Цитрусовые

Иссиня-чёрные локоны, слабые, тонкие, в руках загорелых перебирались, путались, спадали. Они должны были стать косой, совсем крошечной из-за длины — чуть ниже плеч, но «стилистка» обещала, что украсит её так изящно, любой королеве под стать. — У тебя новые духи́? — звучит резкий, задорный девичий голос. — Ага, «Плач смертью порабощённых» называется, — отзывается другой, властно-низкий, проникновенный и чертовски соблазнительный женский. — Ха-ха, где брала? — А то ты не знаешь. — Когда Дрим позовёт помогать вселенную восстанавливать, тогда и узнаю. Не поворачивай голову! Между девушками было, пожалуй, полное взаимопонимание. Их союз нельзя назвать пылкой страстью, безмерной любовью, всплесками гормонов, нельзя было назвать и крепкой дружбой на века или больше, и точно здесь не было перемирия, делового контракта и прочего из юридической области. Это была передышка от работы, разговоры за чаем, шутки, жалобы на несправедливость судьбы и на скотское поведение парней при виде них, таких «доступных сосок». Обе устали от грубого мира, сексистского и явно обделённого особями женского пола. А ведь началось всё с картины… Нет, не так. Всё началось с шутки Инк, что Найтмер, Королеве Тьмы и Повелительнице Кошмаров, в замке необходим, важен, сильнее, чем воздух, её портрет, подобно хоругвью. Тогда была бойня, и никто должного внимания не уделил этой колкости, кроме Найтмер. Она заказала свой портрет у Инк, в наказание за неразумность выслушивая её болтовню, восторги и тихое дыхание, тише шелеста листьев. И завязался с тех пор у них узел — настоящий рыбацкий штык. В женских беседах было спасение. В доме с детскими украшениями было уютно. — А если серьёзно? От тебя прямо разит чем-то свежим и цитрусовым. Не слишком энергично и жизнерадостно для тебя? — не унималась художница. В глаза то и дело лезла непослушная закатная прядь, что сдувай её, не сдувай — вернётся. Найтмер выдержала паузу, и размеренно, жмурясь от неосторожного касания, сказала, будто это было правдой: — Это был эксперимент. Всё равно скоро выветрится. Инк ей тихо хихикнула. Ещё давно она заметила страсть Найтмер к парфюму. По нему она же научилась определять настроение подруги. Когда рядом с ней витал ладан, цвела гвоздика среди берёз, она была в типичном проявлении своего величия, глядя на всех надменно и восторгаясь собой. Если было ощущение сумеречного, загадочного леса, леса тайги, то, скорее всего, Найтмер была в раздумьях и предпочитала закрыться в себе и книгах, а мешать в такие моменты было даже опасно для своего здоровья. Когда ночью цветёт смородина и гиацинт, яркий, броский, удивительный, лучше всего немедленно заварить ей чай и без слов поставить на кофейный столик, принести роман и не подходить до тех пор, пока Найтмер не прикажет. Инк даже сменила шарф, чтобы иметь возможность записать на ней все ароматы и их связь с состоянием дорогой подруги. Сколько бы девушка-зарянка не слушала трель ароматов, а у Найтмер она всегда была в холодной, сдержанной цветовой палитре. Никогда ещё художница не вдыхала полного доверия и радости. До сегодняшнего дня. — Груша, море, солёное такое… Ох, узнаю бергамот! Что-то ещё есть, но не могу понять, — когда-то Найтмер научила распределять вкусы, и угадывать, какие компоненты в духи запихали. Это стало маленьким увлечением для рыжеволосой. — С грушей и бергамотом угадала, солёное море — это запах инжира, а последнее — зелёный мандарин. Делаешь успехи, Инк, — ненадолго возникла улыбка на лице Королевы, но со спины её бы никто не увидел. — А ведь раньше ты говорила, что я безмозглая дура и ничего не могу запомнить! — радость смеялась в художнице. — Ты безмозглой дурой и осталась, — без всякой злости ответили ей. Инк гордилась тем, что коса на таких тонких волосах выходила пышной. Она пока не занималась её украшением, хотя всё заранее было подготовлено и лежало непосредственно рядом с ней. А ведь раньше Найтмер терпеть не могла длинные волосы и стриглась под пацана, непременно оставляя чёлку. Подобное радикальное отношение к волосам было вызвано желанием отречься от титула принцессы, которой не подобает носить короткие стрижки. Однако Инк удалось уговорить её отращивать. И это тоже было её гордостью. Коса действительно была короткой, но в ней удалось зафиксировать переплетение сразу двух. Ах, Инк уже видит, как причёска сияет высокой бирюзой, роскошью. Видит на руках жемчуг, мелкий, собранный в горсти рябины, но абсолютно белой. И серебряная цепь ручьём ложится на косу, то утопая в ней, то появляясь вновь. А внизу, где резинка скрепляет волосы, Инк прикрепляет брошь с такими же жемчужинами, крупную, круглую, с лепестками. Ещё не конец, а художница ликует. — Можно пошаманить с твоей чёлкой? — через плечо заглядывая, с невинной улыбкой спрашивает девчушка. — С чёлкой? — не верит Найтмер, кажется, уснувшая уже. — Это обязательно? — Обязательно. Не волнуйся, у меня есть, чем закрыть твой глаз. Надень сама, я смотреть не буду, — Инк протягивает цепочку, на которой специально для Найтмер было добавлено чёрное украшение, размером с осевое сечение яблока, с лазурными, блеклыми бусинами. Цепь казалась тяжёлой, но, взяв её в руки, Найтмер почти не почувствовала веса. Она рассматривала узор — цветок с лепестками — на этом подобии пиратской повязки. Она не сомневалась в выборе, но медлила. И всё же закрепила повязку на голове. Чёлка тоже превратилась в косу, классическую, тонкую, и закрепилась у основания главной заколкой, подобной белой броши. — Барабанная дробь! — торжественно объявляет художница и разворачивает Королеву к зеркалу, тут же доставая второе, дабы и сзади на искусство можно было полюбоваться. У Найтмер поднялись брови. Безмолвная, она смотрела на себя, не улыбалась, не двигала головой. Губы сжались, и она опустила глаза. Брови рыжеволосой свелись вместе. — Неплохо, — был вердикт клиентки. Ни слова больше, ни движения. В любом другом случае Инк бы расстроилась напущенно сухой реакции, повредничала в шутку, да распустила бы всё, над чем старалась. Но сегодня в пустыне зацвели груши, а под ними пьют бергамотовый чай с мандаринами. Сегодня Найтмер опускает глаза. — Мне кажется, твой эксперимент вовсе им не был, — почти уверенно, но осторожно ступает Инк. — Верно, — ответ-выстрел. Точно в цель. — Что-то случилось? — зеркало отложено в сторону, и Инк встаёт перед Найтмер и наклоняется, пытаясь заглянуть в эту тусклую лазурь то слева, то справа. Но она молчит. Сидит, не движется, не видит будто перед собой подругу. Рот зажат плотно. «Должно быть, она хочет закрыться в себе», — распознаёт поведение девица. И хоть мандарины были сладкими, она выдыхает и встаёт с места, собираясь уйти на кухню, чтобы налить уже заранее приготовленный чай. — Стой, — её хватают за руку. — Я готова. — Готова? — не совсем понимает Инк, но заметив жалостливо подогнутые брови, давнее воспоминание вспышкой тёплой краски бросается на белый холст. — Готова?.. Правда? Решительный кивок. — Найтмер… — с трепетом произносит Инк, обрывая себя на полуслове. Потому что Найтмер поднялась с места и подошла вплотную. Разница в росте была почти незаметной, но для Инк Владычица Тьмы казалась чуть ли не на две головы выше. Руки никто отпускать не собирался — сжали крепче, что ногти Найтмер от стресса впились больно в кожу. Тяжёлый воздух сгустился, Инк начала нервничать. Странно, ведь она этого так ждала. Закрыла веки и прислушалась — остров шумит в море, и плоды груш уже совсем жёлтые. Под листьями тень, а в тени — она. Женщина, которая позволила бездушной быть рядом и извращённо желать. Настоящим извращением была тяга к волосам и запахам, что выбирает Найтмер, к её голосу и необходимостью видеть чужие страдания, к секущимся волосам и морщинам, к её рассказам о повседневной жизни и жизни до. Зависимость, подобно зависимости от созерцания красоты. В один момент, когда Найтмер снова звала Инк через чернила, последняя призналась в любви. Она посчитала, что это любовь. Найтмер тоже увидела это, но не смогла ответить взаимностью. Вместо этого она предложила остаться подругами на час в день. И Инк, скрывая боль, сворачивающую её грудную клетку, как мягкий пластилин, разрывающую и колючую, пошутила: «Как будешь готова ответить взаимностью, скажи!» Найтмер тогда улыбнулась в первый раз за всё то время, что они тайно общались. В темноте не видно, кто касается губ, но слышны бриз и солнце. А мандарины кислые, настолько, что невольно проступают слёзы. Одинокий остров, где они вдвоём. Волшебно. А как бы всё ощущалось с душой? Это было робкое соприкосновение губами, ни больше ни меньше. Долгое. Утягивающее. Но Найтмер отстранилась, и по щекам проходят пальцы. Инк открывает глаза. Улыбается вслед той улыбке, что дарит Найтмер. — Как бы я не старалась, но всё равно слышу море, — усмехается художница, и смешинка тут же попадает в рот любимой. — Ты неисправима, Инк! — Уж такая вот я. В пустом доме раздался разноголосый тихий смех. Ребячество украшений насытилось взрослым счастьем, и дом наивной девочки стал в одно мгновение домом счастья. — Эти духи́, — почти шёпотом признаётся Найтмер, — очень напоминают мне тебя. Слишком яркая, слишком резкая, слишком стойкая. Я люблю этот аромат. — А я люблю ладан, и сумерки, и смородину, и бриз, и можжевельник. Люблю! — …люблю.