Parfumeur

      Четыре белоснежные стены. Ритмичный стук подушечек пальцев, бегающих по клавиатуре. Редкие щелчки по компьютерной мышке. Приглушённый запах спирта и лекарств, доносящийся из отдалённых кабинетов на этом же этаже.       Неловко. Стыдно. Гадко. Мерзко.       Страшно. — Что именно Вас беспокоит? — как ни в чём не бывало спрашивает врач, так и не оторвавшись от своего монитора. — Мне кажется, что… я теряю рассудок.       И только сейчас женщина взглянула на Фёдора, так и выражая своим взглядом удивление вперемешку с недопониманием, и как раз-таки в том числе этого он и боялся. Знает, что звучит это так глупо, а уж насколько без преувеличений по-идиотски, когда произносит это известный чуть ли не на весь мир парфюмер, который, как думали многие, наверняка не имел никаких скелетов в шкафу. Кроме «романа» или чего-то смахивающего на него, так и вертевшегося на устах у публики. Вот и главный недостаток такой популярности — каждый шаг обязательно будет выслежен и обсуждён, ведь любое мимолётное движение или короткое слово может породить многое. — Можете объяснить, — незнакомка наконец-то полноценно закончила заполнять очередную за рабочий день анкету и повернулась к посетителю, показывая, что готова выслушать его и проконсультировать, — почему же Вы так считаете? — Прошу, пообещайте, что третьим лицам это не распространится. — Вам знакомо такое понятие, как врачебная тайна? — Знакомо, но мало ли, что нынче может произойти, когда люди готовы сколько угодно отдать за любую крупицу информации, — с явной неприязнью процеживает Достоевский. — Вы можете доверить врачам своё состояние, что бы кругом ни говорили. Ваше здоровье не только в Ваших руках, поймите это.       Фёдор немного взволнованно сжимает, заламывает свои пальцы, ковыряет кожу около ногтей, рвёт столь раздражающие сейчас заусенцы. Кусает изнутри щёки до лёгкой боли, так и не решаясь высказать всё то, что так давно вертелось на языке, но всё-таки стойко запиралось в голове одним лишь словом: «Нельзя». Тщательно обдумывает своё решение, проводя дыхательную терапию. И всё-таки не выдерживает такое гнетущее молчание, а подняться, извиниться за вторжение и уйти кажется ему ещё более унизительным, чем тянуть резину подобным образом, поэтому, тяжело сглотнув, выдаёт: — Меня посещают галлюцинации. И зрительные, и слуховые. Также начали сниться кошмары, хотя раньше такого почти никогда не было. Но сейчас они не только снятся на постоянной основе, но и несут какое-то… мутное, будто бы связанное друг с другом содержание. — Можете объяснить, что именно Вы видите и слышите? — Сны кажутся и разными, и одинаковыми одновременно. Они понятны глазу и мозгу, отчётливо остаются в памяти, в то же время необъяснимые словами. А что касается галлюцинаций… я вижу и слышу себя. Самого себя, но второго, другого. Вернее, видел в зеркалах, но в последнее время перестал, так как постоянно закрываю их. Однако голос собственный, но лишний, неконтролируемый. Будто бы не мой. — Повторюсь, не нужно так сильно нервничать. Вы действительно правильно сделали, что обратились за помощью, ничего ужасного в этом нет. Помните, когда это началось? Что Вам говорит Ваш голос?       Фёдор тяжело сглатывает. Всё ещё отчётливо чувствует дискомфорт, покалывающий чувствительные нервы. Он чётко знает, что ему нельзя говорить правду. Не в том плане, что такое долетит до властей, а там и детективы опомнятся. Нет. Если его посчитают сумасшедшим, то оправдают, поэтому наказания он не получит. Отхватить по заслугам кажется не таким страшным, как в принципе считаться психически нездоровым на официальном уровне. Сидеть в специальных заведениях он не намеревается.       Это будет полный крах его карьере. Ладно, если бы он просто больше ничего изготовить не мог. Это ещё можно было бы как-то пережить, хоть и ударит такое уж слишком больно. Волнует другое. Репутация, взгляд других людей, но не на него самого, а на его искусство.       «Это было изготовлено больным человеком. А что-то вообще содержит в себе аромат убитой ради такого девушки. Ну и мерзость. Может, он вообще был одержим дьяволом, и все эти формулы — не его ума творение. Нельзя притрагиваться к этим гадким флаконам».       Все его старания, когда-то его же пролитая кровь, тяжёлый путь через нечеловеческое унижение будут тут же обесценены, содержимое каждого флакона будет вынуждено тухнуть на протяжении многих лет в забытом всеми погребе, если они и не будут разбиты в какой-то отдалённой от цивилизации местности, а его имя и фамилия, ранее так часто звучащие в каждом уголке, станут табу в этом ароматном искусстве. Едким клеймом на нём, отравляющим огромную ценность, чуть ли не идеал для многих одним лишь своим наличием.       Нельзя, чтобы правда всплыла.       «У каждого мастера своего дела ведь есть собственный секрет успеха, так почему же мне нельзя что-то прятать? Разве я не имею права на это, если у других оно есть? Разве люди не равны между собой?».       «Не на тех равняешься».       «Почему же?».       «Не бери пример со столь жалких созданий. Равняйся на самого себя же — и будет тебе счастье. Люди равны только по написанному закону, но по Божьему праву — нет».       «И всё равно это ужасно. Так быть не должно. Убийство — грех… Нет, не имею я права на такое. Никто не имеет».       «Тем не менее, это произошло, сколько бы ты ни убегал от такого прочь. Получалось у тебя сторониться чужой воли, несомненно, ловко. Настолько, что ты поступил так, когда был лишён разума. Как бы ты ни старался, случилось то, что должно было — и ты не понёс наказания за это. Не находишь ли связь?».       «Ты и есть моё наказание».       «Возможно, ты и прав, — с этим утверждением раздаётся короткое, будто бы высмеивающее хихиканье, — только такого рода наказание ты несёшь за то, что дал слабину, отдавшись эмоциям и сердцу, а не разуму. За то, что любишь».       Фёдор вспомнил. Да. Именно тогда всё началось. Тогда, когда он впервые встретил Сигму. Тогда, когда без ума влюбился в его аромат и погнался за этим мимолётным чудом, не видя никакого будущего. Такое началось не с первой мысли об убийстве. Виной этому явлению — и правда наказание. Но до чего же несправедливое.       Наказание за любовь. За чувства, испытываемые к человеку. Это неправильно? Разве всегда нужно следовать твёрдым указаниям разума, а не ярким желаниям так и бьющегося в груди тёплого сердца? Разве любить — это настолько плохо? Неужели трепетная, искренняя, неконтролируемая любовь — преступление? Потому и преступление, что спонтанна?       Но тогда почему другие любят и благодаря этому счастливы? Может, и правда существуют несколько ступеней, которые делят людей на право имеющих и не имеющих? Каким образом проводится отбор? По совершённым поступкам? Фёдор всегда был чист, в том числе и по отношению к Богу, в то время как люди так и грешат, но тем не менее остаются безнаказанными. Или так просто кажется? А может, распределяются все по этим ступеням хаотично? Принципа в данной процедуре как такового просто нет?       Нечестно, нечестно, нечестно. — Всё началось, когда я… влюбился, и внутренний голос, кажись, упрекает меня в этом…       Он скажет правду, но не всю. Сейчас нужно быть предельно осторожным. Одно лишнее слово соскользнёт с его уст — и всё. Каждый звук сейчас имеет огромный вес, в том числе и влияние на будущее. Слишком много развилок. Пустят в свободное плавание, окажут помощь, тем самым помогут избавиться от такого или хотя бы попытаются, но это не удастся… отправят в психбольницу, на допрос…       Вот он — яркий пример эффекта бабочки на практике. — Возможно, Вы просто не привыкли к такому… Скажите, Вы впервые испытываете подобные чувства к кому-то? — Да, впервые. — Я о том же. Вы уже взрослый человек, который понимает, что к чему, и это Вас как-то терзает. Всё со временем пройдёт, Вам просто стоит перестать загоняться по этому поводу и стесняться такого. Это нормально. Одно дело — подростковая симпатия, другое — первая взрослая, осознанная влюблённость. — Да нет же! — Фёдор едва сдерживает внутренний порыв подскочить, грубо упереться ладонями в стол, стукнув по нему. Пожалуй, ранее он не был настолько эмоциональным. До того момента, пока всё не пошло наперекосяк. — Мне нужна помощь. Поймите, пожалуйста. Это… это и правда что-то ужасное. Я люблю человека. Люблю. И он ко мне что-то испытывает, в этом плане всё замечательно. Но… не в этом проблема, а в том, что именно происходит. Это ужасно. Я совсем не знаю, что мне делать.       В кабинете повисает абсолютная тишина. Только бешено колотящееся сердце отдавалось диким стуком где-то в ушах, да и раздавалось судорожное дыхание, которое Фёдор пытался хоть как-то утихомирить. Женщина же, глядя на лицо, так и молящее о спасении, думала. Она не знает всей ситуации, поэтому и понятия не имеет, что может сделать во благо парфюмера.       Никогда, никогда он не просил кого-либо о помощи. Даже тогда, несколько лет назад. История о произошедшем конфликте между Достоевским и Эйсом, конечно, разлетелась сразу же. Именно тогда все и узнали о юном парфюмере, о котором ранее ни слуху ни духу не было. И справлялся он со всем этим исключительно сам. А сейчас чуть ли не хватается за чужие руки, в то время как изнурённый, измученный взгляд так и полон глубокого отчаяния. Кажется, что он даже на колени перед врачом готов рухнуть, лишь бы избавиться от того, что происходит с ним. — Помогите мне, — казалось, его голос вот-вот сорвётся на рыдания, хотя глаза даже не блестели. Радужная оболочка словно потемнела, полностью опустев. — Пожалуйста.       Таким его никто никогда не видел, и это, разумеется, сбивает с толку. Десяток секунд полного молчания. Женская рука наскоро размашистым почерком вырисовывает буквы, складывающиеся в название лекарства. Она понимает, что бессмысленно прогонять парня по огромному количеству осмотров. Всё равно ведь откажется. Да и другого здесь, наверное, и быть не может, что поддаётся научному объяснению. — Я здесь правда ничего иного, кроме как таблеток, посоветовать не смогу. Доза и длительность курса указаны здесь же. По окончании курса обязательно запишитесь на повторный приём.       Фёдор шокировано и явно огорчённо смотрит на врача. Или в его проблему не пожелали погружаться, или его просто не поняли. Ему это не поможет. Пустая трата времени и денег. На последнее, конечно, можно, вообще не беспокоясь, закрыть глаза — банальные таблетки от шизофрении, которые стоят копейки. Но смело выдвинутый диагноз ложный, ещё и побочные эффекты ужасны, так как способны противостоять работе. Может, стоит отказаться от такого и при следующем приёме солгать? Наверное, зря он принял решение пойти ко врачу. Не то чтобы некоторые признаки категорически противоречат другим. Нет. Просто Достоевский чётко знает, в чём именно проблема, но совсем ничего не может поделать с этим.       Похоже, что…       Тупик?

***

      Пальцы крепко сжимают клочок бумаги, лежащий где-то на дне кармана брюк. Ещё с утра Фёдор так и не смог твёрдо решить, стоит ли ему принимать выписанное лекарство или нет. Какой смысл? Поможет ли?       А вдруг немалая часть проблемы всего лишь накручена сознанием, и простые таблетки действительно могут всё решить? Может, и правда стоит попробовать, пока действует совсем недавно настоятельно рекомендованный другим врачом «больничный»? Всё равно именно в этот промежуток почти ничего такого, что может как-то потревожить, не произойдёт. Наверное. — Феденька, как ты себя чувствуешь?       Опомнился Достоевский только после заданного ему этого вопроса, поймав себя на мысли, что в последнее время даже перестал замечать, как на ровном месте в самые неподходящие моменты начал погружаться куда-то в себя. Судя по интонации и выражению лица студента, он это заметил, поэтому попытался как можно аккуратнее, тактичнее вывести парфюмера из этого состояния, попутно чуть крепче взявшись за его свободную руку. — Всё в порядке, не волнуйся, — нагло лжёт Фёдор, скрыв это за тёплой улыбкой и искренней нежностью в голосе, в то время как пальцы в кармане настолько скомкали измученный листочек, что, казалось, он вот-вот порвётся. — Лучше скажи, как первый день после каникул прошёл? Устал, наверное? — Честно сказать, уже жду выходные, а ещё лучше — новые каникулы, но это с непривычки. Само-то обучение меня не особо тяготит. — Извини, всё никак не спрошу, в какой области учишься? — Историко-филологический факультет, — свободной рукой юноша поудобнее накидывает на плечо ремешок борсетки, бросив тёплый взгляд на собеседника. — Честно сказать, определился я с этим уже чуть ли не в самый последний момент — когда ещё в России нужно было подавать заявки на определённые экзамены, а историю и литературу с бухты барахты выбрал. Тогда я как-то нейтрально относился ко всем предметам, не мог выделить то, что по душе. Просто легко давалось, хотя многие говорили, что такое хорошо сдать ещё умудриться нужно. Благо, не ошибся с выбором. Сейчас очень нравится. — И по какой программе идёшь? — Выбрал журналистику.       Уже невольно посыпались лёгкие, безобидные высказывания насчёт насильного проведения интервью или и вовсе «работы папарацци» в будущем, однако оба точно понимали, что всего лишь дурачатся. Сигма как-то даже понимает, что Фёдору тяжело, поэтому, даже если ему, пообещав неплохую выплату, когда-нибудь поручили бы побеседовать с Достоевским, но не по душам, а по заданному плану, твёрдо отказался бы. Сделает он это только тогда, когда парфюмер будет готов. Насаждать с вопросами, высасывающему и без того скудные силы, последние капли соков, не позволяющих рухнуть, опустить руки, — не его прерогатива. Потому что понимает, что это может очень тяжело даваться людям, которые и без того в каждом уголке узнаются и иногда даже подвергаются нежелательным разговорам не только с журналистами, но и с поклонниками, которые порой бывают не совсем адекватными и до жути назойливыми. — А можно спросить, как именно ты заинтересовался парфюмерией? — и Сигма тут же вспомнил свои недавние слова, так что чуть ли не замахал руками, судорожно поясняя. — Извини, если ты не так понял. Я из личного интереса, правда.       В голове всплыло целое море картинок из давно минувшего прошлого, о котором даже слегка поморщившийся Фёдор не думал на протяжении уже приличного временного отрезка. Не то чтобы он недоволен тем, что Сигма напомнил о таком. Да тот даже не знает ничего. Просто не особо приятные моменты присутствуют, но он не против рассказать о них, доверив эту тайну хоть кому-то. Но не лишь бы стало легче, а потому что…       Потому что ему действительно можно доверить это. — Ещё от рождения обладал уникальным обонянием, любил слушать многие запахи и познавать новые. В самом раннем детстве заинтересовался уже самой парфюмерией после того, как впервые осознанно услышал аромат парфюмерной воды, исходящий от матушки, она же мне и рассказала о существовании парфюмерии как науки и искусства. Пообещал ей, что стану парфюмером, а она не поверила в такое. Тогда я, повторюсь, маленький был, дурачком оказался. Расстроился сильно и не разговаривал с родителями, а на следующее утро ушёл проветриться. Так и познакомился с девушкой, профессионально занимающейся парфюмерией. Не знаю, слышал ли ты о ней или нет, Кристи Агата зовут. Она меня и обучала на протяжении юного возраста, потом очень помогла с поступлением во Францию.       Сигма вспоминает те самые напряжённые минуты, проведённые в парфюмерной лавке. Первая попытка поцелуя, обернувшаяся колким крахом. Мерзкая ругань, портящие, опошляющие своей грязью чистую душу слова. Он понимает, что ходит по тонкому льду, поэтому действовать надо осторожно. Или лучше замолчать, перевести тему? Однако будто бы детское любопытство берёт верх над нормами этикета. Хотя здесь успокаивала мысль о том, что Фёдор ответил без замешательств, в чём-то даже охотно.       Между ними и правда уже давно царили тёплые взаимоотношения. Тот поцелуй пусть и был спонтанным, но так давно желаемым, представляемым обоими, охотным, искренним, оттого и метким. Пусть они и разошлись почти сразу после этого, не сказав ни единого очевидного слова. Эти фразы и не нужны. Слишком уж банальные. Не нужны никакие слова, когда и так всё ясно.       «Ты мне нравишься».       Или… не так?       «Я влюблён в тебя».       «Я люблю тебя».       «Я люблю только тебя».       Казалось, суть не меняется, но это не так. Ещё как меняется. Это и правда является чем-то другим. Не таким, как у всех. Не хотелось оправдывать такое необычное ощущение, что это словно нереально, тем, что происходит впервые, тем более в осознанном возрасте.       Это действительно будто что-то совершенно новое для всего человечества. Порождение новых эмоций, новых чувств.       Новой степени любви. — Извини, если уже совсем наглею, но, я так понимаю, твоим родителям не особо понравилось такое? — Всё в порядке, я могу рассказать всё, что ты только пожелаешь узнать, так что не бойся спрашивать что-то. Родители всегда были против. До такой степени, что приходилось лгать о том, что поступил на биохимический профиль, чтобы в будущем на фармацевта пойти. Уж скандал-то какой был, когда высказал им всю правду в лоб, но они толком не поделали ничего. Буквально через считаные часы после этого был рейс в Париж, поэтому я наскоро уехал. Без поддержки и практически без денег. — И как же ты учился вдали от дома в таком положении? — Агата когда-то училась в Версале, там находится лучшее парфюмерное учебное заведение во всём мире. Образование там, конечно, далеко не гроши стоит, даже бюджетных мест ноль, ещё и конкуренция огромна: ежегодно принимают только двадцать учеников. Но меня взяли туда за бесплатно, так как ей удалось договориться со своим бывшим однокурсником и по совместительству неплохим другом, который до сих пор в этом институте занимает значимую должность. На попечительстве этого человека я и был оставлен по его же воле на время обучения. Честно сказать, он не особо-то и тяготился, так как я вообще был неприхотлив и требовал чуть ли не копейки, а он и сам был рад помочь, раз уж тут идёт речь о таком таланте. Потом, конечно, было тяжёлое время, но послужило оно резким толчком в начале карьеры, так что я не совсем жалуюсь. — Я наслышан, но немного. Почти ничего не знаю. Если не составит труда, можешь рассказать? — Эта ситуация, кстати, вертелась у всех на устах несколько лет назад, потом всё подзабылось и утихло. Быть может, именно потому ты и не особо углублялся. Агата и тот человек из Версаля — Верлен Поль — обсудили со мной моё будущее, и нами было принято единогласное решение, что ещё один их бывший однокурсник, проживающий и активно развивающий свой парфюмерный бизнес здесь, в Йокогаме, приютит меня, ибо я и сам хотел после окончания училища уехать в Японию. Только вот не знали мы втроём, что он тем ещё паразитом окажется. Скажу без преувеличений, эксплуатировал по полной, незаконно присваивая мои авторские права себе. Так и продолжалось всё на протяжении… чуть больше чем полугода. В какой-то момент я прояснил, что он избавиться от меня хочет, пока вся правда наружу не вылезла, вот и затащил в карточную игру на огромную ставку — жизнь, в то время как я попросил лишь отдать заслуженную долю мне. Только вот соревнование это изначально было нечестным: карты краплёные. Каждая из них содержала свою мелкую, едва заметную, но уникальную потёртость. — Этот человек… Эйс его звали, вроде? Насколько я помню, он с собой покончил после того случая. Что там произошло? — Не скрою, я тоже шулерил: все карты были запомнены мной ещё давно. Эйс не ожидал такого, смекнуть не смог, поэтому и проиграл. Если коротко, поругались мы сильно, оба угрожали друг другу в своей мере, но оборвался наш разговор при несколько глупых обстоятельствах. — Наверное, я тебя уже замучил с вопросами. Извини.       Сигма неловко отводит взгляд в сторону, куда-то вниз, в то время как его пальцы, конечно, не высвободились из чужой нежной, но надёжной хватки, однако как-то слегка расслабились, будто бы грозились вот-вот разорвать этот физический контакт. И Фёдор улавливает это чужое чувство дискомфорта, будто юноша оказался не в своей тарелке. Он готов рассказать обо всём.       Вернее, почти обо всём. Всё равно его не интересует прямо всё, не так ли? — Всё в порядке, не стоит так волноваться. Бутылкой по голове Эйс шандарахнул. Вот честно, уж не знаю, как я не потерял сознание прямо в его кабинете, да и в памяти всё смутно осталось. Какой-то бред ему понаплёл, а после проковылял в ванную комнату, принял душ, чтобы вымыть кровь. Не помню, обработал и перевязал ли рану или нет, но на макушку потом даже швы накладывали, благо, немного. Слово за слово, утром обнаружил Эйса, повесившегося в своём кабинете.       Фёдору мерзко вспоминать о таком. Не из-за того, что он пребывал в шоке от увиденного его юными глазами. Не по той причине, что винит себя, да и голоса в голове порой внушают мысли об этом. Нет.       Ему тошно от самого этого поступка. Эйс покончил с собой. Самовольно, наскоро, без раздумий и сожалений о содеянном. Человек ушёл из жизни по собственному желанию в трудный момент, таким образом оборвав, прекратив все свои мучения. Опустил руки, отказался бороться. Не собрал все силы в кулак, не осмелился из последних сил барахтаться где-то на глубине, чтобы потом сделать резкий рывок и вынырнуть, выскочить на сияющую поверхность. Вот в чём вся гадость.       Человек, сам же прекративший собственную жизнь, не силён. Даже нельзя назвать этот поступок слабого человека сильным.       Самоубийство — самый слабый поступок слабого человека. Что бы ни произошло, со всем нужно бороться. Даже принятие такого в какой-то степени, быть может, и является некой попыткой сопротивления, но вот самоубийство — добровольный отказ продолжать этот поединок, идти против всех преград.       Фёдор не столько презирает Эйса за все проделанные лживые махинации, сколько за такую кончину.       Это ужасно. И с точки зрения веры, и со стороны морали.       Сигма внутренне содрогнулся, пытаясь представить всё то, что произошло с Фёдором, и из-за таких мрачных мыслей даже не заметил того, как пальцы теперь же, наоборот, только крепче сжали чужую ладонь, словно в отчаянных попытках удерживая над пропастью. Негодующий взгляд неловко мечется на собеседника. — Ох, господи, Федь, как же ты один так смог…       Фёдор в ответ на это лишь пожал плечами, уже и не зная, чем бы разбавить давящее молчание. Однако тишина не продлилась так долго, только вот, наверное, это не к лучшему — оба оказались у подъезда студента. Вот и всё на сегодня. Опять они будут вынуждены расстаться на этой ноте.       Но так не хотелось. Поэтому Достоевский аккуратно, вежливо тянет юношу за руку на себя, бережно укрыв того, словно пышными, мягкими крыльями от всего грязного мира, способного навредить хрупкому созданию, в своих крепких объятиях. И вновь столь неожиданно, из-за чего казалось, что такое трогательное событие происходит впервые, пусть и всплыла подобная картина, произошедшая пару дней назад, в воспоминаниях. Оттого на душе во мгновение ока стало так тепло, что такое чувство будто бы могло согреть даже в суровую русскую зиму, как и этот физический контакт. Такой трепетный, такой ласковый.       Сигма удивлённо охает, покорно ткнувшись носом в плечо старшего. Веки сами по себе почти сразу же расслабленно прикрываются, как бы демонстрируя огромную степень доверия и желания такого. Ладони почти сразу же, пусть и всё ещё слегка неуверенно, скользят по спине, попутно задевая ноготками кожу сквозь рубашку — о, боже, Фёдора аж пробило мелкой, но явно приятной дрожью от таких прикосновений, — и уже вскоре чуть сжали лопатки, немо выказывая своё одобрение в сторону этих объятий.       Достоевский не растерялся и, совсем не зная, куда деть свои немного даже трясущиеся от волнения руки, расположил их на чужой талии, бережно обхватив этот участок кожи и прижав к себе чуть сильнее, пока подбородок и нос терялись в светлых волосах, от которых так и исходил излюбленный естественный, такой яркий, душистый, но, конечно же, в меру, аромат, пропитанный лёгкими, тонкими нотками когда-то так охотно врученного парфюма буквально в единственном и неповторимом, невозможном для подражания экземпляре.       Ах, сколько же те минуты, проведённые в парфюмерной лавке месяц назад, значили. Какой рывок сделало то неуверенное приглашение. Сколько раз они тянулись друг к другу, сколько раз некоторые обстоятельства или они же обрывали такое. А как ощущались тёплые губы, наконец-то соприкоснувшиеся с другими, как звучал рядом с ними ласковый шёпот, так и сочившийся жаркими чувствами, пылающей любовью… — Рядом с тобой мне так хорошо, мальчик мой, ты не представляешь…       Сигма теперь же жмурится, чувствуя, как щёки начинают гореть. «Вот бы не увидел…», — так и стучит в его голове, хотя, наверное, замеченный румянец на щеках — никакая не катастрофа. Да и не проблема вовсе. Быть может, даже некий показатель чувствительности, трепета по отношению к Достоевскому? Как бы то ни было, смущение так и бьёт в спину, заставляя прижаться щекой и лбом к чужому хрупкому плечу. Такое высказывание, столь бархатно, нежно протянутые на ушко те самые пара слов…       Казалось, что студент готов плыть по небу от такого.       Знал бы он, что Фёдор не говорил это с целью сделать комплимент. Никакой нотки романтизации в его словах также и в помине не присутствовало. Он говорил только правду.       Только рядом с Сигмой такой кошмар не может настигнуть его. Теперь уж думай, кто кого укрывал своими крыльями, внушая чувство покоя и охраняя от всех неблагоприятных воздействий. Или…       Они оба? Чувственный симбиоз? Любовный мутуализм?       Юноша, не контролируя свой прилив нежности и желание бороться с несколько неловким бездействием, поднимается на носки, из-за чего элегантные каблуки туфлей чуть оторвались от поверхности асфальта, и мимолётно чмокает старшего в слегка прохладный подбородок, из-за чего на лицах обоих тут же непослушно расплывается мягкая улыбка. — А сделай это ещё раз, пожалуйста.       Кажись, Достоевскому весьма понравилось такое прикосновение, да и Сигме ещё как. Уже во всю, словно маленький ребёнок, обрадовавшийся так давно желанной игрушке, разулыбался, делает лёгкий рывок вверх, намереваясь опять коснуться губами бледной кожи, но не тут-то было.       В этот же миг с весьма хитрой ухмылкой, так и показывающей, что в голове тут же мелькнула интересная идейка, Фёдор немного наклоняет голову, из-за чего их губы неожиданно прижались друг к другу. Сигма удивлённо распахивает глаза, однако отстраняться даже не думает. Наоборот, в этот раз решает попытаться уже самому взять контроль над поцелуем, поэтому обхватывает своими губами чужую нижнюю, пока пальцы рук сами по себе начинали сжимать, чуть комкая, ткань рубашки в зоне шейных позвонков и лопаток.       Достоевский глухо хихикает в ответ на такую решительность со стороны партнёра и покорно отдаёт свои губы в его власть, пока руки чуть поудобнее брались за талию и подтаскивали к себе. Так близко. Так тепло, так пылко.       Младший уже осмелился пустить в ход и язык. Пусть в какой-то степени немного неумело, неопытно, но зато искренне. Так, как хотелось обоим. В подобных ситуациях нужно действовать, исходя из собственных пожеланий, а не применяя всем давно известные правила. «Классика не подведёт».       В данном случае ещё как подведёт. «Не такое, как у всех». Эта фраза стала их главным принципом, благодаря которому удавалось не опошлять такие великолепные чувства. Именно поэтому глаза давно были закрыты на все нормы и клише.       Его кончик языка робко соприкасается с чужим, так как рот был покорно приоткрыт, стоило Фёдору уловить мотив возлюбленного. Сигма после вступления в такой физический контакт непроизвольно дёргается немного назад, чуть ли не отстранившись полностью. Но ему никак не противно, не хочется прерывать эти прекрасные мгновения. Дело исключительно в непривычке к такому, и то он не хотел совершать столь лишнее телодвижение сейчас.       Наоборот, теперь же только крепче обвивает шею партнёра, даже чуть ли не надавливая на неё и затылок своими пальцами. Находиться в таком положении становится ещё удобнее после того, как руки куда надёжнее хватаются за изящную талию, непокорно залезая под светлый фрак. А Сигма и не жалуется. Наоборот, только рад такому лёгкому приливу страсти.       Но он не особо понимает, как продолжать такое, что делать дальше. Поэтому Фёдор подхватывает его волну, а после и вовсе с позволения плавно перетаскивает контроль над поцелуем в свою сторону. Теперь он осторожно, трепетно, интуитивно хозяйничал своим языком в чужих устах, в то время как веки обоих, разумеется, уже давно были сомкнуты. Касается своим языком чужого, даже легонько прижимается к нему.       Очень скоро такое переходит в «игру». Их языки беспорядочно следуют друг за другом. То сливаются в неловком танце, то случайно ударяются о первую попавшуюся точку полости рта, и это зачастую вызывало смущённые смешки со стороны обоих. Они знают, что выглядит такое нелепо, быть может, даже по-детски глупо. Но так забавно, так интересно таким образом «познавать партнёра». Не секрет, что это в какой-то степени даже нравится им, особенно когда в голову так и бьёт факт того, что это их поцелуй. Всего лишь второй, но так хотелось, чтобы был он далеко не последним.       Их не волновало то, что застукать их может кто угодно, тем более в час пик, когда многие возвращаются домой с учёбы или работы. Бесцеремонно стоя прямо напротив нужного подъезда, оба так и продолжали разделять друг с другом тепло и выплёскивать наружу свои чувства, так и рвущиеся наружу приличный временной отрезок. Так легко в этом положении. Так хорошо.       Отстраняться не хочется. Они лишь на пару секунд слегка отпрянули друг от друга, сделали голодный глоток воздуха и тут же примкнули к губам друг друга вновь, играясь. Так охотно, так искренне. Тонкие пальцы вежливо убирают тёмную чёлку, дабы не мешалась, легонько, но в данной ситуации неприятно покалывая чувствительную кожу, в сторону, попутно заправив прядку смоляных волос за бледное ухо, пока ладонь, которая давно залезла под светлый фрак, ещё крепче, но всё ещё бережно сжимала стройную талию сквозь официальную рубашку.       Так влюблённо.       Поцелуй разрывался до невозможности долго, неуверенно и неохотно. Так же неспешно приоткрывались и веки обоих, демонстрируя друг другу радостный взгляд, в котором так и хранилась нотка печали. Возникает такое ощущение, что видятся они будто бы в последний раз. По крайней мере, эта сцена выглядела настолько трогательно. Многие, наверное, скажут, что это полный бред — быть настолько восприимчивым к каждому поцелую и каждому его прекращению, но Фёдор и Сигма лишь горько усмехнутся и назовут такое высказывание настоящей глупостью. Как же можно быть равнодушным к таким прикосновениям губами, так открыто демонстрирующим чувства, выворачивающим все эмоции наружу, напоказ?       Именно поэтому «не такое, как у всех». Люди просто не видят всего чуда этой степени показания любви, каждым действием лишь опошляя столь великолепное, красивое чувство.       Нет, не чувство. Огонёк, зажигаемый и поддерживаемый обоими, из-за этого и переходящий в пожар.       Между их губами растягивается тонкая, едва уловимая ниточка слюны, тут же оборвавшаяся, стоило им разомкнуть этот мягкий, но в то же время требовательный контакт. Наконец, набрав воздуха в лёгкие, оба уже окончательно отстраняются друг от друга, смущённо хлопают ресницами, глядя куда-то вниз и лёгким движением вытирая пунцовую кожу костяшками указательного пальца.       Всего лишь второй поцелуй, но оба уже точно знают, что такое словно спасает их от чего-то ужасного, вытаскивает из жуткого кошмара. Фёдора — уж точно. — Ну тогда… — сдавленно бурчит себе под нос Сигма, огорчённо глядя на тыльные стороны ладоней, сжатые собственными пальцами, — до скорой встречи? — Да. До завтра, драгоценность моя.       Студент тут же чмокает Фёдора в подбородок, как тот совсем недавно попросил, но всё-таки самовольно отказался от столь сладкого блюда, отдав своё предпочтение куда более желанному десерту. А после разворачивается и, всё ещё сконфуженный, но явно счастливый, мечется к подъезду, в ответ на что его сопровождают радостным взглядом и тихим смешком. Словно дети, открывшие для себя новую забаву.       Нет, не забаву. Это никак не развлечение. Это нечто большее. Влюблённость. Или…       И вновь не в точку. Не влюблённость.       Любовь. Кто бы мог подумать, что такое начнётся всего лишь из-за обнаруженного неповторимого аромата, исходящего от тела и не заглушённого каким-либо парфюмом, портящим всё это великолепие. И правда драгоценное великолепие. Единственное в своём роде.

***

      Указательный палец потянулся к кнопке вызова лифта, однако остановился на полпути, стоило опять случайно нащупать искомканный листочек бумаги в кармане брюк. Всё-таки нажимает на нужную кнопку, так как в голове мелькнуло: «Не надо. Это только помешает». А потом задумывается.       «Нет. Я так больше не могу. Хватит с меня».       Он не обращает внимания на разверзнувшиеся уже за его спиной двери лифта. В голове были только ритмичные стуки крови, раздающиеся где-то в висках и с каждым разом пульсирующие всё чаще и отчётливее. Входная дверь, сопровождаясь раздражающим пищанием домофона, распахивается; уверенный взгляд устремлён вперёд, на противоположный многоэтажный дом, отделяемый от этой улицы широкой дорогой, где так и красовалась вывеска аптеки. Какая-то… выделяющаяся из других своей скромностью, вернее, даже чрезмерной тусклостью, тем самым будто бы кричащая о том, что не надо туда идти. Нельзя. Опасно. Случится что-то ужасное, если человек пересечёт порог этого магазина.       Но ноги сами по себе влекут вперёд. Как в том недавнем мутном сне, неясно чем внушающем чувство мороза, обволакивающего собой каждую клеточку тела. Пусть там толком ничего и не произошло, но…       Так неожиданно. Так мрачно. Так страшно.       Фёдор мотает головой. Он накручивает себя. Всего лишь переутомление. Ему и правда нужны отдых и…       Таблетки. Он действительно понятия не имеет, что происходит. Вот совсем недавно, буквально полчаса назад было ведь так хорошо! И не скажешь, что такое случается с ним на постоянной основе. Неужели Сигма и есть его лекарство?       Просто таблетки. Ничего страшного не произойдёт. Не наркотики же.       Сигма — тот самый наркотик, помогающий забыться только на время его употребления? — Здравствуйте, — всё-таки набравшись смелости, Достоевский, больше ни слова не сказав, выкладывает измятый листочек на стойку, неловко пододвигает его к незнакомой девушке.       Разумеется, когда та прочитала название выписанного лекарства, взгляд сменился на непонимающий и был уставлен прямиком на известного ей человека. Его зрачки не были широкими, но и не слишком узкими. Естественными, будто бы тот пребывал в расслабленном состоянии, однако, во-первых, это было далеко не так, во-вторых, в этом зрительном контакте было что-то…       Что-то непонятное, необъяснимое, но внушающее чёткое чувство дискомфорта. Настолько, что просто даже на сознательном уровне всё ещё пересекаться с ним взглядом было просто невозможно, и та, тяжело сглотнув, будто бы прочищая горло от назойливого кома испуга, бросилась в просторное помещение, в котором хранилось несметное множество препаратов, выдаваемых исключительно по назначению врача.       Относительно долго ждать не пришлось, однако этот короткий временной промежуток казался… огромным. Длиною с… вечность. Но другую. Такую пустую, непредсказуемую, этим же и пугающую. — Что-нибудь ещё потребуется? — Нет, спасибо.       И всё. Больше они оба ничего не сказали. Минимум слов, ровно необходимое, точное до единиц количество действий — и на этой ноте Фёдор покинул аптеку, даже не попрощавшись, как и с ним.       «Всё позади, ничего страшного ведь не произошло, выдохни уже спокойно…».       Но мерзкий осадок так и остался, захватил мозг, участил сердцебиение до предела, повысил тревожность, что руки вовсю тряслись, а ноги едва держали. Казалось, обессилев, Фёдор вот-вот рухнет прямо посреди города и больше не сдвинется с места. Лёжа на начинающем охлаждаться, так как солнце уже зашло за горизонт, асфальте, будет, тупо глядя на пропитавшееся беспросветной тьмой небо, хлопать влажными от солёных слёз ресницами и… слышать.       Не слушать, а слышать. Этот собственный, но ядовитый голос в голове. Так давно проклинаемый в приступах отчаянной истерики и агонии, что оставалось только обречённо биться в конвульсиях и рвать на себе волосы, слепо надеясь на то, что эта боль послужит канатом, брошенным сверху в бездонную пропасть, по которому можно будет взобраться, тем самым найдя спасение. Но по нему ещё нужно лезть, а силы иссякли. Их просто нет. Как и самого спасения. Только…       Мириться.       «Любое противостояние — своеобразная борьба, потому что таким образом, плывя по этой морозящей реке, остаётся смутная надежда на то, что течение выбросит на сушу, а не в безграничный океан, уже окончательно погрузивший в себя эту тряпичную куклу, словно мелкую мошку. Человек, окончательно опустивший руки, — страшный грешник. Потому что окончательно опустить руки, сдаться — это покончить с собой. Вот оно что — смириться. Нельзя».       И Фёдор всё ещё верит в то, что ему удастся вынырнуть из этого кошмара. Именно поэтому он принял решение всё-таки послушаться врача.       Была прочитана лишь инструкция к применению. На строчки, перечисляющие противопоказания, побочные эффекты и прочую важную, но зачастую намеренно пропускаемую из-за лени информацию, его взгляд даже ни разу не лёг. Он и так всё знает, однако сейчас в голове весь этот перечень почему-то совсем не всплыл, даже мимолётно.       Инструкция и упаковка, чтобы не мозолили глаза, были выброшены в мусорное ведро тут же. Осталась только сама блистерная, содержащая в себе банальные на вид таблетки. Фёдор принял решение постараться сделать всё, чтобы не думать о том, что принимает таблетки от шизофрении, вбив в свою голову то, что это — какой-то банальный, обычный препарат, например, противоаллергический. Поэтому, кое-как успокоившись, всё-таки принял лекарство и уснул на удивление довольно скоро. Тут уж гадай, что дало о себе знать: или накопившаяся усталость, или препарат, или просто наконец-то уверенное внушение чувства умиротворённости.