Нежность в крови

Каждый раз, когда князь Юсупов подпускал его к себе, Дашкова начинало мелко трясти. Дотронуться до носителя чистой крови, до господина, до идола — это незаурядное удовольствие, которого далеко не каждый был удостоен. Он мечтал об этом — касаться белоснежного, изящного тела своего хозяина, холодного, как мраморное изваяние; очерчивать нечувствительными подушечками пальцев андрогинные линии и впадины, — о, как Дашков изнывал по этим чувствам, какой жаждой страдало всё его существо! Рядом с господином невозможно было даже ровно стоять; сам граф, он раболепно горбился перед тем, чье происхождение вселяло страх; чья кровь вызывала сладостное томление в груди; чей запах возбуждал в Дашкове не человеческие и не вампирские даже — животные желания. А Феликс Феликсович не глуп и не дурак, прикидывается лишь шутом; всё видит, всё примечает и сразу обратил внимание на то, как у Дашкова дрожит кадык, когда он стоит перед ним, не моргая, отчитываясь о выполненной работе. Юсупову вечно скучно, с его бы сплина Пушкину писать об Онегине; Юсупову вечно не так и мало, и хочется больше — быть богаче, чем государь; быть влиятельнее, чем Столыпин; быть больше, чем просто вампир. Князь Юсупов хронически неуловим в желаниях и страдает от неутолимой жажды удовольствия, если не удовлетворения, а потому всячески себе потакает во всем. И ему вокруг все потакают. Захотел князь протянуть голую ладонь собаке, что не то что чужого, — хозяина родного беспалым оставит, так она ему обслюнявит пальцы языком и сядет мирно у ног, сложив морду на лапы и следя маленькими бусинками глаз с красными прожилками за каждым его движением. Захотел князь достать перстни и головные уборы из сокровищниц Констатинополя; захотел примерить ради баловства и забавы шапку Мономаха — и на следующее же утро он обнаружит на столике возле шелковых простыней кровати подбитую шифоном подушечку, на которой аккуратно выложены драгоценности и — вот-те на — все впору и как раз, будто с Феликса Феликсовича ювелир мерки снимал! Захотел князь лекарства от вечной скуки — и вот оно, нашлось, хоть и за границей, — а теперь, говорят, есть еще одно, которое можно принимать внутривенно и не мучиться с кровотечениями, и князь выписал себе первую партию. Дашков подносил и дивился князю, забывая о своем происхождении, будто та собака. Чувствовал, как собственное сердце вопреки народным преданиям и сказкам бьется в горле, толочась о хребет и корень языка. Губы расплывались в улыбке, когда князь одобрительно хихикал, утирая дорожку крови из носа. Должно быть, именно это раззадорило Юсупова. Когда однажды князь не вышел в залы, а приказал слуге проводить Дашкова в свои покои, тот весь остолбенел и даже дышать начал тяжело. Без причины или от лени Феликс Феликсович к себе в покои не приглашает, и граф Дашков забеспокоился: где же он оплошал? В чем же его ошибка? Зачем князь зовет в свои покои? Он мучился вопросами, идя за слугой, а взгляд его бегал по контурам картин и ковров; обезображенный глаз с тусклой золотой радужкой почти не различал очертания, но Дашков не чувствовал дискомфорта: чем хуже он видел, тем лучше и тоньше различал тончайшие переплетения запахов, и нет ему разницы — ходить со зрячими глазами или слепым. Слуга откланялся, распахнув перед графом Дашковым дверь. Тот всё не смел войти. — Ну что вы, Дашков, проходите! — донеслось из покоев, и он, вздрогнув, прошел внутрь и прикрыл дверь. Юсупов сидел перед изящным туалетным столиком из темного дерева и что-то поправлял, глядя на свое отражение; он был одет в богатый халат из тончайшей, невесомой ткани; она, казалось, просвечивает, и между волокон было видно серебряное свечение бледной кожи. — Князь, — Дашков смотрел на него во все глаза, забывая о приличии. — Не стойте, как истукан, присядьте на кровать пока. Дашков осторожно присел на край неубранной постели, заметив, что Юсупов приоткрыл небольшую шкатулку с зеркальцем в крышке и рассыпает белый порошок. Князь пару раз шумно вдохнул и вскинул голову, потирая нос. — Хороша, дрянь! — взвизгнул он и передернулся. — Отпробуете, Дашков? — не дожидаясь ответа, он протянул открытую шкатулку графу. Тот будто дар речи потерял, но взял протянутую коробочку и уставился на неровную белую полосу. — За один раз, граф, — Юсупов улыбнулся. — Уважьте. Дашков замялся, а потом все же зажал пальцем ноздрю, и полной грудью вдохнул порошок, однако закашлялся, выронил шкатулку на простыни и принялся тереть переносицу под нездоровый, прерывистый хохот Феликса Феликсовича. — Это требует определенной сноровки, согласитесь. Однако какой эффект... — Дашков почувствовал внезапно, что легкие стали в два раза объемнее, а зрачки расширились; зрение приобрело неожиданную остроту, и даже нездоровый глаз просветлел. Обычно ленивое, сердце забилось в мазурочном темпе, и Дашкову пришлось немного ослабить воротник. — Эффект действительно... примечательный... — выдавил он из себя на выдохе. Юсупов нервно хохотнул, манерно прикрыв рот ладонью. — Говорят, что кокаин, помимо эйфории, дает особенную остроту всем чувствам. Что скажете, Дашков? Стали ваши осязательные органы чувствительнее? Граф пока не мог сказать точно — он не ощущал ничего, кроме щиплющего, ледяного, как московская зимняя стужа, кокаина на слизистой, однако через мгновение ощутил то, о чем говорил Юсупов — запахи ударили в нос с необыкновенной интенсивностью, так что у Дашкова закружилась голова; он смог лишь слабо кивнуть на вопрос Феликса Феликсовича. — Отлично. И что вы чувствуете, граф Дашков? — Юсупов встал и обернулся; под незапахнутым халатом он был нагой. У Дашкова во рту пересохло; он терялся в запахах парфюма, каолиновой пудры и кокаина, но поверх них пробивался сильнейший аромат тела, кожи, крови, холодных драгоценных металлов, красителей и кофейных зерен; это был запах, по которому он мог бы найти князя через целый океан. — Вас, — прохрипел Дашков. Он сидел на кровати, опершись руками в одеяло, с затуманенными глазами, в которых читалось не то желание, не то прошение. Юсупов приблизился к постели, встал напротив Дашкова и взял его за подбородок двумя пальцами. — Проверьте ваше осязание. Дотроньтесь до меня, — Юсупов развел руки в стороны, раскрывая свое тело, сбрасывая халат на пол. Дашков смотрел, не отрываясь, в глаза господина, и видел там наркотический флёр наслаждения. Он поднял руку и осторожно, будто боясь поломать, костяшками провёл по боку князя от ребра до бедра. Изгибы тела, как он и представлял, были феминными, женственными, но Дашков не обманывался и помнил, что если Юсупов сочтет его действия неприятными, то разойдется в гневе недюжинной силой не под стать тонким кистям. Он снова взглянул князю в глаза и положил руки на его талию, водя подушечками больших пальцев по впалому животу. — Не ожидал в вас столько нежности, Дашков, — ухмыльнулся Юсупов. — Вы только так заслуживаете, — пробормотал Дашков, притягивая князя к себе, утыкаясь лицом в его торс и поглаживая спину. Он чувствовал это так ярко, будто его пальцы были что кошачьи вибриссы; он дышал Юсуповым, прикрыв глаза. Князь запустил руки в его волосы. — Черные, как смола или уголь. Вы похожи на ворона, Дашков, теперь, когда я вас растрепал, — глупо пробормотал Юсупов. Дашков терся лбом о живот князя и мягко целовал его, тихо шепча: — Кем скажете, тем для вас и буду. Он скользнул рукой по бедру Юсупова и прижался губами к выпирающей косточке, обводя ее языком. — Буду вороном, псом и нетопырем. Он видел, что князь этого хотел, что князя это возбуждало. Он убрал его руку с головы, поднеся к своим губам, скользнул ладонью по чужому предплечью. Юсупов молча смотрел на него из-под прикрытых век. — Будьте нетопырем, Дашков. Дашков сглотнул и разорвал тонкую пленку кожи клыками. Потекла теплая, багровая, терпкая кровь, которой он отпил всего-ничего; она запачкала его костюм и простыни, пролилась на ковер; Юсупов не обратил никакого внимания и снова запустил руки в волосы Дашкова. Чистая вампирская кровь стекала по лицу Дашкова, смочила волосы и пропитала черную ткань блестящими, наливающимися каплями. Рана впрочем почти затянулась. Дашков ощутил немыслимую дрожь во всем теле. — Хороший мальчик, — князь Юсупов толкнул Дашкова в грудь, и тот откинулся на спину. — Моя очередь. Он взял со столика узкий нож и, оседлав Дашкова, обнажил его шею, где в ритм тахикардии сердца пульсировала жила. — Вы сексуальны, Дашков, вы знали? — прошептал князь Юсупов, двигаясь на уплотнении между его ног. — Вы даже меня возбудили. Мне это нравится. Он с усилием полоснул лезвием по шее Дашкова; кровь под давлением брызнула, окропляя обнаженное бледное тело. Князь прильнул к разрезу, насыщаясь кровью другого вампира с наслаждением, лаская самого себя. Внезапно отпрянув, Юсупов слизал кровь со своих пальцев, встал и подошел к зеркалу, чтобы пригладить волосы. В отражении он увидел, что Дашков, с уже затянувшимся неглубоким порезом на шее, приподнялся на локтях и с непониманием смотрел на него всё еще затуманенным взглядом. — Вы не знаете, что делать, Дашков? Тот приоткрыл рот, пытаясь найти слова. — Раздевайтесь.