Любовь, роботы и кубы

— И лучшим в этом году по раскрытию дел становится Гэвин Рид! Рид неверяще хлопает глазами. Палец тычет в собственную грудь, уточняя, его ли имели в виду, или он жалко обознался. На грамоте его имя (Боги, грамота? Кому нахер нужна грамота?), оттого он всё же неуверенно шагает вперед под чужие выжидающие взгляды. Гэвин со слишком очевидным трепетом берет её в руки. Капитан Фаулер жмёт его ладонь, и крепко, по-отцовски её сжимает. Начальник слегка приподнимает уголки губ, но этого достаточно, чтобы опознать улыбку на этом вечно уставшем лице. Его коллеги аплодируют стоит Фаулеру кивнуть, точно ждавшие сигнала. Звук затвора, вспышки ослепляют на доли секунд. Гэвин не думает о том, что его глупая рожа будет висеть на стене их отдела последующие месяцы. Конфетти разлетается по всему офису. Крохотная бумага оседает на пол, прячется в цветах на окне, попадает кому-то в утренний кофе, застревает промеж клавиш клавиатур древних компьютеров. Рид не успевает прочувствовать радость момента, когда цветастые конфетти в мгновение ока становятся оторванными конечностями. Ноги, руки, пальцы. Части тел разбросаны по всему отделу, словно патологоанатом слетел с катушек в свой последний рабочий день. Гэвин в ужасе старается сдвинуться с места, но рука капитана удерживает его до хруста в суставах. Все замирают на месте. С этими идиотскими счастливыми рожами. Кадр вечного счастья. Гэвин старается сделать еще шаг назад, но ничего не выходит. Он смотрит вниз, а тело по рукам и ногам связано паутиной. Плотная, она обвивает его туже и туже. Люди исчезают. Кабинет рушится. Тьма. Он один. Гэвин старается вырваться, прогрызть паутину зубами, но. Слишком поздно. Пауки лезут по ногам и оравой пробираются ему в глотку. Лапки щекочут пломбу одного из зубов, а в гортани тяжесть. Гэвин задыхается. Когда глаза раскрываются фантомная боль ещё несколько секунд тревожит лёгкие. Воздуха слишком мало. Гэвин языком проходится по нёбу, чтобы точно удостоверится, что там ничего нет. Отдышавшись, он со скорбью отмечает, что слишком быстро его мокрый сон сменился кошмаром арахнофоба. Мужчина давит на свои веки желая прогнать все те омерзительные образы, стереть ужас с глазных яблок. Его белая майка насквозь пропиталась потом. С трудом перевернувшись на бок, Гэвин сминает ткань одеяла. Гуляет глазами по стене, и останавливается на уже знакомой картине. — С пробуждением, испытуемый номер 200! По соблюдению Государственных и федеральных нормативных… Горы. Луга. Отражение солнца в воде и маленький деревянный домик. Гэвин не слушает запись, он разглядывает мазки. Нарисованные облака. Высокие ели. Фантазировать страшно, будто непозволительно вовсе. Но каково было бы там жить? Вытащить на улицу кресло-качалку, как символ беззаботной старости. Пить заваренные листья чая, до того момента, пока коричневая горячая вода в заварочном чайнике не станет прозрачной и холодной. Позволить природе, птицам и движению кресла себя убаюкивать. На картину он смотрит долго, будто видит её впервые. Отчего-то дорисовывает рядом коричневую лошадь, хотя никогда особо к ним страсти Гэвин не имел. К чему она там вообще? Тем временем, запись проигрывается раз четвёртый. Гэвин пытается вспомнить, видел ли он такое небо в жизни? По-любому же. Может, в это время, валялся где-то в засаде в кустах. Может, пил? Дома, не в пабе. Чтобы бармены не запомнили одинокую рожу Гэвина, приходящую туда так часто. — ВСТАНЬТЕ СЕЙЧАС-ЖЕ И ПОСМОТРИТЕ НАПРАВО! Гэвин вздрагивает всем телом, и чуть с кровати не валится. Последующий звук напомнил вой сирен. Прикрыв уши, Гэвин в туже секунду пружинисто выпрямляется. Встаёт по стойке смирно, как оловянный солдат. И делает всё, что велено, лишь бы это прекратилось прямо сейчас. — Вы преодолели себя! Потрясающе! Гэвин чувствовал жжение в плечах и отдышку. Он не двигался достаточно долго, мышцы были не готовы к этому. — Так как запись была сделана заранее, пожалуйста, игнорируйте незаслуженные комплименты. У Гэвина дергается глаз. Он хочет лечь обратно, но во рту вновь будто кто-то ползает. Выругавшись под нос, он плетется в ванную. «Катастрофа. Ты был единственным, кто смог пробудится от крио-сна» Слишком много пасты выдавливается на щетку, часть падает в раковину. Гэвин взмахивает рукой, жестикулирует, глядя прямо в зеркало. — Я Гэвин, и я такой особенный. Именно я — заслуживаю жизни среди тысячи других, — издевательски-гордая интонация разливается по ванной комнате. «Только здесь безопасно, снаружи кислород не пригоден для человека. Но я оснащен очищать воздух в пределах комплекса. Не беспокойся, припасов хватит до конца твоей жизни» Слова из воспоминаний лились вместе с водой из-под крана, смешиваясь в едином шуме. — Я — Гэвин, — тычет Рид в грудь, — и именно мою жизнь нужно сохранять. «Моя единственная миссия — продолжить давать тебе пищу для ума, и не дать твоим физическим и психическим показателям упасть ниже нормы» Гэвин жмурится до ярких пятен перед глазами. Смутные образы мимопроходящих людей, норовящих влететь в тебя, именно когда у тебя в руках стакан с кофе.       Разукрашенные рожи на допросе, улыбки без передних зубов. Призрачный голос отца при пропущенном звонке, чтобы в очередной раз не лгать. Бегающие дети по парку, заставляющие задуматься, поздно ли заводить своих. Животные по дискавери, жрущие друг друга, когда пытаешься заснуть. Птицы, поющие за окном в четыре часа утра.       То, что он видел каждый день, слышал, и принимал как должное. Он пытается вспомнить лицо родной матери, отца — тщетно. И как никогда пусто. Он берет себя в руки и агрессивно трет зубы. Схаркивает слюну вместе с кровью. — Ты ведь особенный. Да, Гэвин? , — мужчина подмигивает отражению. То раздраженно морщится. Борода и отросшие волосы добавили Гэвину лет десять, и уменьшили всё состояние до одного доллара в порванном кармане. Скулы из-за недостатка пищи ввалились, а под глазами темнела синева. Гэвин возвращается обратно. Падает на кровать. Голова трещала каждый божий день, как он заперся в этих четырех стенах. Усталость отдавалась в каждой мышце, как если бы он не зубы почистил, а разгрузил пять камазов в одиночку. Лежать просто так не хочется. Рид что-то поет под нос. Он узнаёт в словах рекламу жвачки, что крутили по тв в его пятнадцать. Он так ненавидел её. Забавно. — Может, построить баррикаду из кровати? Отличная идея. Только… Я не могу встать, — Гэвин глубоко вздохнул, — забавно. Проходят минуты. Может, часы. Сутки, года. В голове продолжает проигрываться реклама. «Вкус веселья в каждом дне, жвачка — радость всем в семье!» «Жуй с гранатом, с апельсином.» «Вкус веселья, день и радость.» «Жуй с гранатом, с апельсином. И со взрывчатом тротилом» Гэвин выпрямляется. Ему нужно поесть. Он движется к двери как зомби, в надежде встретить своего курьера. Открыв дверь он натыкается на блюдо, где лапша испорчена красной жижой, которую, судя по всему, стоит называть «пастой». — Ничего получше не нашлось? , — Гэвин скрещивает руки на груди, глядя на робота-доставщика. Смотрит так, словно «нечто» собранное из говна и палок виновато во всех его бедах. — При-ятно-го апе-тти-та. — Сам жри это дерьмо, — Гэвин удерживается от того, чтобы пнуть машину. Гэвин, она не виновата, что ты хочешь пива и чипсов. — Гэвин, вы практически ничего не едите. Прекратите забастовку. Рид вздрагивает, когда голос Ричарда начал говорить из этой тележки. — Нет настроения. У меня отпуск, — Гэвин уныло вздыхает, запуская руку в сальные волосы. После он стирает жир об оранжевые штаны. — Нам нужно поговорить. Вы в депрессии, — голос RK900 успокаивающий, и уверенный в том, что говорит. Это раздражало еще больше. Депрессия. Конечно. У Гэвина депрессия уже несколько лет, тоже мне, удивил. А еще зависимость от никотина, кофеина и алкоголя, проблема с контролем гнева и желание пустить пулю себе в висок при первой же возможности. Но, а пока, он просто отдыхал, закончив делать пометки на стенах, и вставая с кровати только для того, чтобы сходить в туалет. Просто передышка. — Здоровые и молодые особи обезьян оказавшись в изоляции от остальных — тоже способны впасть в депрессию. Это не стыдно. — Ты сравнил меня со сранной макакой? , — бровь Рида скептически поползла вверх. — Просто аналогия. Гэвин стоял, нахмурив брови и посильнее прижав руки к себе. Задумчиво смотрел на лапшу. Его затошнило. Гэвин, решив что-то для себя, садится прямо на пол, скрестив ноги по-турецки. Начинает рукой раскачивать робота из стороны в сторону, отчего колеса стали ездить туда-сюда. Похоже на то, как если бы Гэвин укачивал младенца. Но на месте ребенка только мерзкая паста. — Гэвин? — Что? , — безэмоционально отвечает вопросом на вопрос Рид, продолжая свои действия. — Что вы делаете? — Проверяю центровку, — флегматично говорит Гэвин. — Гэвин. Наигравшись, Гэвин смотрит в лапшу, иронично решая, что говорит с ней. — Ладно. Это только потому что не хочу, чтобы в один момент из моего унитаза начал говорить твой голос, — и фыркнув, поднимается, не запирая за собой дверь. Плечи Гэвина опущены, каждый шаг дается с трудом. Иногда его покачивает, как уставшую кобылу. Его невидимой волной прибивает стена к стене. Он ощупывает каждую из них пальцами, многозначительно хмыкая под нос. Тележка тихо тащилась сзади. — Мы пришли, — и нужная дверь отворяется как по заклинанию. «Гребаный умный дом» Белоснежная комната, напоминавшая унитаз во рту голливудских звезд, никак не изменилась с его последнего визита. Гэвин усаживается на диван, закидывает ногу на ногу. Глядит на экран, искрящийся белым пустым цветом. — Как долго ты собирался скрывать это от меня? , — пусто спрашивает Гэвин. — Как можно дольше. Молчание. — Отличная идея. И что теперь? Мы с тобой вряд ли род продолжим, — вяло спрашивает Гэвин. За едкостью притаилась тоска. По дому. По семье. По работе. По миру. Гэвин всегда думал, что с миром у них все взаимно. Мир ненавидит его с рожденья, а он ненавидит его в ответ. Но теперь ненавидеть больше некого. Нечего. — Да. Не продолжим, — подтверждает мысль Ричард. — Тогда зачем? — Самый базовый человеческий инстинкт — выживание. Мозг делает все возможное, чтобы оградить человека от смерти. И то, что мир поменялся, не отменяет того факта, что вы не хотите для себя ужасной участи. — Я… Это теперь бессмысленно, — Гэвин трёт виски, — меня раньше тешила возможность сбежать отсюда. Я просыпался с этой мыслью по утрам. Засыпал, грезя сжечь тут всё. — А теперь у вас нет цели, — умозаключает Ричард, никак не комментируя его проснувшиеся склонности к пиромании. — Ага. Ты прав, жестянка. Нет. На экран бы вывести сейчас грустную рожу. Но нет. Ричард учтиво оставил белоснежно-чистую поверхность, выражая весь эмоциональный диапазон через (почти) человеческую речь. — У всего живого есть начало и конец, а у среднестатистического человека он краток. Не заканчивайте всё раньше срока, не смотря на обстоятельства. Еда, вода и воздух. Всё бессмысленно, если это не пригодится никому. Гэвин выслушал, не перебивая. Мотивация жить никак не подросла. Но если быть честным с самим собой, конечно, конечно!, он не хотел умирать. Многие поспорили бы с ним, глядя на его образ жизни до этого момента. Но он проделал путь. И не для того, чтобы… Чтобы что? Просто вскрыть себе вены в каком-то исследовательском центре? Смешно. Но и жить больше незачем. Рид молчал до ужаса долго, задумчиво смотря в пол. Тишину никто не нарушал. — Чем у тебя еще здесь можно заняться? , — Гэвин смотрит в экран, будто желая обнаружить за ним что-то большее, чем просто белый свет. — В установленной базе я нашёл книги и фильмы. — И… Мы типа вместе будем смотреть, или ты можешь отключиться? , — Гэвин задумчиво водил по экрану, желая хоть как-то разнообразить тактильные ощущения. — Отключиться я не могу. Могу просто помолчать. — От тебя это слышать забавно, — Гэвин подсаживается чуть ближе, заглядывая «за спину» Ричарда, начиная искать банальные кнопки «вкл» «выкл». Пусто. Или… Он уже искал? — Аналогично. Гэвин хмыкнул, позабавившись. Отсаживаться обратно он не стал. — Включи крестного отца. Покажу тебе классику кино, — Гэвин отчего-то уверовал в то, что роботы познавали информацию также как и люди. А не могли поглотить всю историю человеческого кинематографа быстрее, чем он бы успел выкурить сигарету. Экран сменяется кадрами фильма. Гэвин откидывается на спинку. Реплики шли мимо. В голове тишина, перед глазами мелькают картинки. И хоть роботы вряд ли чуяли запахи, Гэвин решает, что ему стоит полноценно помыться. *** С неделю спустя Гэвин сам вызывается продолжать испытания. По ночам его также тревожили кошмары, но его привычный быт вернулся, подарив некоторую отдушину. Комната за комнатой. Красная кнопка. Прыжок. Портал. Голубой, оранжевый. Испытание за испытанием. Кнопка. Рид случайно сжигает куб в поле анти-экспроприации. И делает так еще раза три. «Люди также исчезли? Быстро сгорели, не оставляя за собой даже пепла?» Гэвин не задаёт этот вопрос вслух. Он не готов. Из отражения портала он смотрит на свою спину. На мгновение ему кажется, как он же разворачивается. И смотрит прямо ему в глаза. — Ответь мне, — Гэвин переступает с ноги на ногу, отворачиваясь — сколько всего комнат? — Достаточно, — уклончиво отвечает Ричард из динамика. — Количество. Нет смысла уже врать, — Гэвин чуть закатывает глаза. Стреляет в одну из стен, чтобы вытащить куб. Куб валится на пол, чуть перекатившись с одного ребра на другое. — Нет фиксированного количества, я не лгу. — Это же невозможно! , — Гэвин фыркает, подсознательно глядя в потолок, — Какой бы комплекс не был большим, у всего есть конец. — Я создаю комнаты. И делаю это прямо сейчас. Гэвин чуть не спотыкается, запутавшись в собственных ногах. — Подожди… — Да. Масштаб ограничен, но я перестраиваю их после прохождения. Гэвину вдруг стало невероятно смешно. Он сел на куб, будто на стул, опустив пушку. — То есть, я всю дорогу не шёл вперед, а… Бродил по кругу? — Верно, — чуть выждав, признаётся Ричард. И всё-таки, Рид начал хохотать. Он и сам не знал, почему. Но мышцы живота сжимались, вызывая спазм, а глаза заслезились. — Я даже не знаю, Гэвин, хороший ли это показатель твоего психического здоровья или нет. — Заткнись, — Гэвин смахивает слезы от смеха рукой. И идет дальше. После пятнадцати комнат он возвращается в кабинет их «психотерапии». Экран улыбается. Гэвин приветственно кивает ему в ответ, будто робот не наблюдал за ним всё это время до этого. — Может, ты почитаешь мне? Как аудио-книга, — Гэвин откидывает голову на диване назад. — Даже для тебя это через чур, — Ричард будто хмыкает в конце предложения, приняв идею за наглость. — Я устал. Не будь занудой, жестянка, — Гэвин стучит по экрану, представляя на том месте плечо. — Ты хочешь сказку на ночь? — Я не знаю, — честно признается Рид, не остря. — М, — раздаётся что-то вроде задумчивости, — судя по тебе, твой читательский опыт невелик. Можно пройтись по классике. — Давай пиратов, — вдруг говорит Гэвин, срезая укоренившийся сарказм с речей, как с корку с хлеба. Быстрые алгоритмы RK900 сработали не сразу. Видимо — адаптируются, размышляют. Переспрашивая, Ричард обрывает сам себя на полуслове, совсем как человек. Гэвин намерено не отмечает чужой ошибки. — Глава первая. Экран лишен загрузки, мягкий голос льется из динамика без предупреждения, разливаясь по ушным раковинам Гэвина. И читал Ричард с интонацией. Глубоко и проникновенно. Расставлял драматические паузы, подобно опытному диктору. «Почему пираты пили ром?», «Зачем им повязки?»,"Они правда плавали с попугаями?» Ричард даёт ответ на каждый вопрос вставленный невпопад. «Есть ли у меня шансы на хорошую жизнь?» — тает на языке. Гэвин прикрывает глаза. Представляет, что он дома. Рядом мужчина. Одет не по-домашнему, в отличие от Гэвина. Рид в своей изношенной красной толстовке с оттянутым карманом. На серых штанах давно не отстирываются пятна прошлых быстрых перекусов. Ричард же в чем-то строгом, сером, безжизненном. «Отчего такой образ? Спросите что попроще.» Ричард на контрасте, с неудобными рукавами и накрахмаленным воротничком. Как образцовый отличник, что не может согнуть осанку ниже, чем на 90 градусов. Ричард сидит на противоположной стороне дивана, перелистывая страницы. Если Гэвин двинется чуть ближе, они соприкоснутся коленями. Гэвин тянет виски, крутит бокал в руках, нерастаявший лед стучит о стенки стекла. Ричард увлечен только напечатанными строками, он не поднимает глаз, боясь отвлечься, как на проверочном чтении. Алкоголь обжигает внутренности. Он камина веет теплом, он тихо потрескивает, отбрасывает огни на их лица, придавая глубины. Огонь струится, сжигает древесину в языках пламени. Ричард переворачивает очередную страницу. — Сколько ты существуешь? , — обрывает очередное предложение Гэвин. — Пять лет. — Ты пятилетка? , — Гэвин смеется, вскидывая брови. Делает глоток. Лёд в бокале растаял. Нужно принести еще. Фантомный Ричард тушуется, сжимая книгу в руках сильнее. В голубых глазах плескался огонь. — Не стоит оценивать возраст машины по человеческим меркам. Я обхожу тебя по умственным показателям на много лет. — Пятилетний зазнайка. Зашибись, — Гэвин опрокидывает бокал до дна. Ричард прокашливается, собираясь читать дальше. — Почему ты не даёшь пройтись мне по всему центру? И не нужно говорить о безопасности, — Гэвин открывает глаза и белый свет жжет глаза. — Некорректный вопрос. Потому что проблематика именно в безопасности, — отвечает уже не Ричард, а RK900. — Дерьмо, — Гэвин закрывает глаза обратно, туда, где камин и виски, где иллюзия покоя и тепла, — Ты же понимаешь, как на меня действуют запреты? Ричард прикрывает книгу. Прядь с идеальной укладки падает на лоб. Поджимает губу, поправляет очки с диоптриями и смотрит прямо на него. — Я… что-нибудь придумаю, Гэвин. Гэвин теперь уверен на все сто. Он слышал понимание. Либо слишком хорошую имитацию, что теперь же — одно и тоже. И когда Гэвин шёл обратно, он со стыдом понял — он ждёт каждого их нового разговора. Сидя в тесной комнате, он скучает по роботу. И что ему оставалось? Жалеть себя? Достаточно жалости. Может, в этом и нет ничего плохого. В «Изгое» Том Хэнкс вообще дружил с волейбольным мячом. Считай, Гэвину повезло. *** Гэвину приснилась мать. Он не видел лица, но узнал в руках женщины её. Бледные, тонкие пальцы обрабатывали шрамы на его коленях, а Гэвин дергался от каждого движения. Женщина дула потоком прохладного воздуха и успокаивала. Гэвин ныл, совсем непозволительно для мужчины, только чтобы его ещё пожалели. Но, по-секрету, было не так уж и больно. Через пару минут, он двинется во двор носится пуще прежнего. Он так хотел заглянуть ей в лицо, но… Динамик думал иначе. Очередная рутина, держащая его за остатки разума. И вот, он прыгает по платформам, решая головоломки. Будто не он позорно переворачивал всю мокрую подушку от слез вниз, обратной стороной. — Если разгадаешь её раньше чем за час ты получишь подарок, — Ричард казался воодушевленным. — Сюрприз? Поверь, если это не алкоголь, можешь даже не стараться, — Гэвин проваливается в оранжевый портал, переходя на другую платформу. — Могу оставить подсказку. Сладкое, большое. Знаю, довольно сложно догадаться. Но… Свет в комнате полностью погас, а голос Ричарда неестественно оборвался на полуслове. У Гэвина по спине пробежал холодок. — Эй? , — неуверенно спросил Гэвин. Тишина. На очередной вопрос никто не отвечает. Свет не загорается. Неужели всё? Да нет. Быть не может. — Ричард?.. Всё таки всё. Машина вышла из строя. Его некому починить. А что с защитой? Продукты. Выход. Паника нарастала. Гэвин взял себя в руки. Умирать от обезвоживания в планы не входило, но у Гэвина вообще всё плохо с выполнением графика. — RK! Ответа вновь не последовало. Тишина становилась всё громче. Руки стали потеть. Из стены справа послышался странный звук. Гэвин покрепче сжал пушку, и медленно, практически не издавая звуков, прислонился к укрытию. Оставалось ждать.