94694400

Он сделал последний рывок, так и не оборвав текущий вызов, бросая неряшливо мобильник, обсыпанный не сосчитаемым количеством глубоких и не очень трещин, на десплее которого ярко светящееся «хён», а под ним режущее «неотвеченный» на бетонный, пыльный, усыпанный сухой грязью пол. Слышать протяжные гудки было неприятно всегда. Но внимать их на протяжении трёх длительных лет при звонке одному и тому же человеку – невыносимо больно. Он шагнул вперёд, отдаваясь шумному, резкому ветру, который поспешил залезть под тонкий нежно-голубой свитер. Его цвет напоминал распростёртое небо, усеянное пышными облаками, которое так любил фотографировать. Но сейчас оно не такое. Оно совпадает с цветом не свитера, а души. Небо не светло-голубое, а тусклое, на нём выстланны тёмно-серые тучи. Он перестаёт под ногами ощущать опору и твёрдость, он перестаёт о чём-либо думать, вихрь тянется не только под одежду – он залезает в голову. В его сознании раздаётся монотонный, глубокий, бархатистый голос, который за несколько лет въелся в нутро, в кожу – во всё. Пред глазами возникает смуглое лицо с пышными темными волосами, в которые он постоянно зарывался пальцами, сжимал, зная, что Он это обожает, карими очами, взгляд еликих вызывал мурашки и успокаивал одновременно, аккуратным носом с крошечной родинкой ниже, что всегда притягивала губы юноши к себе, пухлыми устами, которые он так любил целовать, целовать, целовать. Он чувствует фантомное прикосновение чужой ладони к руке – ласково, нежно сплетают с его перстнями свои – так было всегда. Он хочет приклеить эти ласки в кожу. Чтобы ощущать всегда. Ощущатьощущатьощущать. Пока не закончилось в проклятый день. Пока не оборвалось резко, слишком неожиданно. Он был не готов. И, откровенно говоря, не был бы готов никогда. Облик мужчины заставляет мнимо улыбнуться, как бывает всякий раз, когда он видит Его. Слёзы не текут – их он выплакал ещё год назад. Не два, потому что первые двенадцать месяцев элементарно не верил. Не мог. Как принять тот факт, что человек, подаривший смысл (то есть себя), вдруг внезапно его – этот смысл – отобрал. И все пятьдесят две недели и один день он считал, что совсем скоро Хён приедет, что любимый в очередной командировке, которые юноша так не любил, но смиренно принимал. Внушал, что ничего не изменится, что все будет как прежде. А вторые двенадцать он не помнит вовсе. Он задыхался от осознания, что остался в одиночестве и присутствие в жизни лучшего друга, который всячески поддерживал и всё время из дерьма вытаскивал, никак эти мысли не смягчало. Он рыдал денно и нощно, не позволяя ни разу себе улыбнуться, а тем более почувствовать счастье. Он рыдал, срывая голос и раздражая кожу на щеках. А потом вода внезапно исчезла. Всё стало, как в пустыне. Глаза полностью высохли и плакать не получалось вовсе. Выходило лишь сдавленно вопить и скулить, вырывая каштановые кудрявые волосы, бить по себе и наносить различные увечья в качестве наказания. Наказания за то, что умер тот, кто умирать не должен. Не имел права. Не мог. Не смел. Слёзы не текут. Криков и истерик тоже нет. Буря, длившаяся два года, медленно стихла. И лучше бы она не заканчивалась никогда, чем завершалась так. Он различает холод, оковывающий тело, но ему давно на него плевать – внутри точно также, если не холоднее в сотни и тысячи раз. Он не закрывает глаза, когда летит вниз с многоэтажки неизвестного здания. Напротив, раскрывает как можно шире, глядя в небо – небо, которое любил Он. Очень сильно любил. Сравнивал зеницы своего преданного мальчика, своего золотого со звёздами и часто твердил, что небо занимает второе место по превосходности во вселенной. На первом – Его Чонгук. — А вот это, — указывает на светящуюся звезду Тэхён, — Одна из самых ярких звёзд и название своё получила именно по этой причине – Сириус, в переводе означает "светящийся" или "яркий", — Чонгук смотрит неотрывно на небо, вновь и вновь восхищаясь познаниями своего Хёна. — Ее второе название Софис. Рассказать тебе легенду о ней? — Он поворачивает голову к своему лучику, замечая, что тот давно уже с звёзд переключился на него. Чонгук на этот вопрос активно кивает. Ему нравится слушать Тэхёна. — Расскажи, — Шепчет, двигаясь ещё ближе. — Древние египтяне поклонялись Сириусу и часто изображали его как Исиду, стоящую в небесной лодке, с пятиконечной звездой сверху – над головой, повернутую к находящемуся рядом Осирису, символизирующему собой соседнее с Сириусом созвездие Ориона, — Он указывает пальцем в небо, увлеченно жестикулирует. — Их сыном считался Гор – бог солнца. Их часто изображали на рисунках или в виде статуй, но самой популярной стала композиция Сириуса, то есть Исиды и Гора вместе – на изображении она кормит сына грудью, пока он сидит у неё на коленях. Эти скульптуры дошли и до других народов, поэтому их стали использовать ещё как олицетворение Девы Марии и Иисуса. — Я даже запутался... — Неловко пробурчал Чонгук, пряча личико в изгибе шеи Тэхёна, вслушиваясь в громкий, но совершенно не издевающийся хохот. — Золотце, если ты хочешь, мы говорим о чём-то более понятном, — Он оставил лёгкий поцелуй на макушке, вдыхая клубничный запах волос Гука – так пах их шампунь. — Нет, Хён, продолжай. Мне нравится. — Уверен? Я не обижусь, если тебе неинтересно. — Абсолютно. Только не так быстро, а я то я вникнуть не успеваю... — Вновь буркнул юноша, вызывая новую волну смеха. — Хорошо, я постараюсь, солнышко. — Они вместе уже почти полтора года, а нежные прозвища от Хёна до сих пор вгоняют в краску младшего и заставляют смущаться, как пятнадцатилетнего подростка. — Согласно представлениям египтян, она присутствовала при сотворении мира. Первый день Вселенной начался с восхода Сириуса одновременно с восходом Солнца. И даже в новый год египтяне праздновали «пришествие Соптед». — Соптед? — Да. Египетским названием Сириуса является Соптед. Кстати, длительное время египтяне не записывали гласные, поэтому, получается что-то вроде Сптд. Интересно, да? — Очень. Особенно когда это рассказываешь ты. Его Чонгук, который любил подолгу смотреть в небо. — Хён? — Что, малыш? — Сонно спрашивает Тэхён, уткнувшись носом в подушку. — А правда, что луна – это отражение глаз?.. — Шепчет Гук. — Что? — Я... Где-то вычитал, что луна – отражение глаз. И когда двое влюбленных смотрят друг на друга из любых уголков земли – их взгляды пересекаются. — Молвил юноша, сжимая чужую руку в своей и чувствуя, как старший приобнимает второй за талию. — Не знаю, но мне она определенно нравится. — Я смотрю на луну, когда скучаю по тебе, Хён. — Я тоже смотрю на неё, — Отвечает Тэ и заглядывает в зеницы напротив. Он видит космос. Чонгук доселе не расстался с привычкой рассматривать луну. Он глядит на неё и верит, что где-то там, тоже самое делает Хён. Его Чонгук, который расплакался, когда увидел татуировку, что набил его Хён в честь него. Не крупную надпись чуть ниже ключицы «philia». — Хён... Что это?.. — Сдавленно шепчет парень, сидящий на бедрах старшего, в одной футболке Тэхёна, большой ему на два размера как минимум, проводя рукой по надписи, выведенной каллиграфическим почерком. — Фили́я, сладкий, переводится с древнегреческого как «любовь», «привязанность» или «дружба». — Отвечает, обняв Чонгука за талию и уложив голову на плечо юноши. — Но.. зачем?.. — Я хотел выразить свои чувства. Но не просто сказать, — Отодвигается, но не отпускает. — А показать. Показать, что я не вру и не преувеличиваю, когда говорю, что люблю тебя больше всех и всего. — Хён... — В глазах скапливается влага и старший это замечает. — Солнце, я не хочу, чтобы ты плакал. — Смотрит нежно, влюбленно. — Я так люблю тебя, Тэ... — Слёза всё-таки капает несдержанно, Гук утыкается носом в шею Хёна, проводит кончиком вверх и вниз, выражая благодарность. Целует осторожно, медленно сползает вниз, ведя дорожку из аккуратных прикосновений губ до самой татуировки. Останавливается, проводит по буквам языком, вырывая из Тэхёна несдержанный рваный вздох. Его Чонгук, который не смирился и вряд ли бы когда-нибудь смог с тем, что Он умер от остановки сердца прямо в их общей кровати. После многочасовой прогулки по незнакомому району и клятве в вечной и бесконечной любви. После длительных обнимашек и ленивых поцелуев на кухне. После уже привычного «спокойной ночи, Хён» и «сладких снов, золотой». — А может посмотрим фильм, зай? — Тэ, ну ты же знаешь, что мне завтра рано на учёбу. Я ведь правда не могу, сейчас и так час ночи... — Извини. Я понимаю. Просто очень соскучился и желание побыть с тобой подольше из меня так и прёт. — Я тебя очень сильно люблю, Хён, знаешь? — Он говорит такое нечасто, потому что не привык. В детстве родители никогда не выражали любовь и не позволяли этого делать ему. Поэтому Гуку сложно. Но он учится. Он старается. — Знаю, зай. Я тебя тоже очень люблю. — Он обнимает своего Чонгука, притягивая ближе за талию, клюет в щеку. Знает, что его малыш это любит. Его Чонгук, потерявший всё за одну короткую ночь. Его Чонгук, что спал в одной постели с безжизненным телом своей единственной и неповторимой любви. Его Чонгук, что всю ночь сжимал ладонь трупа. Его Чонгук, что, проснувшись рано утром – будучи настоящим жаворонком, чмокал своего Тэ-хёна, которого разлюбит только "когда наступит 31 февраля". — Гуки... — Зовёт младшего Тэхён, лежащего сейчас на его груди после бурной ночи. — М... — Устало шепчет тот, вырисовывает пальцем незамысловатые узоры на крепком теле. — Если ты когда-нибудь меня разлюбишь по какой-то причине, ты мне об этом скажешь? — Что за дикие мысли, Хён? — Ворчит недовольно, тыча носом в грудь. — Я тебя не разлюблю. Не дождешься. — Ты не можешь утверждать. — Поверь, Хён, это единственное, что я могу утверждать с полной уверенностью. — А если всё-таки... — Начинает Тэхён беспокойно. — Нет никакого "всё-таки", Тэхён. Я тебя разлюблю знаешь когда? — Сонливость немного отпустила парня, поэтому сейчас он уже не лежит на Хёне, а смотрит ему прямо в глаза, приподнявшись на локтях. — Когда флокс начнет пахнуть навозом. Вот когда! — Гневно буркнул юноша. — Если слишком долго вдыхать его аромат, запах может надоесть. — А я его не вдыхаю. Я становлюсь с ним одним целым. Потому что иначе никак, Хён. Потому что в этом и заключается любовь. Его Чонгук. Который сейчас летит вниз. Который не справился, сколько бы не пытался, в этом бесцветном мире без Тэ. Он сжимает в кулаке кулон с голубем с распахнутыми в стороны крыльями. Украшение ему сделал Тэхён. В их самую первую годовщину – когда наступал ровно год, как они вместе. Себе и своему родному из золота, зная, что у его Гука аллергия на серебро. Юноша помнит свои слёзы счастья от переполняющих чувств и эмоций в тот день. Юноша помнит свои слёзы горя от осознания потери самого близкого спустя четыре года, семь месяцев и два дня после тех слёз. Он преподносит её к искусанным губам, оставляя завершающий поцелуй на ней и вспоминая самый первый. — Это лучшее, что я кого-либо получал в своей жизни, Тэ... — Зеницы наполнены слезами. Он тянет украшение к устам и целует, наблюдая, как его Хён надевает свой кулон. Они отличаются только тем, что у Гука он чуть меньше по размеру, а у Тэ, соответственно, больше. — Эй! Мог хотя не при мне! Я, между прочим, только что подарил тебе подарок! — Закричал обиженный Чимин, заставляя обоих парней засмеяться. — Чим, ты приготовил самый вкусный торт в моей жизни. Честно. Тем более, что Хён не умеет готовить в принципе, сколько бы не пытался научиться. Так что тебя никто не переплюнет. — Вообще-то у меня получается неплохо... — Шуточно обижается Тэхён, полуоборачиваясь от своего космоса. — Ну вот, пытался поддержать, а в итоге ещё одного обидел... У вас у обоих получились по-своему прекрасные подарки. Правда. Ну Хё-о-он... — Хнычет Гук, когда понимает, что Тэ не собирается поворачиваться, поедая свой кусок ягодного торта, что им на годовщину приготовил Чимин с помощью своей девушки, которая прийти не смогла (что-то подсказывает Чонгуку, что помогал скорее Чимин, а не она). — Ты ведь ещё не получил подарок от меня, не обижайся, пожалуйста... — Почувствовав лёгкие прикосновения к спине он тотчас разворачивается и чмокает парня в губы. — Показывай, звезда моя. — Я... Только я... Я не знаю, понравится ли... Понравится ли тебе, но... — Неуверенно шепчет юноша, кусая губы и теребя кофту – как делает всегда, когда нервничает. — Поверь, солнце. Мне понравится, — Чонгук даже не успевает договорить. — Л-ладно... Вот... — Протягивает фиолетовый конверт, который Тэхён моментально раскрывает. «В твоих глазах я вижу мир бескрайний – В них плещет небо голубое, Сияют ярко звёзды, огоньки, Побуждают вновь меня в тебя влюбиться. Хотя, казалось бы, куда. Я слышу звонкий смех – Он пробуждает бабочки внутри. Он слишком чистый и прекрасный, Он – услада для моих ушей. Твои касанья сызнова меня сбивают, И волосы на теле дыбом восстают, Я весь дрожу, когда ты осязаешь, Когда ты трогаешь, когда ведёшь рукой.» — Гук, это... — Удивлённо, даже шокированно выдыхает мужчина спустя несколько минут напряжённого молчания. — Ты... Ты сам это сочинил?.. — Он поднимает взгляд на своего любимого. Не ожидал. Чимин хочет вскрикнуть: «да, чёрт возьми, ты даже не представляешь, сколько нервов он мне вытрепал, пока пытался это написать!», но молчит. Он знает, что момент слишком интимный. Знает, что не имеет права его разрушать. — Да... — Золотой, это... Это прекрасно... — Не веряще произносит Тэ. — Ты написал это специально для меня? — Да, Хён... Я хотел сделать что-то прямо от души, но не знал, что... А потом вспомнил, что ты говорил, что в школе твоим одноклассникам девочки посвящали стихи на четырнадцатое февраля, а тебе нет, потому что ты никому не нравился из-за брекетов и слабого телосложения, а ещё потому, что предпочитал спорту звёзды и книги. Ты сказал, что тебе было плевать, но я знаю, что тебя это задевало, поэтому... — Очень быстро протараторил Чонгук, опуская глаза на свои носки, к слову, тоже недавно подаренные Тэ-хёном. — У меня получилось не очень хорошо, но я пытался... — Солнышко, у тебя получилось очень хорошо... Я никогда не чувствовал себя... — Тэхён встаёт со своего стула, подходя к Гуку и крепко его обнимая, пока тот удивлённо хлопает глазами. — Спасибо тебе, Гук. Большое... — Это тебе спасибо, Хён... Я ничего не сделал на твоём фоне... Спасибо тебе за кулон... — Я очень люблю тебя, малыш... — Хён... — Шепчет в шею, — Это не весь... Не весь подарок... Но можно я покажу тебе его потом?.. — Не весь?.. — Растерянно отодвигается Тэ. — Так нечестно, Гуки, я только один подарил. — Тэ, я просто не хотел дарить один не самый удачный стих, есть ещё кое-что... — Чонгук, это самый лучший стих. Я не лгу. — Спасибо. — А что ещё? — Я потом... Потом отдам. — Потом? — Да. Не сейчас. Сейчас мы не одни, думает Гук. И даже несмотря на то, что Чимин его лучший друг. Несмотря на то, что он знает о "второй части подарка". Он покажет его только наедине. Когда они останутся вдвоём. Позже, когда Чимин отправится домой, Чонгук вручит подарок своему парню. Точнее, покажет. Это окажется татуировка на пояснице в виде поля роз, осыпанных росой, о которой не подозревал Тэ, будучи в командировке. — Однажды ты рассказывал мне легенду, — Начнёт смущённо Гук. — Где принц влюбился в юную девицу, но, когда уже наступало утро, она – её звали Розой, куда-то торопилась. Принц спросил: «в чём дело?! Почему ты убегаешь от меня?!». Ответил его пронзил. «Я заколдована навеки ведьмой. Я превращаюсь по утрам в цветок... Мой принц, я останусь человеком лишь тогда... —... Когда мой верный средь других цветов меня отыщет, — Подхватив рассказ Чонгука, прошепчет Тэхён, не переставая восторженно разглядывать парня. Он задавался вопросом "за что ему такое счастье? Чем он заслужил?" и приходил к ответу, что, наверное, в прошлой жизни он был героем. — И, когда взошло на небо солнце, пошёл принц в поле из цветков. Там он искал свою любовь и он нашёл. Нашел средь тысячи таких же роз свою – родную, нужную, любимую. — ...Как он нашёл её, спросишь ты? Легко. На ней не было росы». — Закончат вместе, улыбаясь. — Мне не нравится концовка, Хён. Это логично, конечно. Но... Я представил, что, несмотря на колдовство, Роза пахла не так, как остальные. И он нашёл её по отличительно тонкому и нежному аромату. А не по росе. И... Я захотел выразить тебе свою любовь... Ты моя Роза. — Иди сюда, принц... — Притянет Тэхён к себе своего зайца, затягивая в поцелуй, в котором расскажет подробно о своей любви: бесконечной, бескрайней, пока не столкнутся звёзды в космосе. Он оттягивал то верхнюю, то нижнюю губу Чонгука, облизывал, проводил языком по зубам, шептал нежности, одну руку кладя на поясницу – прямо рядом с рисунком, вторую на щеку, поглаживая большим пальцем. Для них каждый день, как первый. А когда он прочтет письмо, которое Чонгук не осмелился отдавать при Чимине, то заплачет. Именно в этот момент он поймет, что любит своего крохотного больше всего и всех в этом мире. «Хён, я сейчас сижу в три часа ночи и пишу тебе письмо на нашу годовщину. Ты тихо сопишь, мило корчишь рожицы во сне и иногда тяжко вздыхаешь. А ещё ты два раза засмеялся, а потом сказал что-то вроде «это мило» и «Хён любит..», я не расслышал дальше, потому что ты бурчал в подушку. Я смотрю на тебя и не могу оторвать взгляд. Ты... Хён, ты как будто нереальный. Не с этой планеты. Ты инопланетянин? Потому что обычный человек не может быть таким прекрасным. На самом деле, мне сейчас чуть-чуть неловко и будет ещё сильнее, когда ты письмо прочтёшь. Но я хочу выразить свои чувства так. В слух мне ещё стыднее. Хён, я помню тот день, когда наши глаза впервые встретились, когда взгляды пересеклись. Я тогда смущённо отвернулся, а ты, наверное, не обратил внимания. Сначала я подумал, что ты просто самый симпатичный среди всех людей, присутствовавших на этой небольшой вечеринке (и впервые в жизни я благодарен Чимину, что он смог меня заставить на неё пойти). Но потом понял, что это что-то другое. Потому что человек, который всего лишь показался симпатичнее остальных, не западает так глубоко в голову и душу. Я очень много вспоминал тебя. Мне становилось стыдно, но это было так. Вспоминал твой смех, когда Юнги, который в тот день пугал меня больше всех из-за странной внешности (он был слишком белым), шутил. Вспоминал, как ты случайно толкнул меня, не заметив. Это вообще стало чем-то феерическим. Я прокручивал этот момент в голове снова и снова и не мог перестать. А потом Чимин мне внезапно сказал, что какой-то парень, присутствовавший на вечеринке, хочет со мной познакомиться. Честно говоря, я сразу вознадеялся, что это ты. Понимал, что глупо. Но верил и ждал. А потом оказалось, что это парень, который в тот вечер облевал весь ковер. Я даже имени его не помнил. И так разозлился, что еле смог просидеть там с ним те нудные сорок минут, в течение которых он, кстати, тупо рассказывал о своей игре. Как будто это кому-то интересно. Мне так и хотелось ему сказать: "Ты позвал меня, чтобы рассказать, что перешёл на новый уровень в игре, о существовании которой я даже не подозревал до сегодняшнего дня?..". И, когда я уже собирался это сделать, когда терпение подходило к концу. Я снова услышал этот смех. В который, как оказалось, влюбился ещё в первый день. Сначала мне подумалось, что я сошёл с ума и что у меня глюки. Но, резко обернувшись, увидел тебя. Ущипнул себя, но это не было сном. Я был наяву и видел того, из-за кого не в силах был адекватно, как прежде жить вот уже вторую неделю. Ты разговаривал с кем-то по телефону и очень мило улыбался. В эту секунду я и понял. Понял, что окончательно свихнулся. Что я совершенно ненормальный, раз влюбился в человека, чьего имени не знал и которого видел всего-то два раза. Наверное, я пялился слишком долго и слишком пристально. Потому что ты посмотрел на меня. Вроде бы и глаза в глаза, а вроде, заглядывал в душу... Я также резко отвернулся, потому что мне стало так стыдно. Уткнулся в свою тарелку с изувеченной курочкой, а этот придурок даже не заметил моего состояния, засовывая ноготь мизинца в зубы и пытаясь что-то выковырять. Сердце бешенно стучало, поэтому я не услышал твоих шагов. — Привет, — Твой бархатный, глубокий и слишком низкий голос навсегда засел в голове. Мне захотелось записать его на диктофон и слушать всю оставшуюся жизнь. Я поднял медленно голову. Ты смотрел точно в сердце. — П-привет?.. — О-о-у, бро! — Завопил тот парень и подскочил к тебе. Ты не оттолкнул его, но посмотрел так, что он заткнулся и вместо, как мне кажется, объятия, протянул ладонь, которую ты пожал — не знаю, почему, но тебя боялись многие. Я удивился тогда, мне показалось диким, что этот невоспитанный придурок твой друг. Лишь позже, после твоих рассказов, я узнал, что это был лишь очередной знакомый. — Мне кажется, или мы виделись где-то? — Ты снова обратил свое внимание на меня, а я не знал, что отвечать. — А... Ну.. Наверное... — Бормотал и не способен был посмотреть на тебя, поэтому теребил рукав своей толстовки. — Вы могли пересечься на движухе у мелкого, — Он назвал так Чимина и в этот миг я представил, как «мелкий» лупит этого тупоголового индюка. —Гук был там. Там мы друг друга и заметили, — Ухмыльнулся, раздражая меня ещё больше. Боже, как мне хотелось его заткнуть. — Заметили друг друга? — Твои брови удивлённо взметнулись, а я не выдержал. — Да я заметил тебя только потому, что ты выблевал весь алкоголь на ковёр Чимина. И лучше бы не замечал, — Возмущённо добавил, наблюдая за интересной реакцией этого недо-алкоголика. А ты закашлял, чтобы прикрыть смех. — Чё? И нафига ты тогда сюда пришёл? Пожрать за бесплатно? Так я счёт разделю на двоих. — Да ради бога. Я даже не знал, что свидание будет с тобой. Чимин меня силой заставил. Я даже имени твоего не помню! — Эй, джентльмен. Топай отсюда, — Ты едва заметным жестом указал ему на выход. А у меня пошли мурашки. — Ты определённо не приятен... — И тут ты осёкся. Во-первых, потому что не знал моего имени. А во-вторых, потому что не был уверен, что приятен мне сам. — Я... Я сам пойду... — А что мне ещё оставалось делать?.. Было жутко неловко и стыдно, поэтому я кинул несколько купюр на стол (я был уверен, что этой суммы хватит, потому что за эти сорок минут я заказал только горячий шоколад и маленький кусок курицы) и вышел. А ты... Ты вышел следом за мной. И протянул мне мои деньги. — Возьми. — Зачем?.. — Если ему его совесть позволила разделять счёт даже несмотря на то, что пригласил тебя он сам – это не значит, что позволит и мне моя. Пожалуйста, не отказывайся. — Но причем тут ты? — Я не причём, просто... Просто... — Ты впервые замешкался и в этот момент я понял, как выглядел со стороны всё это время. Смущённо, неловко, растерянно и чуть-чуть испуганно. — Мне гордость не позволит взять, правда. Не стоит... — Вопросительно посмотрел на тебя, потому что тоже не знал твоего имени. А ты будто мысли прочитал. — Я Тэхён. — Тэхён? — Ты же против познакомиться?.. — Нет, конечно... — Я до сих пор не понимаю, как ты мог так посчитать. Можешь, моё замешательство заставило тебя так подумать? — Я... Я Чонгук. — Чонгук. — Ты словно пробовал моё имя на вкус. И по твоей улыбке я решил, что оно тебе понравилось. — Мне очень приятно познакомиться, Чонгук. — Мне.. тоже... Этот день оказался самым лучшим в моей жизни. Тэ-хён, ну не храпи ты. Я не могу сконцентрироваться. Помнишь, когда я тебя поцеловал? А потом начал извиняться, потому что был уверен, что ты не гей? Я, блин, был уверен, что я тоже не гей. Я и не был геем. Я был... Тэхёносексуалом?.. Это звучит очень странно и даже дико. Но ты уже к этому привык и мне даже не стыдно. А помнишь, ты заткнул меня? Впервые в жизни мне понравилось то, как меня заставляют замолкнуть. Я подумал, что, если ты собираешься затыкать меня так всегда, то я буду говорить бред по-чаще. Ты поцеловал меня также неуверенно. Также заливался румянцем. Тэ, я помню каждый миг. Каждое мгновение. Я помню всё. И я так благодарен тебе, Хён, что ты появился в моей жизни. Так благодарен, что в тот день не остался равнодушным. Что сделал первый шаг, потому что я бы так и не смог. Я говорю не часто, Хён. Но я уверен, что ты знаешь. Я тебя люблю. Я люблю тебя больше всех. Ты помог мне встать на ноги после стольких лет моей слабости из-за родителей. Помог отпустить всё обиды на них. Помог полюбить. Я отдаю своё сердце тебе и ни на секунду не боюсь, что ты его разобьешь. Потому что ты тот, кто, напротив, собрал его по кусочкам, недостающие оторвал со своего сердца, не жалея, и перевязал моё. А потом осторожно вернул. И теперь каждый день бережно пыль вытираешь, меняешь бинты и очищаешь. Раны, которые, казалось, никогда не заживут – исчезли, словно их никогда не было. И я тебе... Я тебе благодарен. Я тебя люблю.» — Это... Малыш... — В его глазах Чонгук заметил влагу. Он прежде никогда не видел, чтобы его Хён плакал. — Хён... Ты только... Только не плачь, хорошо?.. Прости, пожалуйста, я не.. — Эту фразу он договорить не успел. Тэхён внезапно его к себе прижал, зарываясь носом в макушку, вдыхая запах. — ..не хотел. — Боже, кроха, это... Это прекрасно... — Он всхлипнул, не сдержавшись. И ещё раз. — Я... Я тоже тебя люблю, Чонгук. Ты – моя вселенная, ты знаешь?.. Ты весь мой мир и я без тебя не смогу... Я тебя очень люблю... — Хён... — Тэ оторвался от него, но тотчас поцеловал в губы. Поцелуй был солёным – из-за слёз старшего, но не менее приятным. За спиной, казалось, вырастали крылья. Хотелось взлететь. И, такое ощущение было у обоих, что они уже летят. Летят, пока вместе. Он выдавливает из себя «доброе утро, Хён» едва различимо для самого себя и совершенно не слышно для других и верит, что Хён уловил слова, которые не успел уловить тогда. Которые тогда Чонгук произнести не успел. Парень видит в небе двух голубей. Это последнее, что он молвит и видит, прежде чем тело громко бьётся о землю, заставляя людей испуганно вскрикивать и разбегаться кто куда. Кровь медленно растекается по асфальту, создаёт тёмно-алую лужу вокруг. Светло-голубой свитер окрасился в красный. Хён никогда не любил такой оттенок. Руки и ноги неестественно искривлены. Кто-то подбегает к трупу, кто-то кричит "скорую!", в глубине души осознавая, что она не пригодится, кто-то плачет, не в силах видеть этот ужас. Если бы они знали, что пережил в последние три года Чонгук – огромное количество попыток самоубийства, вечно заканчивающиеся неудачами, самоунижение и ненависть на себя перед другом, который всячески старается помочь, а в итоге получает истерики, потухшие глаза и сердце, новые вредные привычки – вплоть до наркотиков и алкоголя, то не лили бы горькие слёзы сейчас. Они лишь надеялись бы на то, что он воссоединится со своим Тэ-хёном, которого у него – ничего не подозревающего и ни в чём не повинного парня – так бессердечно отобрали. До самого конца недолгого полёта Чонгук не переставал улыбаться. Он уходил в объятия смерти таким счастливым, каким не был последние несколько лет. Потому что он не влюблён и не любит. Он помешан и не может дышать. Глаза широко раскрыты. Они пусты. Как были и при жизни. Они безжизненны. Ничем не отличаются от тех, что были на следущий день после смерти Тэхёна. Они мертвы. Мертвы, как и в последние тридцать шесть месяцев или пятьдесят шесть недель, как тысячи девяноста шесть дней, или двадцать шесть тысяч триста четыре часов, как один миллион пятьсот семьдесят восемь тысячи двести сорок минут, или девяноста четыре миллиона шестьдесят девяноста четыре тысячи четыреста секунд. Он считал каждый миг. А теперь свободен. Он может больше не считать. Он спокоен. Он мёртв. Он наконец-то мёртв.