Putain d'allemand

      Евгений перехватывает его руку, останавливает удар примерно на полпути, держит крепко, выглядит спокойно. В глазах у него правда странно горит, но то алкоголь, да и Адам успел разбить ему нос. Адам успел и выдохнуться, удар был рассчитан плохо, теперь его держат за руку — он точно совсем забыл о существовании второй. Самодовольному лицу Евгения ничего не идёт так, как идёт ему кровь: на него, окровавленного, смотреть очень даже можно, пусть хоть как он улыбается, давит из себя что-то авторитетное. Одно его присутствие жжёт внутри ненавистью, полу-высознанной беспомощностью перед противником на сколько-то сильнее, крошится на зубах непроглоченным французским матом и требует ударить ещё раз. Мгновение-другое и Адам бы вспомнил, что руки у него две — но Евгений толкает его, сильно, и он приходится спиной по стену и давится голосом. Воздух из лёгких выбит, надо срочно вдохнуть по-хорошему, надо срочно отодрать себя от стены и ударить ещё раз, будь он проклят хоть тысячу тысяч раз — но не выходит.       Евгений уже вплотную к нему — не замахнуться. Новый удар приходится Адаму в живот, и весь его корпус вспыхивает отзывчивой ветвистой болью: не вдохнуть, не выдохнуть, не выругаться. Он шипит, его телу надо сложиться впополам, процессируя боль, защищаясь от потенциальных кулаков, но места для подобного манёвра мало — и Адам утыкается лбом Евгению в плечо, зажатый меж ним и стеной, на слабых ногах и отсутствии былой функциональности. Вот блять. Он стискивает перекрещенные руки вокруг себя и сдавленно хрипит, вымученное "умеешь же бить, когда надо, сука", выстраданный скрежет зубов. Надо было накостылять ему трезвым, надо было убить его ещё очень давно, свернуть голову с плеч и растоптать её или, может, оставить себе, как трофей, надо было сбросить тело в канаву и навсегда уже успокоиться. Не вышло. Адам научится на своих ошибках, да, как только боль отпустит, он всему научится.       — Сдаёшься?       — Чёрта с два.       Putain d'allemand как всегда играет не по правилам, как мог Адам рассчитывать на честность? Вплотную к стене им не подраться по-человечески, не подраться по-мужски; если бы не Евгений, о которого получилось опереться, у Адама давно подкосились бы ноги, и это унизительно, это выбешивает его до желания кричать, так сильно, что он почти готов переступить через оставшуюся боль и вырваться, ударить его ещё раз, найти способ сбить его с ног и отпиздить как следует. Не суждено. Адам чувствует, как Евгений отстраняется и давит ему на плечо, вынуждая опуститься — Адам сопротивляется, он ещё не готов к встрече с полом — и тогда Евгений бьёт его ещё раз, считай в солнечное сплетение, сука, бьёт, повыше перекрещенных рук, даром что несильно; влечёт за плечи вниз снова. Тяжело не поддаться. Адам на полу, и он сжимается от боли.       — Хочешь, научу тебя кое-чему?       Адам злобно грызёт его взглядом, пытается отдышаться, изредка кашляет и вертит гудящей головой. От резкой смены положения в пространстве страшно сверлит в черепе, мир раскачивается, точно они на палубе.       — Нахуй пошёл, фашист ебучий, — плюёт он сипло, тихо, тише, чем ему хотелось бы.       — Грубо, — заключает Евгений.       Очередной удар приходится Адаму в щёку, ноет челюсть, ноет скула, он только шипит в ответ, несвоевременно закрывая лицо руками. Евгений берёт его за волосы — "руки убрал от меня, уёбок!" — и впечатывает затылком в стену. В ушах почти звенит, перед глазами расходятся бликами разноцветные круги.       Евгений действительно отнимает от него руки, но есть нюанс.       Слышно, как он расстёгивает ремень брюк.       Connard, connard, vraiment un connard...       У Адама в глазах ненависть, у Адама на лице "не влезай — убьёт", Адаму... интересно. С каких пор Евгений может себе такое позволить? Это как компромат, это как сомнительный способ достать его глубже, способ подтвердить все намерения, когда-либо невербально выраженные, собственную правоту подтвердить. Не он это предложил, не в его мозгу зародилась идея, подобная этой, больной и низменной — не о нём идёт суждение. Это Евгений, и это его прежде всего личная слабость, только его собственная — это бесчестно и мерзко, что он решил тут сделать, это портит весь тот менталитет, что он так старательно себе выстроил. Это многое о нём говорит. Впервые за всю потасовку Адам широченно улыбается.       — Вот, значит, что у тебя на уме? Ты конченный ублюдок, Женя. Как давно ты об этом мечтал?       Конечно, в ответ он получает по лицу ещё раз. Больно, но есть над чем посмеяться.       — Какая же ты, оказывается, мразь.       — Ты не в том положении, чтобы меня оскорблять, — Евгений треплет его по щеке, свободной рукой утирая свои окровавленные губы.       — Я всегда в том положении. Мне всё интересно было увидеть, какой ты на самом деле, и вот оно — свершилось. Редкостная ты мразь на самом деле, вот ты кто, Евгений. Будем знакомы.       — А я смотрю, ты даже не отпираешься.       Нет, он не отпирается. Это куда глубже сознательного, это что-то, для чего он достаточно пьян и достаточно избит. Адам умеет оправдывать насилие, в частности собственное, но ему несложно вывернуть парадигму так, чтобы вошёл в неё и Евгений — как практически достойный соперник, как кто-то, о чьей смерти Адам не первый месяц видит сладкие-сладкие сны. Скромная плата за право урвать кусок начально-сверхчеловечного, чёрт его дери долго и упорно — разве это не о зависти? Адам не признается никому, Адам не признается себе, но это так — дальнейшее существование невозможно для него, покуда жив cet allemand, достояние мирового, блять, нацизма, покуда он жив и является всем, чем Адам стать так никогда и не смог. Если это — единственный для него способ урвать кусок, не может же он упустить возможности.       Оправдания? Верно.       Всё семантически сходится.       — Мне почти жаль, что всё так закончится, но тебе необходимо кое-что выучить о своём положении в жизни, Адам, — Евгений скучающе вздыхает, — кто, если не я, тебе в этом поможет?       — Хуйло немецкое.       — Паршивая сука.       И Евгений лезет пальцами ему в пасть. У него большие руки, даром что сильные, Адам пытается укусить, но невпечатлительно, да и получает за это тяжёлую пощёчину и уязвлённо мычит, справляясь с болью в челюсти. Евгению достаточно одной руки, чтобы держать его зубы несомкнутыми, и второй он вгоняет несколько пальцев ему в рот по, блять, костяшки; Адам перехватывает его запястья, но ничего не может особо поделать, только впиться ногтями покрепче и возложить надежды на лучшее. Он давится, его трясёт от позыва к рвоте, он судорожно дышит, отстранённо понимая, что пальцы не шибко сравнятся с тем, что ждёт его дальше; он смотрит Евгению в глаза и представляет так ясно и красиво, как убьёт его однажды всё-таки, совсем скоро теперь убьёт, теперь уже точно скоро. Пальцы скользят изо рта и обратно.       Это продолжается бесконечно мучительно долго, пока Адам не устаёт и не поддаётся совсем, не в состоянии больше смотреть ему в глаза, не в состоянии пытаться сомкнуть челюсти. Пока Евгений не удовлетворён. Пока он не освобождает его рот и не вытирает слюнявые пальцы об его лицо. Адам с временным облегчением опускает голову.       — Ça y est... après ça... je te tuer, — голос хриплый, нерабочий.       — Ferme ta gueule, сука.       Пиздец, он ещё и знает французский. Ладно, можно было догадаться. Ну у него и акцент.       — Что, готов вести себя хорошо?       — Пошёл нахуй.       Вербальная покладистость мало заботит Евгения. Он достаёт из приспущенных брюк член, ждёт, когда Адам поднимет голову, усмехается, когда Адам даже... приоткрывает рот. Доломался. Адаму уже порядком похуй, на что он там себя обрёк; низменное положение слабо смущает его, если речь идёт о Евгении. Адама несколько заботят его размеры разве что, потому что, блять, он даже здесь его превзошёл так сильно — приходится давить в себе подистерический смех, свыкаясь с мыслью. Он слабо представляет, как это в себя уместить, но долго спекулировать не приходится: Евгений подаётся вперёд, и Адам послушно принимает. В какой-то степени. Горло сжимается, по новой тянет блевать, заново сводит челюсти, вновь встают поперёк глотки мерзко хлюпающие звуки; саднят губы. Дышать тяжело. Евгений опирается согнутой в локте рукой о стену, придерживает Адама за голову, дышит почти нетяжело. Адаму отстранённо интересно, как глубоко он может взять, но он твёрдо решил дать ему самый минимум, никак не двигаться ему навстречу, в принципе никак не откликаться на ебучее непотребство, которое тот здесь устроил — ага, конечно. Пока в конце концов не получается, что Адам всё делает сам, покорно позволяя ебать себя в рот. Евгений не движется с места больше, только самую малость направляет его. Осознание доходит до Адама ебуче медленно, но он вошёл во вкус, ему нужно отработать тот самый урванный кусок. Подсознательно нужно, до ужаса нужно.       — Податливая блядь, — выносит Евгений на выдохе потяжелее, — теперь мы и вправду знакомы. Мне так интересно, как ты мне в глаза смотреть будешь после этого. Мне — или своему любимому брату?       О, блять, touché. Упоминание плохо приходится по кишкам, Адам пытается отстраниться, но некуда — рука Евгения на его затылке. Адам с трудом гонит из головы мысли о нём, о том, что бы он про него подумал сейчас. Нет, он ничего бы не понял. Адам сам разберётся, что это и зачем, что это для него значит; если Евгений сболтнёт лишнего — никто ему не поверит. Правда ведь? Правда?       Раздражение и почти что тоска толкаются в желудке, клокочут в груди; Адам невольно берёт глубже, но и этого недостаточно — он сдаётся и наконец помогает себе рукой, только так покрывая всю длину члена, будь, блять, проклят Евгений, умри он самой страшной на земле смертью, подонок.       — Да, вот так, вот так, très bien... — как же он заебал издеваться. — ...dreckskerl.       Пошёл бы нахуй со своим немецким. Как их всех ещё тогда не перестреляли. Животные.       Когда Адаму начинают угрожать челюстные судороги, Евгений всё-таки кончает. Притуплённое всеми факторами жизни самосознание слабо отзывается на то, как послушно Адам сглатывает, после наконец свободный от инородного во рту тела. Он с трудом закрывает рот, шевелит ноющими челюстями, вытирает рукой губы... Устало опускается в более удобное положение на пол. Даже ноги адски затекли, Господи. Евгений отходит найти на столе салфетки, приводит себя в порядок, театрально застёгивает брюки. Адам уязвлённо-ненавистно косится на него снизу вверх.       Или то лишь взгляд отчаяния.       — Ну и?       — Что? — во взгляде и тоне голоса Евгения худшее, что можно там видеть: от триумфа до брезгливости.       — Выебать меня по-человечески уже не судьба? А, уёбок?       — Какие амбиции.       Евгений возвращается к Адаму, наклоняется потрепать его по голове. Его тупое лицо ещё испачкано разводами засохшей крови, ему идёт, но этой крови Адаму, конечно, не достаточно.       — Чтоб через десять минут тебя в моей квартире не было, — отсекает Евгений, — а встретишься мне ещё раз — будет хуже.       Адам, выругавшись, сплёвывает.