Кодовое имя "Кобра"

Катя досмотрела до конца список и со злостью швырнула его на кровать. Потом резко открыла дверь и подняла лежащую на полу тарелку с бутербродами, с заботой сделанными Ириной. Угощение было мигом съедено, ведь от стресса и злости повышается аппетит, а у Кати сейчас он был просто волчий, а тарелка запущена в стену. Просто девушка была настолько зла, что бедной тарелке ничего не оставалось, как удариться об стену и с громким звоном разлететься на мелкие кусочки. Кате очень хотелось, чтобы вместо несчастной тарелки это был череп того, кто передал ей этот чертов архив. Или его создателя, или того, кто организовал попадание в него ее близких. Она заскрипела зубами от злости и бессилия. В двери раздался стук. Шатенка подошла и резко открыла. Перед ней стояла сердитая Ирина, уперев руки в бока. — Бутерброды съела? — строго спросила она. — Ну. — А тарелка где? — Ира глянула Кате через плечо, надеясь увидеть тарелку на столе. — Вон, — девушка указала головой в сторону угла, где лежали белые осколки. — Ты разбила мою любимую тарелку?! — всплеснула руками блондинка. — Да, ты!.. Ты! У меня даже слов нет! Никакого уважения к чужим вещам! Лицо Ирины скривилось в гримасе злости. Весь ее вид кричал о вопиющем негодовании. — Ага. У меня депрессия, а у тебя на уме только это несчастное блюдце, — хмыкнула Катя, окинув ее слегка презрительным взглядом. — Что опять случилось? — успокоилась опекунша. — А что это за черная папка? Блондинка с интересом осмотрела сей черный предмет. — А ты посмотри, — ответила девушка. — Хорошо. Раз разрешаешь. Ира быстро пролистывала файлы. Остановившись на Катиной фотографии, ее глаза расширились от удивления, смешанного с ужасом. Затем Ирина повернула голову в сторону шатенки, усмехнулась и продолжила листать. Одно фото заставило ее взгляд потускнеть. Она минуты три напряженно всматривалась в лицо человека, который ей когда-то был очень дорог, которого она любила всей душой и не смогла сдержать непрошеные слезы. Кате хотелось подойти к ней, обнять, поддержать, приободрить. Но она почему-то не посчитала нужным это сделать. В какое-то мгновение казалось, что в ее мозге отключились функции сочувствия и сострадания. Такие качества как: нежность, ласка, любовь словно на время вычеркнули из перечня заводских настроек. Блондинка утерла последнюю слезу ладонью и перелистнула страницу. Дальше она больше ни на ком не задерживалась. Пролистав всю эту ненавистную черную папку, Ирина с омерзением швырнула ее на пол. Несколько минут в комнате царила мертвая тишина. — Ты за этим ходила? — злобно спросила блондинка. — Да, — тихо пробормотала Катя, устроившись на подоконнике и безмятежно смотря на скромные фонарные огоньки этого крошечного городка. — Сделай так, чтобы этого здесь больше не было, — твердым голосом бросила опекунша и покинула комнату, даже забыв про свою любимую разбитую тарелку. — Бла-бла-бла, — безразлично передразнила девушка, высунув язык. Вот — наглядный пример того, о чем я говорила с Ириной. Эта папка — нитка между мной и моим прошлым. Передо мной стоит выбор: преступить ту тонкую грань, прозрачную стену, что я старательно возвожу между моим прошлым и настоящим, чтобы стремительно упасть в бездну или же не переступать черту и медленно увязать во тьму. Эти два пути отличаются лишь скоростью. Исход-то тот же. Там тьма и тут тьма. Выбора нет? Я не знаю. У меня нет ответа на этот вопрос. А есть вообще смысл выбирать? Какая разница, быстро или медленно? Я уже итак увязаю, нафига выбирать-то? Но для меня смысл есть. Месть… Я знаю, что это грех, что Бог сам потом накажет злодеев. Но я не хочу потом! Я хочу видеть, как они мучаются в предсмертной агонии, пытаясь отсрочить смерть. Я хочу лично всадить нож им живот или сделать контрольный выстрел в голову. Плевать на Бога! Я хочу сама видеть их смерть! Бога нет! Если бы он был, не дал бы Ивану умереть. Не дал бы погибнуть всей моей семье! Где Он был, когда Иван, корчась от боли, шептал последние слова?! Где Он был, когда убили Любу? Элизу? Всех остальных? Если такие хорошие люди умерли, значит Бога нет! Это всего лишь пустое людское поклонение. Люди собираются в бездушное слепое стадо, толпу, которой нужен лидер и свои идейные взгляды и мировоззрение, чтобы обрести «индивидуальность». Они не могут понять, что это — все равно, что гнаться за тенью. Гонишься за «индивидуальностью», надеясь отойти от «стада», а в итоге наоборот уподобляешься им. Это замкнутый круг, который некому прервать. Даже если я захочу, мне одной не разорвать эту круговую поруку. Да и на кой черт мне это? Мне хватает того, что я плыву против течения!.. Но… Так ли это? Я, наверное, скорее камень, загромождающий это течение. Я вообще теперь не знаю, кто я. Вдруг, я уже часть этого «стада»? Девушка прекрасно понимала, что последний вопрос был глупым. Она знала, что, да, она — часть этого «стада». Она уже давно плывет по течению, став «рабыней обстоятельств». Но Катя пока просто не желала это признать. Шатенка вышла из комнаты и направилась в сторону кухни. Там сидела Ирина и что-то плела из бисера, набор которого занял весь кухонный стол. — Что, другого места для плетения этих своих фенечек не нашла? — налив в стакан воды, спросила Катя. — Нет. Мне тут больше всего нравится, — ответила блондинка, не поднимая головы. — Что плетешь? — данный вопрос был задан скорее для приличия, чем ради интереса. — Когда закончу, увидишь. — А оно мне надо? — хмыкнула девочка, залпом выпив воду. — Ну и иди, откуда пришла, — парировала Ира, все также не поднимая головы. — Бла-бла-бла, зануда, — тихо пробормотала шатенка и вышла в коридор. Взглянув на настенные часы, девушка с досадой выругалась. Папка-то, папкой, но ведь школу-то еще никто не отменял. Прекрасно понимая, что, если она сейчас же не завалится спать, то завтра нет шанса выспаться, она вновь пошла в свою комнату. Катя пошарилась в шкафу и выудила оттуда небесно-голубую сорочку с синими ленточками-вставочками в горловине и рукавах. На груди была пришита милая и забавная аппликация в виде мордочки медвежонка «Tatty Teddy»: серая головка, голубой носик и серо-голубая заплатка у ушка. Эта головка медвежонка была аппликацией, которой первоначально не было на этом предмете одежды. Ее пришила Катина мама за день до смерти. Тринадцатилетняя девочка пришла домой, с трудом вставила ключ в замочную скважину и, еле перебирая «ватные» ноги, вползла на кухню, где у плиты стояла и увлеченно что-то готовила женщина со светло-каштановыми волосами. Пришедшая девочка устало плюхнулась на диван. — Привет, солнышко, — повернулась женщина, лучезарно улыбаясь. — Привет, мам, — устало отозвалась девочка. — Как дела в академии, дочка? — все еще улыбаясь, интересовалась мама. Ей было действительно важно, чем живет ее ребёнок. Оба ребенка. Просто один уже взрослый, ему не до мамы, а вторая лишь пыжится, изображая взрослую, все ещё являясь милой маленькой девочкой. И неважно, что она сотрудница элитного подразделения, выполняющая сложнейшие опасные для жизни задания, для мамы она все равно ее любимая маленькая Катюша. — Хорошо, — Катя улыбнулась в ответ. Настроение как-то само собой попозло вверх. Какая-то волшебная сила. Интересно, все мамы ею владеют? Или только Катина? — Ты же вчера получила благодарность за успешно выполненное задание, верно? — вкрадчиво спросила женщина. — Ну да, а что? — с подозрением спросила «солнышко» — У меня для тебя маленький сюрприз, — еще шире заулыбалась мама. — Уверена, тебе понравится! — А где он? — у Кати загорелись глаза. Сюрприз от мамочки. Это же так круто! — Ой, Катюш, он у тебя в комнате на кровати, иди посмотри, а то у меня пирог поспевает! — засуетилась мама, открывая духовку. Елена была очень хозяйственной женщиной и умело хранила домашний очаг. Когда приходишь домой к Саяновым начинаешь понимать, что же такое этот «домашний уют». Елена являлась олицетворением этого самого уюта. Катя прошла в сторону своей комнаты и в предвкушении открыла дверь. Через минуту из комнаты раздался громкий недовольный крик: «Мама! Что это?!» Девочка влетела в кухню с дикими воплями. В руках у нее был какой-то кусок голубой ткани. — Мама! Что это?! — охрипшим голосом спросила девочка, перестав кричать. — Что-то не так? — не понимающе воскликнула мама. — Мне тринадцать, а не три. Что это? — Катя развернула ткань. Это оказалась голубая сорочка. На груди была пришита аппликация в виде мордочки серого медвежонка с голубым носом и заплаткой возле уха. — Это? Tatty Teddy — Потрепанный медвежонок. Чем тебе не нравится? Он же такой милый! И так подходит к этой ночнушке! — наивно улыбнулась мама, гордясь своей работой. Ведь вышивка ее рук дело. — Я не буду это носить. Мам, мне же уже тринадцать. Это не для меня. Что за детский сад? Отпори, — ответила девочка и, оставив на стуле ночнушку, ушла. Катя очень сильно переживала, будучи самой юной в своем подразделении. Она изо всех сил создавала себе образ и репутацию взрослой и серьёзной девушки, чтобы к ней не относились как к ребёнку. А тут мама со своей дурацкой вышивкой. Она уже давно не ребёнок! Она взрослая! Понятно?! Взрослая! А взрослые не носят сорочки с дурацкими игрушечными медвежатами. Тогда Катя еще не понимала, что взрослые носят то, что хотят носить и что им нравится. И не нужны им эти рамки, кто и кому что должен. Чтобы это понять, нужно быть взрослым, а не пытаться им быть. Мама проводила ее взглядом и тихо усмехнулась: «Эх, Катенька, ты еще совсем ребенок, тебе же не уже тринадцать, а всего тринадцать. Ты больно быстро хочешь повзрослеть. Моя маленькая глупая девочка.» Катя прошла в свою комнату и взяла в руки домашний телефон. Поискав в блокнотике нужную запись, она набрала номер. В трубке запикали длинные гудки. — Алло, — раздался на другом конце провода мужской голос. — Привет, Иван! — радостно поздоровалась Катя. Голос брата всегда поднимал ей настроение и успокаивал. — О, привет, сестренка. Как дела? — обрадованно воскликнул брат. Ему всегда было в радость, когда звонит любимая младшая сестричка Катюшечка. — Мама меня убивает! Знаешь, что она сделала? — гневно крикнула Катя, обиженно надувшись. — Чего на этот раз? — со смехом поинтересовался старший брат. Его всегда забавляли ее капризы. Она становилась такой смешной и вообще просто прелестной. — Она на мою сорочку пришила детскую бредовую аппликацию! — пожаловалась девочка, теребя закрученный шнур. — А что такого? Что тебе не нравится? Это же для вас, девчонок, мило. К тому же, проявление материнской любви и заботы. Это же здорово! — непонимающе вопрошал Иван. — Но…- Катя уже открыла рот для очередной порции негодования. — Кать, запомни, мама всего одна. Ведь рано или поздно ее может не стать. Не надо обижаться на нее за проявление заботы. Не дай Бог, конечно, что завтра с мамой может что-то случиться и все, больше никто о тебе так не позаботится, — закатил тираду брат. — Она никогда не стремится обидеть тебя, она же любит тебя до умопомрачения. А ты капризничаешь. Тебе же уже целых 13 лет! Взрослые так себя не ведут! Этот чертяка всегда знал, куда надавить. И Катя всегда велась на его безобидные манипуляции. Иван никогда не кричал на свою сестру и не проявлял никакой агрессии. Он вообще вне работы был очень спокойным и миролюбивым. Зачем агрессия, если он способен направить в нужную сторону уместными и своевременными словами и фразами. Прирожденный оратор. — Эх… Ты прав. Пойду извинюсь и возьму сорочку. И вообще, я же буду носить ее только ночью и дома. Почему бы и не носить, — осторожно умозаключила девочка. Кто ее ночью дома увидит? Никто и не узнает, что она спит в детской сорочке — Ладно, пока, жди завтра в гости, принцесса, — попрощался с ней брат. Кате не нужно было его видеть, чтобы знать, что он улыбается. Его улыбка всегда такая добрая, уютная и согревающая. Когда он улыбается, все вокруг волшебным образом успокаиваются. — Пока, — девочка повесила трубку. В тот момент ни Катя ни сам Иван не подозревали, что те слова про маму окажутся пророчеством и все сбудется. И что завтра она увидит Ивана в последний раз, умирающего у нее на глазах. Катя вышла из комнаты и прошла на кухню. Там мама сидела на диване, смотрела телевизор и что-то вязала, шустро перебирая спицами. — Мам… — осторожно позвала девочка, выглядывая из проема. — Да, солнышко, — мама повернула голову и посмотрела на дочку. Глаза у нее были грустными. — Мама, прости меня, пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть, — Катя виновато опустила голову. — Обидеть? — женщина с непониманием уставилась на дочь. — Я знаю, что ты расстроена. Прости, я действительно ошиблась. — В чем? — В том, что считала себя слишком взрослой. Этот медвежонок и правда очень милый и действительно подходит по цвету к этой сорочке. Прости. Мама встала, подошла к девочке и прижала ее к себе. — Доченька, я не в обиде. Все дети хотят побыстрее вырасти. Милая, детство не вернуть. Что плохого в том, чтобы немного побыть маленькой? Это же золотое время. А повзрослеть ты всегда успеешь, — говорила она, поглаживая Катю по голове и едва заметно перебирая ее волосы. — Спасибо, мам. Я сейчас же надену эту сорочку, — девочка схватила лежащую на стуле сорочку и помчалась в ванную. Переодевшись, Катя уставилась в зеркало. Оттуда на нее смотрела симпатичная мордашка с ярко-карамельными блестящими глазами. Каштановые волосы струились по плечам, словно шоколадные волны. Само очарование. Этот ангельский образ дополняла небесная легкая сорочка с медведем. Катя задорно подмигнула своему отражению и принялась за вечернее умывание. Через полчаса все водные процедуры были проведены, и девочка освободила ванную. Немного постояв в коридоре, Катя пошла в свою комнату. Она расправила постель и легла спать. Уже практически устроившись на своей мягкой воздушной и легкой, как облако, подушке и под мягким теплым одеялом, она готовилась погрузиться в царство Морфея. Но неожиданно дверь в комнату открылась. — Мама, что случилось? — испуганно спросила Катя. — Ничего, детка, все хорошо. Хочешь попить? — отрешенно ответила женщина, держа в руке стакан воды. — Нет. Но все-таки ты же не за этим пришла сюда, правильно? — Ты говоришь, как начальница. Это не подобает тринадцатилетней девочке. Я пришла просто пожелать тебе «Спокойной ночи» и сказать, что очень тебя люблю. Я же твоя мама, как никак. Ты прости, что я редко тебе говорю, как сильно я тебя люблю. Сладких снов, родная. Мама поцеловала дочку в лоб, поправила ей одеяло и вышла из комнаты. На следующее утро девочка торопливо умывшись и съев два бутерброда, поцеловала маму и убежала в Академию. Тогда она даже не знала, что видит маму живой в последний раз. Дальше полетели обрывки воспоминаний того самого рокового дня: Комната… Громила… Шакал… Трупы… Остекленевшие глаза родителей… Забрызганные кровью пол и стены…