You're safe now

      Казутора согнулся пополам, отшатываясь от стола, зажал рот рукой и почти упал на пол, вовремя схватившись за край тумбы неподалёку. Он снова увидел это. Это неприятное, омерзительно, сковывающее по рукам и ногам, совершенно не иллюзорное. Он увидел перед собой картину, написанную с него самого. Слишком живую, подвижную, с яркими деталями. Он становился непосредственным участником события, смотря глазами на ужас вовсе не со стороны.       Вдох.       Он видел это вновь. И вновь. Вереницей событий. Каждый раз в совершенно разных локациях. Вчера воспоминания застигли врасплох в магазине, в самый полдень, в окружении покупателей. Прямо когда надушенная в несколько слоёв дама с йорком на руках спрашивала про премиум-корма. Её губы, измазанные красной помадой, расплывались маслом перед глазами. Казутора смотрел в них, как в раскрывающийся омут, постепенно теряя связь с реальностью. Её чересчур отбеленные зубы мазали по этим отвратительно накрашенным губам, сжирая наслоенную помаду. В ней всего было много, как листьев капусты. Казутора слов не слышал, он смотрел в свой ад, раскрывающийся для него параллельно со ртом той дамы. Персональный ад, возвращающий на несколько лет назад. Туда, откуда он выбрался. Но откуда не сбежал. Туда, где принял всё как данное, не смев сопротивляться. Потому что был виноват. Разве не так?       — Тора?       Выдох.       Сейчас водоворот был сильнее, тащил внутрь, засасывал лучше нового, только что купленного пылесоса. Комната в полумраке, железные трубы, покрытые ржавчиной настолько сильно, что она отливала в черный. Два высоких коренастых человека впереди, расступающиеся перед третьим. Казутора пытался сказать что-то, произнести хоть звук, но слова тонули в грязной тряпке, натянутой на рот. Утопали, растворялись, как плавился он сам сейчас. От леденящего душу ужаса.       — Тора, ты слышишь меня?       Казутора не слышал. Его единственный путеводитель был прямо перед ним в красном потрёпанном комбинезоне с вышитым чёрным номером на груди. «1200». Полдень пробил свой смертный звон. Вороны с ободранными крыльями, каркая, разлетелись в стороны. Палач доточил топор. Плаха ожидала своего героя.       — Тора, посмотри на меня, я здесь, слышишь? Ты дома, слышишь? Это я сейчас с тобой – Кейске. Ты в безопасности.       «В безопасности», – вертелось в голове. Вертелось, пошатывая реальность, перенося её с ног на голову, переворачивая все внутренности, перемешивая, как умелая гадалка карты в руках. Но недостаточно сильно, чтобы вытряхнуть из воспоминания совсем. Кожей чувствовались прикосновения, редкие, мелкие, еле различимые, как слёзы в глазах, которые, кажется, появились наяву. Бессилие, беспомощность. «Ты заслужил», – шептал знакомый голос в голове. Он ведь и правда заслужил страдания.       Казутора покачал головой, всхлипывая. Тесная комната в полумраке постепенно преобразилась, сменяясь на более просторную, со светлыми обоями, с белой мебелью, со столом, откуда минутой назад упала чашка, вдребезги разбившись. Остатки кофе с молоком растекались по деревянному полу.       Баджи стоял совсем рядом, почти впритык, сжимая лицо в руках, мягко проводя большими пальцами по щекам, собирая слёзы вместе с плохими воспоминаниями. Он успел.       Лечащий врач Казуторы настоятельно просил запомнить о главных вещах, чтобы помочь прийти в себя: место, время и безопасность. О времени Баджи говорить боялся, потому что это было очередным триггером, вместо этого он пытался первоначально описывать текущее место. Но это мало помогало. Лечащий врач сказал «будьте с ним рядом». Это звучало как «возьмите ответственность». И Баджи не мог не взять. Наверное, упоминание о себе и было эгоистичным, но помогало. Он говорил именно о себе. О человеке, который всегда был рядом. На одной работе, в одном доме, в коробочной небольшой квартирке, среди четырёх общих стен в каждой комнате, где они были с Казуторой лишь вдвоём.       Взгляд Казуторы постепенно прояснялся, зрачки реагировали на свет, хоть губы по-прежнему немного тряслись. Он закрыл глаза, бессильно падая в объятия, прижимаясь щекой к плечу. Руки безвольно висели вдоль тела. Он дрожал. Баджи ненавидел его такое состояние. Не самого Казутору, а лишь его мысли, что спустя даже столько лет смешивались и выливались кошмарами в реальность. Он ненавидел себя за то, что не мог помочь в должной мере. Привыкший решать всё одним мгновением, Баджи впервые столкнулся с тем, что решалось бесконечно долго. И решиться никак не могло.       — Пойдём, я уложу тебя.       Казутора не протестовал. Он смиренно следовал за Баджи в комнату, ведомый за руку. Ненавистное воспоминание сгинуло. Отошло на второй план, спряталось в мерзкую пещеру, выжидая своего часа вновь. Оно никогда не могло кануть в небытие. Это было просто невозможно. Так считал Казутора. Он должен был страдать, вспоминая и переживая вновь и вновь, пока не окупит грехи свои. А степень безгрешности он не осознавал.       Иногда ему хотелось выть, иногда плакать, а иногда просто смотреть, смотреть в ту глубину себя, где чёрной бесформенной массой клубилась его душа. Слабая и отчаянная, отринутая, как отвергнутый небесами монах, вынужденный пройти весь путь до вершины снова. До вершины, шпиля которой не было видно за небесами, как бы высоко ни взбираясь. Но он должен был смотреть на то, что было, поглощать, пить свежую кровь из чарки, от которой выворачивало прямо на землю.       Должен был.       — Я останусь с тобой.       Баджи не спрашивал, он констатировал факт. Произносил мягко, осторожно подталкивая Казутору к кровати. Не давил, не наседал. Заезженные правила в голове отпечатались клеймом. «Не будьте резки, не отталкивайте, всегда спрашивайте его о желаниях, не настаивайте, если он противится, больше говорите с ним», – лечащий врач на то и был компетентным в своём роде, никто не пытался оспорить его слова, но каждое из них, сказанное в медленное тягучей манере, как для отсталого, раздражало. Баджи не думал, что посттравматические синдромы имеют настолько много ограничений. Он вообще много о чём не думал, точнее не знал. Разве о таком можно знать заранее?       Казутора заворачивался в одеяло, словно в кокон. Отгораживаясь от мира. Он принимал помощь порциями, как наркоман очередную дозу. И перешагнуть через себя не мог, хотя и пытался. А сейчас помощи больше не требовалось. Требовалось лишь просто побыть рядом. Прилечь на пустую сторону кровати, подложив руки под голову, и просто остаться здесь. Остаться рядом, напоминая, что он в безопасности. С Кейске он в безопасности.

***

      Когда врач размашистым почерком вписал в карту пациента «ПТСР», Казутора лишь усмехнулся. Усмехнулся, поверив в то, что, наглотавшись таблеток, он справится со всем. Точнее это они – белые, синие, прозрачные, полукруглые или какой другой формы – все целебные вещества непременно дадут ему новую жизнь. Заберут страхи, впитая в оболочку. Но на красной в четверг и случился один из первых сильных флешбэков. Кровавая, почти алая, роба заключенного, что даже сквозь воспоминание просачивалась явностью, так похожая цветом на безобидную таблетку, въелась в мозг. Лишь одним оттенком.       Казутора тянул руку вперёд, касаясь ею иллюзии, головой не понимая, как можно находиться в двух местах одновременно. Вот он видел, как заключённый шёл к нему, ухмылялся, распахивая робу, оголяя чужие плечи и ребра. А вот одежда была уже на месте: рубашка, брюки, все на нём. Но обжигающий след от грубой ладони слишком явно горячил плечо. Казутора смотрел глазами-воспоминаниями и противиться не смел. Ему казалось, что так и должно было быть. Всё происходящее с ним: закономерный долг, который он не отплатил.       Первый флешбэк Баджи застал воочию. Во всей красе. Во всем уродливом проявлении. Видел тело, в агонии корчащееся на полу. Слышал крик, почти болезненный стон. И сделать мог ничтожно мало. Совершенное ничто. Пустота. В мыслях тоже была пустота, словно вычищенная до блеска комната.       — Ударь меня!       Казутора смотрел безумным взглядом. Прямо как тогда несколько лет назад, пожирая душу изнутри, забирая радость, высасывая её дементором. У самого себя же. Зрачки, расширенные до предела, маячили по радужке. За взглядом невозможно было поспеть.       — Ударь меня, я не хочу это видеть!       Баджи стоял на коленях, склонённый вовсе не в молитве. Незримо он просил небеса помочь поскорее покончить с этим. С чем именно, правда, и сам не понимал. Тогда он не знал, сколько впереди ещё воспоминаний откроется, сколько незажитых ран на теле Казуторы он увидит, скольких коснётся сам и сколько излечит. Тогда Баджи не знал, но почему-то был готов принять абсолютно всё.       Тогда было страшно. От незнания и бессилия. И легче не становилось слишком долго. Терапия помогала, но исцелить полностью не могла никак. Боль требовала выхода, а Баджи день ото дня пытался её сгладить, показать, как не подавить, но направить в другое русло.       — О чём задумался?       Казутора лежал сейчас на диване, перевесив ноги через бортик, с какой-то зарубежной книгой в руках. Очередная космическая фантастика, судя по обложке. Он потянул Баджи на себя, заставляя усесться рядом, аккурат так, чтобы положить голову на его колени. Таким спокойным и обычным Казутора был большую часть времени. Он улыбался, смеялся и пребывал в состоянии положительном для себя и окружающих достаточно, чтобы можно было сказать, что терапия действует. И Баджи любил такие тёплые моменты.       Только вот местами в тёмных закоулках прошлого он по-прежнему ловил воспоминания, страхами растекающиеся по венам. Они словно гнали адреналин по крови. Стремительно и резко. Триггеров было много, слишком много, на первый взгляд. И каждый из них Баджи убирал, затирал подчистую. Цифровые часы, чтобы обходиться без полудня. Красные вещи и посуду, заменяя их на обычные белые. Узкие пространства, расширяя мебелью иллюзорно так, чтобы комната казалась больше. И в каждом помещении побольше света, чтобы не оставаться во мраке. Лифта в доме не было – спасибо планировщикам. И Баджи был счастлив. В такие моменты действительно был счастлив. Они оба были счастливы.       — Можешь включить что-нибудь, мне не мешает.       Баджи щёлкал каналы одной рукой, второй трогая волосы Казуторы – мягкие и отросшие, приятные на ощупь. Он мог сидеть так часами под размеренный трёп из телевизора, под шуршание листов, под редкие вдохи от какого-то неожиданного поворота сюжета книги. Но порой умиротворение сменялось паникой. Въедливое слово на страницах, кадр из криминальной передачи, попавшийся при переключении – всё что угодно могло напомнить вновь о случившемся.       Тогда Казутора смотрел невидящим взглядом впереди себя. Из грудной клетки вырывались сиплые звуки, поломанные, изодранные, как костяшки его пальцев, которыми он бил вещи вокруг и себя самого. Царапал, как кот мебель, пытаясь вынуть то ли сердце, то ли мозг. Лечащий врач отменил часть антидепрессантов, потому что они стали вызывать тахикардию. И без этого стало совсем плохо. На мгновение Баджи подумал, что не справится. Что не сможет остановить это.       Всего на одно чёртово мгновение усомнился.       В правильности проступков.       В себе.       Пока не услышал…       — Меня не должно быть здесь.       Покусанные губы дрожали, на кожице виднелась запёкшаяся кровь. Баджи дотрагивался аккуратно, убирая волосы с лица, заправляя непослушные пряди за уши. В его руках словно побитый жизнью щенок, который провёл слишком много времени в питомнике, который терпел насилие и побои. И одними лишь жестами и словами невозможно было за раз вырвать воспоминания об этом с корнем.       — Именно здесь твоё место, Казутора. Здесь. В этом доме. Рядом со мной. Здесь ты в безопасности.       В безопасности.       Баджи и сам верил в свои слова. Верил, целуя костяшки пальцев. Верил, обнимая, прижимая к себе. Верил, ощущая неподстриженные ногти, царапающие через футболку спину. Верил и пытался веру донести до другого.       После «Кровавого Хэллоуина», когда Казутору забрали повторно под арест за попытку убийства, Баджи неделю пролежал в коме. Выживший благодаря лишь чуду и успевшей вовремя скорой, а первым делом после выписки написал письмо в колонию. Своим корявым нечитаемым почерком прямо под диктовку Чифую, стараясь избегать каких-то слов привязанности, чтобы потом не слышать подколки от друга. Чифую бы понял, не дурак ведь, но говорить открыто всё равно как-то не хотелось. Может, даже потому что Баджи сам не понимал своего отношения к Казуторе. Они были вместе с детства, пережили слишком много дерьма. И бросать его никто не собирался. Баджи уж точно.       Спустя несколько лет поток писем ненадолго прекратился. Почти до самого выхода от Казуторы не было ничего слышно. И это заставляло волноваться. По окончании срока Баджи сам предложил жить вместе. Кто-то же должен был показать изменившееся общество, научить простым вещам, в конце концов, пользоваться мобильником и электрической плитой. Ведь изменившийся до неузнаваемости Казутора заслуживал ещё одного шанса. Баджи соврал бы себе, если бы сказал, что не простил его. Простил, как и все другие.       «Я всегда буду с тобой до последнего», – сказал он тогда снова. Улыбка расцвела на губах Казуторы, в глазах плескались блики. Он действительно был счастлив, но счастье было недолгим. Если бы Баджи однажды спросили, чего он хочет больше всего на свете, он бы незамедлительно ответил: счастья для Казуторы. Чтобы не было того кровавого дня, чтобы Шиничиро был жив, чтобы каждый из них жил правильной жизнью без обид и травм. Но сделанного, как известно, не воротишь, поэтому изменять уже существующее приходилось с удвоенной силой и терпением.       Казутора засыпал в объятиях Баджи, положив голову на плечо. И это был очередной шаг к исцелению и один из самых хороших моментов за прошедший день.

***

      О том, что произошло там, в закоулках тюрьмы, Казутора рассказал не сразу. Ему было стыдно, противно, его словно огонь сжирал изнутри, и Баджи чувствовал это через тонкую кожу, что импульсами передавала о своей боли. Сердце, что готово было разорвать грудную клетку, во вздохах задыхаясь вместе с отчаянно смотрящим по сторонам Казуторой, который искал, чем бы себя ударить посильнее, чтобы перестать чувствовать то, что чувствовал. Чтобы вырвать из головы ленту кинофильма, вырезав из неё испорченные отрезки. Чтобы «это был не я, Баджи, понимаешь?» Баджи понимал. Понимал, что оставлять его одного нельзя ни в коем случае. Оставлять вот такого потерянного. Прижимающегося всем телом, шепчущего на ухо, почти срывающимся голосом:       — Дай мне почувствовать себя снова живым.       Помоги мне, помоги.       Баджи хотел помочь, а не навредить. В его голове сплошная суматоха: мысли, нанизываемые на ниточку ожерелья, падали из рук, рассыпались градом по красивому стеклянному полу. Разбивались одна за другой на мелкие частички.       Не отталкивайте его, не настаивайте…       — К чёрту!       Казутора остановился, испуганно смотря прямо в глаза. Он не понимал. Остаток воспоминания всё ещё висел в воздухе. Мерзкий остаток крысиного хвоста, который отрастал снова и снова. «У крыс не отрастают хвосты», – пытался донести Баджи, и кажется ему начинали верить. Кристальная наивная вера в то, что виноват он сам во всём, мешала Казуторе жить. Жить дальше полноценной жизнью. Но спустя годы бесед с терапевтом, собой и Баджи его мысли постепенно расставлялись по местам.       — Я хочу, пожалуйста.       — Если тебе станет хуже…       — Не станет. Я обещаю.       Он улыбался, как тогда в детстве: слишком искренне, совсем не безумно, кажется, отдавая отчёт себе самому. Баджи закусил губу. Спорить было бессмысленно, отговаривать тоже – можно попытать счастье переложить его мысли куда-то в иное русло, но, скорее всего, тщетно. Если он что-то решил для себя, то сломить волю его было сложно.       Казутора целовал его по-настоящему, с придыханием, так, как делал всегда, когда хотел зайти дальше. Хотел, но не мог. Потому что отзвуки в голове били каплями, стекающими со сталактитов в тёмной пещере его собственной головы. Потому что пещера эта была под завалом достаточно долго. И не один год требовался, чтобы раскопать проход. Но путь к выходу он рыл не один, и это помогало отвлечься от пересчёта нудных капель.       — Ты же понимаешь, что я не смогу сказать «нет»?       Казутора стоял перед Баджи в одной рубашке до колен. В свете ночника его тёмные волосы подхватывали яркий ореол. В глазах была решимость и немая просьба: не отворачивайся, будь со мной, не уходи, не бросай, помоги мне принять это, раздели со мной. Баджи читал каждое слово в радужке, притягивая Казутору к себе за талию, утыкаясь носом в живот, проводя им вверх до груди.       — Здесь только я, Тора, запомни. Никто другой.       Ответом служил кивок. Слова не тонули в небытие, их понимали и принимали. По крайней мере, пытались. По крайней мере, во взгляде не чувствовалось вины. Другого Баджи не нужно было. Он потянул Казутору на себя, опрокидывая его на кровать, нависая сверху, не прижимаясь слишком близко, оставляя немного пространства. Смотрел в глаза серьёзно, поглаживая щёку ладонью. Цепкие руки потянули его сами, утаскивая в очередной поцелуй. Долгий и мокрый. Губами к губам, к щекам, подбородку и шее. Языком прямо по татуировке, обходя все изгибы, намеренно медленно, осторожно, пробуя на вкус. По плечам шаря руками, кончиками пальцев касаясь разгорячённой кожи, почти невесомо. Ощущениями-молниями расходясь по телу.       В голове Казуторы был отпечаток из мыслей, пока лишь слепок, но уже не того дня, а нового, текущего. Что плавной вереницей сменял события, смещал, вытеснял, как жаркое лето приходило на смену прохладной весне. И расцветающие зеленой деревья на поверхности для выбравшегося из пещеры приветственно махали листвой на ветру. Он подставлял лицо ветру, ощущая на нём сладкие отрывистые поцелуи. По лицу, по телу, по голой коже, которую показывал без стеснения, лежа уже совершенно нагим. В голове была приятная пустота, на руках горячие руки: всё наконец-то вставало на свои места.       Всхлипывая уже не от боли, а наслаждения, когда чужие мягкие пальцы осторожно проходились по внутренней стороне бедра, ощупывали колени, поднимаясь выше. Казутора видел перед собой лицо Баджи. И только его. Никакая иная мысль не тревожила его в этот момент. И от этого было слишком хорошо. От взгляда, от рук, от записывающихся на подкорку новых воспоминаний.       — Кейске, я…       Баджи лишь коротко кивнул, вновь припадая к губам. Слова не требовались, он видел всё сам, беря осторожно, размеренно, останавливаясь почти с каждым толчком, говоря на ухо приятные слова, гладя руками по животу, ведя ими вверх, задевая соски, отвлекая от неприятных ощущений как мог. Как всегда хотел, чтобы у них было. Медово и сладко, разделённое на двоих. Чтобы комната тонула не в плаче, а в тихих отрывистых вздохах. В любовном наслаждении, чтобы расплывались губы.       Казутора был прав, он не смог бы сказать «нет». Потому что этого не требовалось. И не потому что прошлое забывалось, а потому как оно принималось как данное, как случившееся, как неизменное. Оно перетекало в настоящее, где не должно было стоять рядом с переходом в счастливое будущее. Там, где они с Баджи должны были идти вперёд, сцепив ладони, не было место мерзким сочащимся гнилью воспоминаниям. Потому что Казутора был не одинок, когда не мог справиться с собой. Потому что его любящий человек, который обещал никогда не бросать, и правда всегда оставался рядом, на расстоянии вытянутой руки. Только протяни, и коснёшься его мягких волос. И Казутора коснулся.       Он вытянул руку, сцепляя их пальцы с Баджи, укладывая ладони на груди, туда, где сердце отстукивало мирный ритм. Туда, где душа больше не клубилась бесформенной массой, а где была свёрнута, словно мягкий плед.       — Засыпай. Я буду рядом.       Казутора кивнул, поворачиваясь набок, прижимаясь ближе, позволяя обнять себя руками, ощущая невесомый поцелуй в макушку. Они были друг у друга сейчас. И будут всегда дальше. Казутора верил в это. Наконец-то сам себе внутри признав всё то, что было тогда несколько лет назад. И наконец-то перестав винить себя в случившемся. Ведь то, что ждало его в будущем, никак не должно было затрагивать прошлое. Все старые раны рано или поздно заживают, если не сдирать с них корочку. И Казутора больше так делать не желал, окончательно приняв прошлого себя.       Себя в крепких объятиях любящего и помогающего человека, с которым готов был разделить всю оставшуюся жизнь, пребывая в счастье, которое они собирались построить сами.       — Ты в безопасности.