, что понятия не имеет, сколько времени прошло с имитации покушения. Неделя? Половина недели? Месяц? Оказалось, как раз неделя, хотя и ощущалось как целая вечность. Как бы там ни было, развивать беседу не хотелось, а потому, едва получив согласие на озвученное ранее предложение, Разумовский перенаправил ее к Стекольникову, за инструкциями. — Кто это был? — Да так, — Сережа со вздохом плюхнулся в ближайшее кресло и спрятал лицо в ладонях. Он чувствовал себя так, словно весь день таскал тяжелые камни. — Минус одна головная боль. Минус одна угроза. Плюс одна корреспондентка в новостном штате Пятого канала. Плюс один обязанный ему человек, который может пригодиться в дальнейшем. В общем и целом — вполне обоюдовыгодная сделка. И пусть сама теперь думает — ненавидеть ей его, или боготворить. — Расскажешь? — тёплые женские руки обвили его со спины. Серёжа издал невнятный звук и с довольным выдохом прижался щекой к рукаву её клетчатой рубашки, прикрыв глаза. — Она журналистка, — все-таки произнёс он спустя какое-то время: сознание плавало в ленивом теплом водовороте и утаивать что-либо от Ингрид Гром казалось ересью. — Ты видела её. В палате. Она проникла туда как медсестра. — О… — Ингрид прижалась подбородком к его макушке. — Это многое поясняет. — Например? — мгновение снова начало останавливаться. Водоворот сменялся тёплыми, ласковыми волнами. Серёже хотелось полностью отдаться этой невидимой воде и не думать ни о чем, но пока что он заставлял себя функционировать. — Поведенческие нюансы. — Голос Ингрид доносился как будто из-под воды. — Эй, да ты же спишь! — Вовсе нет! Я… — Не спорь. — Он ощутил тёплые женские пальцы у себя на щеке. — Пожалуйста. Сколько ты не спал? У него не было ответа. — Пойдём, — Ингрид решительно потянула его на себя и Серёжа усилием воли поднялся на ноги. — Тебе нужно прилечь. Не было и сил спорить. Серёжа позволил ей довести себя до кровати, подумав о том, что так и не успел поменять постельное бельё и теперь его вещи тоже в грязи, потому что микробы с больничной одежды вполне способны перекочевать на тело того, кто её носит. Нужно поменять. И переодеться. Он обязательно сделает это в ближайшие пару минут. Только немного полежит. Совсем чуть-чуть… Ингрид заботливо подоткнула ему одеяло и прилегла рядом, но этого Разумовский уже не почувствовал. Он заснул, как только его голова коснулась подушки. *** Когда Серёжа открыл глаза в следующий раз, спальню заливали проникающие через окно солнечные лучи. Ингрид лежала рядом, устроив голову у него на плече. Она ровно дышала, периодически вздрагивая во сне и Разумовский с трудом удержался от того, чтобы провести по женской щеке самыми кончиками пальцев. В мозгу скользнула было мысль, что нужно предложить ей посмотреть варианты квартир, но развивать или удерживать её не хотелось: в голове царила приятная пустота, а тело сковывала не до конца отсутпившая сонливость. Слишком редкие ощущения, чтобы бросаться в омут бурной деятельности сразу после пробуждения. Тем более, когда с одной стороны от него спала любимая женщина, а с другой, прямо на подушке, прижавшись тушкой к его щеке, мурчал в полудреме Пиздец, свернувшийся клубочком. Серёжа улыбнулся и снова прикрыл глаза, но момент, когда можно было заснуть обратно, был упущен. Мозг постепенно запускался, требуя деятельности. Пришлось протянуть руку в сторону тумбочки — за телефоном. Потревоженный случайным прикосновением кот зачмокал во сне и перевернулся, явив миру белоснежный пузень. Экранные часы показывали час дня. В уведомлениях светилась пугающе-огромная куча пропущенных вызовов, уведомлений из мессенджеров и электронных писем; но возиться с ними желания не было. Но и не возиться пока что было нельзя, поэтому Серёжа с тяжёлым вздохом нажал на иконку почты: всё равно он не мог никому перезвонить, потому что разговоры обязательно разбудят Ингрид. Следующие несколько часов проходят в рабочей запаре: да, он бессовестно сгрузил большую часть своих обязанностей на плечи бывшего мужа Лето, но всё ещё оставались моменты, которые отказывались решаться без его непосредственного участия. Много моментов. Это бесит невероятно, в том числе и потому, что полчаса спустя начинают болеть глаза. Приходится то и дело откладывать смартфон в сторону и зажмуриваться — чтобы хоть как-то снизить нагрузку. Пиздец за это время перемещается куда-то в другую комнату, а вот Ингрид так и не просыпается. Это вызывает лёгкое чувство тревоги, потому что если она снова погрузится в анабиоз… Тишину спальни разрывает звонок. Елена. Её вызовы тоже были в неотвеченных, поэтому Серёжа принимает звонок, осторожно выползая из кровати — стоило только отвлечься от работы, как дремавшее до сих пор чувство голода подняло голову. Но разговор завершается прежде, чем он успевает дойти до кухни: Елена лишь спрашивает дома ли он, а затем непререкаемым тоном оповещает, что скоро будет. Серёжа машинально кивает, но потом вспоминает, что его не видно и соглашается: да, общаться с кем либо кроме Ингрид желания нет, как и ресурсов, но Елена слишком важна. Он успевает пару раз куснуть от недорезанной вчера моркови, когда из коридора доносится громкая домофонная трель. Серёжа раздражённо вздыхает и спешит запустить гостью, на ходу закидывая в себя (нещадно подгоревший) омлет, тарелку с которым Ингрид так и оставила на столе. Прямо рукой, совсем как Олег, Ингрид, варвар. Пальцы мгновенно покрывает маслянистая жижа, приходится наскоро обтереть их об спортивки перед тем, как хвататься за домофонную трубку. Докатился. После того, как Елена зашла в парадную, оставшиеся минуты начинают лететь как сумасшедшие. Серёжа наскоро заглатывает омлет и бросается на кухню — навести хоть подобие порядка, но спотыкается о собственную штанину и летит на пол. Тарелка разлетается на острые керамические куски. Они усеивают коридор, отлетают на кухню, остатки масла вытекают на ламинат противным жирным пятном. Серёжа тяжело вздыхает, морщится непроизвольно (он упал плашмя и теперь грудная клетка противно ныла) и идёт на кухню — за губкой и сигаретами. Осколки можно собрать и позже, самое главное — оттереть пол. И покурить. То ли чтобы убрать раздражение — из-за тарелки, то ли чтобы заглушить неожиданно поднявшееся волнение: последний раз они с Еленой общались через созвон в мессенджере, когда Соня нелегально проникла к нему в палату. Ему не хватало Прокопенко. Обоих. Не хватало визитов в старую, но пропитанную уютом квартиру и на дачу, затерянную в Ленобласти. Не хватало сеансов готовки, посиделок на крыльце и разговоров. Не хватало запахов. Теплоты… Теперь конечно и на дачу, и в квартиру ему дорога заказана — генерал-полковник никогда не простит ему такой фамильярности. Пусть даже случайной, потому что это действительно случайно вырвалось. У него только один папа и никто, даже Фёдор Иванович, никогда не сможет его заменить. Просто… — Серёженька! Голос Елены выдергивает из мыслей. Серёжа тушит сигарету о ближайший крупный осколок и поспешно прячет в карман штанов — чтобы не спалиться. — Я здесь. Думает о том, что эту битву он, кажется, проиграл. Что он, кажется, начинает понимать Ингрид, у которой никак не получается бросить. Что раньше ему вполне хватало одной сигареты раз в три-семь месяцев, а теперь… Серёжа морщится недовольно (Ингрид не станет легче, если он начнёт курить на постоянной основе) и поднимается на ноги. Как раз вовремя — Елена появляется из-за угла, на ходу распахивая объятия. На ней широкие чёрные штаны из лёгкого шёлка, её любимая блузка — синяя с цветочным принтом, и тёмная, чуть потертая от времени джинсовая куртка. Светлые волосы она собрала в строгую, но всё равно растрепавшуюся причёску что придавало ей вид самую малость заливхастский. — Была неподалёку, подумала — дай зайду, — сообщила она, когда Разумовский загреб её к себе в объятия. — Ты не брал трубку целую неделю. Мы… Я привыкла, когда так поступает Ингрид. Не одобряю, но привыкла. Но ты… Серёжа залился краской. Да, у него была веская причина не отвечать на звонки, но сейчас это ощущалось не более чем отговоркой. У него ведь было время ответить. Перезвонить. Может быть, ему даже было бы легче, вызовись Елена помочь с уходом за Ингрид (а она бы вызвалась, он в этом не сомневался). Но он предпочёл проигнорировать, закопавшись в свечи (в те моменты это казалось жизненно важным, но теперь такой уверенности не было). Выпал из жизни на целую неделю. Заставил близкого человека переживать… — Я просто… Не подумал. Мне очень жаль. — Худшее извинение было невозможно придумать, но слова, как назло, отказывались подбираться. — Ингрид неважно чувствует себя после больницы. Она просто сбежала, и… Всё как-то так завертелось… Серёжа даже не помнил, оповестил ли он врачей, что знает, где находится беглая пациентка. — Что-ж, по крайней мере, — Елена отстранилась и усмехнулась, но усмешка получилась печальной и самую малость задумчивой, — в этот раз она сбежала не на работу. Честно говоря, — женщина недовольно поджала губы и присела на корточки, чтобы собрать осколки, решительно отмахнувшись от попыток Серёжи протестовать, — я очень тепло относилась к её родителям. Они были хорошими людьми и настоящими профи своего дела. Но иногда я думаю о том, что им не стоило рожать ребёнка. Но разумеется я тебе об этом не говорила. Сережа ничего не ответил, только пожал плечами. Он почти ничего не знал о родителях Ингрид Гром. Да, у них хранились фотографии, перевезённые из её старой квартиры перед ремонтом, но она никогда их не пересматривала. И вообще не поднимала эту тему — разве только изредка, мимоходом. — Знаешь, я совсем забыла. — Елена легонько хлопнула себя по лбу. — Можешь спуститься вниз? Я пока в лифте ехала, мне курьер отписался. Он стоит у ворот ЖК. Я там заказала кое-что важное, но сам знаешь, здесь драконова пропускная система. Забери у него посылку будь так добр. — Я могу позвонить… — Нет-нет, — Елена замахала руками. — Будет гораздо проще, если ты спустишься. Тем более ты бледен как спирохета, так что немного свежего воздуха не будет лишним. — Но Ингрид… — Я посижу с ней. К тому же, это быстро. Ну спустись, милый. Пожалуйста. Пожалей мои старые больные ноги. Серёжа поднял руки вверх, демонстрируя капитуляцию и отправился в прихожую, чтобы натянуть кеды. Он не мог отделаться от ощущения, что Елена лукавит или как минимум недоговаривает, но отказать ей не мог. Да и не хотел. Тем более, что не помешало бы забежать в магазин, пока есть возможность, — за сигаретами. … Улица встретила его терпко-сладким запахом чубушника, перемешанного с ароматом цветущей липы, высаженной возле внутренней детской площадки. На самой площадке, несмотря на хорошую погоду, детей не было. Только лысый мужчина, при ближайшем рассмотрении оказавшийся его новым знакомым по последнему визиту в детдом, катался на карусели с видом крайне умиротворенным. Неподалёку от него, к ярко-красной лавочке, был привязан огромный чёрный пёс. — Сергей Викторович! — мужчина заметил его и махнул рукой, привлекая внимание. Серёжа, как раз дошедший до выхода из ЖК, махнул в ответ и остановился, ожидая пока знакомый, имя и фамилия которого упорно ускользали из памяти, отвяжет собаку и приблизится. — Добрый день, — настроения общаться особо не было, но и отмахиваться от соседа не хотелось — из-за маминой диссертации. — Взяли отгул в университете? Единственное, что получилось вспомнить из разговора на берегу залива — то, что собеседник заведовал кафедрой общей и клинической психологии в университете Павлова. — Да. — Профессор запрокинул голову к небу, подставляя лицо солнечным лучам. — Заканчиваю приготовления к важнейшей встрече. Вы и сами наверняка знаете, как порой мешает вся эта рабочая суета. Серёжа кивнул. Он прекрасно помнил, как раздражался от того, что не может связаться с Ингрид из-за важной для Vmeste конференции. Как работа не давала им видеться по-нормальному. Как… Собака широко зевнула, демонстрируя наполненную клыками пасть. Разумовский совершенно не разбирался в породах и разновидностях, но животных любил, а потому осторожно протянул руку и не встретив возражений, погладил пса между ушами, невольно подумав о том, что никогда не хотел бы оказаться его добычей — эти белые острые зубы выглядели как потенциальное орудие смерти. — Кажется вы понравились Зевсу, — собеседник выглядел удивлённым. — Он хороший пёс. Я подобрал его на улице, ещё щенком. На нём был ошейник с именем и телефоном, но раз хозяева позволили себе потерять собаку, значит она им не так уж и нужна. С тех пор он не очень любит людей. А они его. Помнится, ваша очаровательная партнёрша здорово напугалась, когда мы случайно встретились с ней на улице. Серёже понадобилось пару секунд, чтобы понять, о чем идёт речь. Тот вечер, когда Ингрид решила, что видела Весельчака. Он и тогда не сомневался, что ей почудилось, но сейчас выдохнул окончательно. — Она просто… — откровенничать не хотелось, но совет от знающего человека, не помешал бы. Потому что учёная степень по психологии это серьёзно. — Решила, что вы маньяк. Ей не даёт покоя один… Один из них. Она почему-то уверена, что у неё с ним связь… — Ингрид Константиновна обладает весьма тонким чутьём. Серёжа прищурился, пытаясь подавить возникшее на ровном месте чувство тревоги. — Что вы имеете ввиду? — Разве вы со мной не согласны? — Тонкие губы мужчины тронула снисходительная усмешка. — Конечно. — Тревога улеглась также резко, как шевельнулась, потому что Профессор был прав. Ингрид действительно стала проблемой криминального мира не в последнюю очередь благодаря чуйке. — Тем более, недавно её уволили — из-за этого дурацкого инфаркта. Как по мне, это к лучшему, потому что больше не будет никаких трупов, грязи и риска для жизни. Но она очень переживает. — То есть, — на долю секунды взгляд собеседника как будто бы стал чуть более цепким, — в спецслужбе она больше не работает? Разумовский помотал головой, не удержавшись от вздоха. — Ей осталось сдать удостоверение. Честно говоря, я… беспокоюсь. Работа — самое важное и ценное в её жизни. А если она теперь не захочет жить? Что тогда делать? — Умереть. Серёжа открыл было рот, чтобы ответить, но так и не смог подобрать слова. Его как будто парализовало. Паника ударила в грудь подобно ледяной глыбе, и только опыт публичных выступлений помог удержать её под контролем. — Такова философия. — Профессор пожал плечами. От него исходило ощущение уверенности в себе и внутренней силы. Казалось, будто он говорит о погоде или ещё какой-то ерунде. — Не можешь что-то сделать — ищи помощника. Не можешь родить — ищи женщину. Не веришь — ищи Бога. Не можешь жить — умри. Не можешь умереть — ищи палача. — Калитка открылась с тихим щелчком, похожим на выстрел. — С Богом можно договориться, а с палачом — нет. Главное — не ошибиться. — С Богом? — Серёжа шагнул следом за собеседником, словно завороженный. Он почему-то чувствовал себя ребёнком, идущим за дудочкой Гамельнского крысолова, хотя конечно же подобное сравнение было глупостью. Его собеседник — уважаемый человек. Преподаватель, учёный с научной степенью. Он подобрал на улице потерявшегося щенка. Он прочитал диссертацию его матери. Он… Профессор обернулся. Их взгляды встретились и Разумовский почувствовал, как на него дохнуло что-то холодное и глубокое. Что-то знакомое. Какое-то невероятно важное осознание, не поддающееся формулировке, но витающее в воздухе. Стоит только протянуть пальцы… — С палачом. Профессор двинулся по улице неспешным шагом, поставив в разговоре жирную молчаливую точку. Серёжа почти набрался смелости его окликнуть — чтобы спросить, но воздух разрезал звук от клаксона мотоцикла и едва-едва оформившаяся мысль ласточкой вылетела из головы, оставляя взамен себя оглушительную пустоту. Пустоту, быстро сменившуюся ледяным, парализующим ужасом, потому что в двух шагах от него, возле старого, но крепенького «Иж-5 Юпитер» стоял Фёдор Иванович Прокопенко. — Ну привет, сынок. Серёжа залился краской. Ему было стыдно. Ему очень хотелось объяснить, что он не хотел, что он на самом деле так не думает, что… Но прежде, чем получилось выдавить из себя хотя бы что-то, генерал-полковник протянул ему запасной шлем. Серёжа попятился — Я… Я п-просто. Тут д-должен быть курьер, меня попросили… Ваша жена… Она… Я, н-наверное пойду… — Стоять! Я твой курьер. — Фёдор Иванович шагнул вперёд и сунул шлем ему в руки. — Да не трястись ты так, я не кусаюсь. Ты же не размазня. Размазня. Серёжа чувствовал себя так, словно ему выдали оплеуху. Паника исчезла, приведя на своё место равнодушие и пустоту. Совсем как тогда, когда Ингрид вернулась домой после больницы. — Мне жаль, что всё так получилось. Я понимаю, что вы не… — Садись, — Фёдор Иванович перекинул ногу через раму машины и постучал ладонью по второму сиденью. — Эта недосказанность меня достала. Нам с тобою нужно поговорить. — Именно это я и пытаюсь сделать, если вы не заметили. — Серёжа не собирался грубить, но ощущение, что его извинение просто не услышали, не заметили, проигнорировали совсем как Волков раздражало неимоверно. — К тому же я не могу уехать. Ингрид… — С ней Ленок. Садись. Иначе клянусь, я одену на тебя браслеты и запихну в камеру до тех пор, пока твое ишачье упрямство не иссякнет. Журналисты как раз успеют построить кучу домыслов, а Ингрид — известись от переживаний. — Надену. — Серёжа и смерил мужа Елены мрачным взглядом. Понимал, что это выглядит глупо, но ничего не мог с собой поделать, потому что обида на проигнорированное извинение никак не желала проходить. — Надеть одежду, одеть Надежду. Есть такое правило. Прокопенко закатил глаза и выразительно кивнул на заднее сиденье ИЖа. Пришлось подчиняться. Серёжа демонстративно вздохнул и, надев на себя шлем, перекинул ногу через раму мотоцикла. В голову почему-то лезла растрёпанная причёска Елены, а ещё — один из шрамов Ингрид. Тот, который выглядел так, словно руку пришлось пришивать обратно к телу. Вела преследование на мотоцикле, занесло. — Молодец, — в голосе Прокопенко скользнули тёплые ноты. — А теперь держись. *** Кинематограф воспевал езду на мотоцикле как квинтэссенцию романтики и свободы. Но в жизни (как и всегда) всё оказалось далеко не так однозначно. Отсутствие контроля и защиты, необходимость вжиматься в чужую спину, большая скорость и лавирование между автомобилями вызывали парализующий ужас и желание оказаться как можно дальше отсюда. И тем не менее, Серёжа не мог сказать, что ему не нравилось. Он с удовольствием прокатился бы самостоятельно, за рулём. Без второго пассажира. За городом. В три раза медленнее — чтобы не убиться. И, абсолютно точно, без музыки; потому что песня про столкновение мотоциклистов со смертельным исходом, совершенно не вдохновляла. Скорее наоборот. Но когда Фёдор Иванович наконец-то паркуется в одном из многочисленных питерских переулков (нагло воспользовавшись для этого служебным удостоверением) и настает время стянуть шлем, старается держать лицо. — С ветерком прокатились, а? — Да. — Сережа чувствует легкую тошноту и предательскую дрожь в коленях, но страх стать объектом насмешек или, что еще хуже, разочарования, слишком силен. — Это было… мощно. Просто незабываемо. — Я знал, что тебе понравится. Тяжелая мужская рука от души хлопнула его по плечу и Разумовский поспешно повернул голову в сторону, сделав вид, что внимательно изучает адресную табличку на стене соседнего дома — чтобы скрыть недовольную гримасу. Потому что именно так делал Олег. Сильно. Внезапно. Больно. Искренне стремясь выразить одобрение и поддержку, но на самом деле не вызывая ничего, кроме раздражения. Может быть, если бы он высказывал свое недовольство Олегу тогда, они не поссорились бы сейчас? Не то чтобы Сережу теперь это волновало, потому что их дружба осталась в прошлом, но… — Но особо радостным ты не выглядишь. Переулок назывался «Крапивный», а генерал Прокопенко всегда был чересчур проницательным. Это раздражало. Не так сильно, как непонимание происходящего, но раздражало. — Для чего мы здесь? — Сейчас увидишь. Они наконец-то вышли из переулка и теперь Сережа узнавал местность. Вправо и влево от них, поблескивая стеклами будущих элитных зданий в окружении хризолитово-зеленых древесных крон, растянулась Аптекарская набережная, обрамляющая гранитом левый берег Большой Невки. Вдалеке, подобно легендарной Вавилонской Башне, возвышалась молчаливым укором громада Vmeste. Сережа с трудом подавил усмешку. Несколько часов назад он получил намек от Совета Директоров, что такими темпами фирме понадобится более старательный руководитель, но особого ужаса не испытывал. Как и волнения. Во-первых, у него уже был план. Не самый продуманный и четкий, но был. Во-вторых, имелись более важные поводы для беспокойства. А деньги… Деньги всегда можно заработать. Тем более, что у него были резервы. Ведь если распродать те же автомобили… Или особняк… — Мародерский мост. Голос Федора Ивановича заглушался снующими туда-сюда машинами, но все равно выдернул из раздумий. — Гренадерский. — Не то что бы Сереже нравилось быть душнилой, но коверканья названий он терпеть не собирался. — Нет такого названия — «Мародерский». — Не нуди — Они наконец-то перешли дорогу и теперь неспешным шагом приближались к перекинутому через Невку хребту моста. Сережа не очень понимал зачем. Гренадерский мост был автодорожным. Да, там имелись узенькие дорожки для пешеходов, желающих перебраться с Выборгской стороны на Аптекарский остров и обратно, но… — Мы так его называли с Костей. Это мой лучший друг. Названный брат. Даже после смерти. Смерть ведь не повод переставать считать человека братом, правда? Сережа пожал плечами. Он не знал, что ответить. Разве что «вам повезло, что ваш названный брат умер и законсервировал воспоминания о себе как идиллические». Но это не то, что можно было сказать. Федор Иванович не понял бы. Сережа и сам до конца не понимал. Он ведь не хотел, чтобы Олег умер. Он ведь не хотел?.. — Мы работали вместе. — А возможно вопрос был риторическим и ответ был не нужен вовсе. — И порой, после работы, приезжали сюда. Сидели, смотрели на воду и ели замороженные пельмени. Кстати, вот. — Федор Иванович порылся в кармане куртки и извлек наружу пакетик с комом теста, при ближайшем рассмотрении оказавшемся подтаявшими пельменями. — Будешь? Первым побуждением Разумовского было отшатнуться и отказаться. Потому что кто вообще в здравом уме жрет сырые пельмени? Это ведь инфекции. Антисанитария… Но в голосе собеседника было что-то, что заставило его мысленно скривиться и протянуть руку к пакету. Сырой пельмень оказался влажным и мягким на ощупь. Сережа крутил его в руках, но чувствовал приступ тошноты каждый раз, когда пытался заставить себя откусить кусочек. — Костя очень переживал, что Ингрид так и останется одна. Мы ведь с Леной не вечные, а с людьми у этой девочки всегда не ладилось. — При чем тут Ингрид? — не то чтобы у Сережи отсутствовали догадки. Но подтверждение не помешало бы. — Костя Гром. Мой лучший друг и отец Ингрид. Они остановились на середине моста и облокотились на металлические перила. Сережа воспользовался ситуацией и как можно незаметнее уронил пельмень в реку. При всей симпатии к Прокопенко, переступить через себя в этом моменте было выше его сил. — Федор Иванович. — А еще он никак не мог отделаться от ощущения подвоха в происходящем. — Вы ведь заговариваете мне зубы. Для чего? Прокопенко посмотрел на него так, словно получил удар поддых. Он открыл рот, чтобы ответить, но так и не смог ничего сказать. Или не захотел. — Вы заговорили об отце Ингрид, чтобы я заинтересовался и соскочил с темы? — Башня Vmeste нависала над ними подобно удавке, а вместе с этим нарастало и Сережино раздражение. — Или это такая подводка к теме, что Ингрид нужен кто-то другой и мне следует с ней расстаться? Так вот, вы просчитались, — неприятнее всего во всей этой ситуации саднило предательство Елены, которая не могла не знать о планах своего мужа. — Этого не будет. Оставаться и дальше на этом чертовом мосту не было никакого желания, поэтому Сережа стремительным шагом сорвался с места. В голову внезапно пришло, что в четырнадцати минутах ходьбы отсюда располагается Ботанический сад Петра Великого, а значит — ему нужно туда. Просто чтобы выдохнуть, освежить голову и заодно оценить — стоит вести Ингрид туда на свидание или нет. Прокопенко, кажется, что-то кричал ему в спину. Вроде как даже угрожал пистолетом. Сереже было плевать. Если Федор Иванович собирается начать войну против него, он ответит. Проглотит к чертям собачьим всё болезненное от разрыва отношений, всю свою симпатию. Активирует все свои связи. Обрушит к чертям все крыши Питера, если понадобится. Но ответит. Потому что никто не смеет становится между ним и Ингрид Гром. ...Воздух прорезал выстрел. Сережа вздрогнул, но заставил себя остаться невозмутимым: он нарочито лениво замедлился, остановившись только тогда, когда коснулся рукой нагретых на солнце перил. Выдохнул, помедлил немного — чисто чтобы позлить старого мента, — и, наконец-то, обернулся. Если уж и подчиняться приказам, то, по крайней мере, на своих собственных условиях. — Это было превышение полномочий. Статья двести восемьдесят шесть УК РФ. — Прозвучало гораздо злее, чем он рассчитывал, но Сереже было плевать. — Я на хорошем счету. Замнут. Никому нет дела. — Наше правосудие — самое неподкупное правосудие в мире? — Хватит! Федора Ивановича трясло от злости и Сережа чувствовал мрачное удовлетворение. Потому что вывести оппонента из душевного равновесия — половина победы. — Ты сейчас же перестанешь строить из себя непойми кого и послушаешь меня! — Вы мне не отец, чтобы я вас слушался. Мой папа умер. Их с мамой убил высокопоставленный мент и ему ничего за это не было. Потому что замяли. Потому что никому не было никакого дела. Прокопенко ничего не ответил, только со вздохом закрыл глаза. Он спал с лица и даже как будто стал физически меньше — то ли съежился, то ли сник. Сережа не знал. Не хотел об этом задумываться, чтобы не скатиться в сочувствие и симпатию. — Хорошо, — когда Федор Иванович снова посмотрел на него, его голос был тихим, но твердым. — Прости. Мне не стоило стрелять и говорить, что это замнут. Я просто вышел из себя. Я старый солдат и не умею вести откровенные разговоры. Хотел как лучше, а получилось… Давай попробуем начать с начала. Хорошо? — Ладно, — буркнул Сережа, пожимая протянутую руку. Теперь, когда приступ агрессии сошел на нет, он признавал, что немного перегнул палку. — Я тоже погорячился. — Выпить хочешь? Да, он хотел. Очень. Но… — Если только сок, — он ничем не сможет помочь Ингрид, если снова сорвется в алкоголизм, — томатный. С солью. Федор Иванович кивнул и махнул рукой, предлагая пройтись. Они окончательно спустились с моста и повернули налево — в противоположную сторону от кованой черной ограды Ботанического сада. Свернули с Петроградской набережной на улицу Рентгена и неспешно двинулись вперед, притормозив только рядом с домом 21, на внутреннем углу которого расположился подвальный круглосуточный магазин. Томатного сока не было, поэтому Сережа ограничился вишневым. Федор Иванович взял себе банку пива. Конечной точкой их «путешествия» оказалась сетевая забегаловка под названием «Городские пекарни», расположившаяся в доме 25. Федор Иванович вежливо кивнул задолбаной продавщице, приобрел несколько эклеров и, воспользовавшись отсутствием посетителей, расположился за самым дальним столиком. Сережа, подумав немного, заказал кофе. На двоих. Он не знал, какой именно кофе любит Федор Иванович, но рискнул остановиться на американо. Себе же выбрал латте, попросив добавить туда сироп с лавандовым вкусом — очевидно, что кофе за семьдесят рублей окажется дрянным, а лаванда могла хоть как-то исправить ситуацию. — Итак. Кофе за семьдесят рублей, на удивление, оказался не так уж плох, а висящий на стене кондиционер давал прохладу. — Итак. — Федор Иванович швыркнул американо, довольно крякнул и потянулся к банке с пивом. — Может ты объяснишь, почему с недавних пор все твои действия в мою сторону колеблются между избеганием и агрессией? Я привык к этому от Мышки… то есть, от Ингрид. Не в восторге конечно, но привык. Но ты… Почему? Что произошло? — Вы говорили с ней об этом? — отчасти Сереже действительно было интересно, отчасти он специально переводил разговор на другую тему — чтобы дать себе время на подумать. Он не знал, как объяснить свои действия так, чтобы они звучали нормально. — Отвечаешь вопросом на вопрос. — А вы — уходите от ответа. — Сережа откинулся на спинку стула. — У нас же обоюдосторонний разговор. Но если это допрос, я имею право позвонить адвокату. Вообще-то у него не было с собой телефона. Он оставил его в квартире — в полной уверенности, что сходит только до магазина и обратно. Он даже не переоделся в уличное, так и оставшись в серой футболке с отметкой, что занят занят битвой с драконами, и черных спортивках. Удобно, но рискованно — отсутствие максимально яркого шмота могло привлечь внимание к лицу, а быть узнанным совершенно не улыбалось. — Я не знаю, как к ней подойти, — очевидно Федор Иванович решил не продолжать противостояние и Сережа был ему благодарен. — Она всегда держалась особняком, но мы хорошо ладили. Я поддерживал ее как мог, всегда. А потом что-то случилось в прошлом году. Не знаю что. Она стала откровенно избегать меня. Я пытался поговорить, но она мастерски уходила от диалога. Каждый раз. И я решил плыть по течению. По своему угадал, потому что потом мы снова начали разговаривать. Но все равно не могу отделаться от ощущения, что что-то важное между нами так и осталось сломанным. Честно говоря, иногда я жалею, что у Громов не родился сын. С пацаном было бы гораздо легче найти контакт. Сережа подумал о том, что Ингрид была бы раздавлена таким откровением. Но сказал только: — Со мной вас это не остановило. Незнание как подойти. Федор Иванович молчал. Сережа одним глотком допил кофе и взялся за бутылочку сока. — Что касается меня, — тянуть с ответом дальше было невежливо. Он так и не придумал ничего внятного, а это значило — придется говорить как есть. — Я испугался. Не знаю, почему оно тогда вырвалось. К тому же, я подумал, что вы разозлитесь. Проще было оборвать контакт самому, чем выслушивать недовольство. — Знаешь, — пальцы генерала-полковника стиснули алюминиевую банку. Тишина пекарни разорвалась коротким металлическим треском. — У нас с Леной нет детей. Могли быть, но… Давняя история. Она попала под взрыв во время обстрела опг. В больнице сказали, что угрозы ребенку нет, но ошиблись. Выкидыш случился через три дня после выписки. Плод вышел неполностью, потребовалась чистка, врач сделал что-то не так… — его голос дрогнул. — С тех пор Лена не может иметь детей. В общем, мы были бы счастливы. Иметь такого сына как ты. Вишнёвый сок неожиданно показался горьким. Солнечное сплетение обожгло ударом невидимого кнута. Это была патовая ситуация: проигрыш, с какой из сторон не посмотри. Если дать ответ «да», то у него снова будут родители. Пусть даже приёмные. Но у него уже есть родители. Заиметь других — стать предателем памяти, которой он и без того слишком долго избегал. К тому же Ингрид могла обидеться: да, её отношения с Прокопенко сейчас были в сложном периоде, но он точно знал, что она любила их. Не говоря о том, что именно они значились её официальными опекунами после смерти родителей. Он бы точно оскорбился, появись у мамы с папой ещё кто-то кроме него — разумеется со стороны, потому что кровные братья и сестры это совсем другое. Если дать ответ «нет», то большинство проблем из ответа «да» исчезнут. Но будет больно. Всем заинтересованным сторонам. — Я… — Горло противно сдавило. Желание нанести себе хотя бы миллиметровый порез становилось всё более осязаемым. Можно даже не порез. Какое угодно повреждение. Главное — побольнее. Чтобы отпустило. Чтобы не думать. Не чувствовать… — У меня только одни родители. Вот и всё. Rubiconem transire. Alea est jacta. Это было больнее, чем ожидалось. Но, кажется, было правильным, потому что перспектива быть предателем совсем не радовала. Даже если Фёдор Иванович сейчас уйдёт… — Ну, — Прокопенко как-то сдавленно усмехнулся, — значит будешь зятем. Вы ведь собираетесь пожениться, да? — Если Ингрид согласится, — после разговора со Степановым Серёжа почти не сомневался, что согласится, но и торопить события не собирался. — Если не дура — согласится. Будь я на её месте — я бы ни секунды не сомневался. — Вы бы никогда не оказались на её месте. — Ответ вырвался прежде, чем Серёжа успел его осмыслить, хотя в целом со сказанным был согласен. — И мне не нравится, как вы о ней говорите. — Разумеется, он понимал что Фёдор Иванович просто пытается в поддержку. Но эта попытка звучала как непонимание и обесценивание всего, с чем майору Гром приходилось сталкиваться по долгу службы. И, наверняка не только ей, но и ему самому. За столько-то лет в системе… — Серёжа, — генерал-полковник укоризненно посмотрел на него. — Нельзя быть настолько вредным. — Можно. И я даже не начинал. Прокопенко демонстративно закатил глаза. Серёжа фыркнул. Но прежде, чем они успели сказать друг-другу ещё хоть что-то, из кармана генеральской куртки зазвучал гимн России. Фёдор Иванович поднял трубку, но сразу передал аппарат ему. Разумовский почему-то не сомневался, что это Ингрид, и оказался прав. Вот только услышанное совсем не радовало. Ей позвонил Степанов. Не смог дозвониться до него из-за оставленного дома телефона и набрал ей. Чтобы передала. Олег получил пять пуль в грудь, спасая свидетельницу под прикрытием из подпольной трансплантологии. Он жив, но в критическом состоянии. На пути в больницу. Возможно потребуется переливание. Ему здорово повезло, что Цветочек успела вовремя, ведь шестую пулю он бы мог и не пережить… Дальше Серёжа уже не слушал. Слова просто отказывались восприниматься Если ты будешь дружить со мной, у тебя будут неприятности. Мы теперь никогда друг друга не потеряем. Разве ты не видишь, Олег? Нашей прежней дружбы больше нет! Мы теперь — чужие друг другу люди. — …Серёжа, — голос Фёдора Ивановича доносится словно издалека. — Всё хорошо? Насколько сильно Ингрид дружила с Олегом во время службы? Насколько сильно по ней ударила эта новость? Нужен ли врач? А Лето? Они же точно дружили. Вынесет ли ее психика, если она потеряет еще одного близкого человека? А как быть с Юлей? А с Яшиной? А Олег? Где гарантия, что ему, простому оперативнику, окажут квалифицированную помощь? Где гарантия, что ему окажут помощь вовремя? Где гарантия, что… Смартфон вывалился из ослабевших пальцев, с глухим стуком рухнув на гладкую поверхность стола. — Мне нужно такси, — колени, как и руки, предательски тряслись, но, по крайней мере у него был кошелёк с банковскими картами. — Сейчас. Срочно.