Назови меня чужим именем

Драко входит в него — его член, скользкий и горячий, гладкий и длинный, мокро скользит и растягивает, причиняя боль, заставляя содрогаться в собственном теле — все это теперь очень знакомо, тупая боль скорее похожа на утоленную жажду, и он выгибается, поднимается и опускается, принимая в себя этот член, и он наполнен до предела, и это больно, и сладко, и ему хочется податься вперед и поцеловать Драко, попробовать на вкус эти хватающие воздух соленые от пота губы, но он знает, что Драко не любит целоваться. Он кладет обе руки Драко на грудь и, раскачиваясь, медленно опускается, наклоняя голову так, что черные волосы частично закрывают обзор — и тогда же рука Драко, теплая и влажная, обхватывает его лицо и отводит мокрые прядки, и они послушно убираются, гораздо послушнее, чем когда волосы сухие. Драко под ним дрожит, тело — длинное полотно бледной блестящей кожи, лишь взгляда на него, одного только взгляда достаточно, чтобы он затрепетал от удовольствия. — Гарри… Ему нравится, как Драко произносит это имя — тихо, захлебываясь отчаянием, и каждый раз, слыша это, он думает, что это любовь, это необходимость, что они с Драко занимаются этим, потому что так было предначертано, ведь Драко приходит именно к нему, когда мог выбрать абсолютно любого — их с Драко тела созданы друг друга, как две части одной головоломки. Драко кладет руки ему на бедра, мешая ускорить темп, — странно, учитывая, что большинству нравится трахать его жестко, но Драко нравится смаковать, брать его медленно, несмотря на то, что его обычно бледное лицо пылает, несмотря на то, что волосы потемнели от пота, и даже несмотря на это, Драко грубо впивается ногтями в его кожу, оставляя болезненные следы, останавливая от глубоких сильных движений, которые им обоим так необходимы. Он подчиняется желаниям Драко, он всегда подчиняется ему — осторожно приподнимается, чуть-чуть, слегка, а потом руки Драко тянут его обратно. Свет, пробивающийся через потрепанные занавески, оставляет на белых простынях кляксы теней — Драко не останавливается, когда он накрывает его соски руками, сжимает их пальцами, тянет и улыбается, и тогда Драко стонет и вскидывает бедра. Драко не сводит с него широко раскрытых глаз, будто впитывая каждую секунду их близости. Теперь так просто — двигаться вверх и вниз, плавно подняться и опуститься, одновременно аккуратно и болезненно — Драко выходит из него ровно на столько, чтобы довести до отчаяния, заставить толкнуться чуть сильнее, чем нужно, чтобы стало больно и ослепительно жарко. Мокро. Мокро. Мокро. Заполни меня. Он не может удержаться: убирает руку с груди Драко, касается собственного члена — от первого прикосновения ладони пронзает дрожью — и обхватывает его. Драко смотрит на него, глаза пылают отчаянной жаждой, и раз уж ему не приказывают остановиться, то он не останавливается. Бедра поднимаются и опускаются, рука ритмично двигается, поглаживая член по всей длине, по мокрой головке и снова по всей длине, и от этих медленных касаний его задница болезненно сжимается вокруг члена Драко, и тот наконец срывается — начинает трахать его сильнее, о господи, сильнее, сильнее, и через несколько мгновений Драко кончает с громким прерывистым криком. После такого нетрудно кончить самому — достаточно увидеть, как лицо Драко кривится в оргазме. Но этот жар внутри, греховный влажный жар, вырывающийся наружу теплыми слезами, капающими на опадающий член, — вот чего достаточно, чтобы он вскинул бедра и тоже кончил, покрывая свою руку и живот Драко спермой. Потом следует момент ослепительной пустоты — такой же громкой, как грохот пульса, и он, судорожно дыша, едва замечает, что Драко выходит из него и укладывает на прохладные простыни. Он чувствует теплое прикосновение губ, прямо над шрамом, а потом Драко проводит ладонью по его руке, осторожно, будто успокаивая испуганное животное, и в последний раз шепчет: — Гарри. Ну вот и все. Сегодня лишь два часа. Ему хочется спросить: «Когда мы снова увидимся?», но это будет слишком — у него нет права спрашивать, чего хочет Драко, ему бы радоваться, что Драко выбрал именно его и теперь больше никто другой не может к нему прикасаться. Матрас прогибается, Драко встает с постели — ноги с глухим стуком касаются пола, на кровати становится свободно, и сейчас лучше закрыть глаза, ведь он не хочет видеть, как Драко уходит. Шелест одежды, а потом шорох убираемой в кобуру волшебной палочки — дверь тихо, почти неслышно открывается и закрывается, и если бы не скрип старых петель, он бы подумал, что Драко еще здесь. В комнате тихо. Различимо лишь дыхание — на миг накатывает отчаянная паника, как и каждый раз, когда Драко уходит — он боится, что больше никто никогда его не увидит, потому что он невидимка, потому что он заперт в маленькой белой комнате где-то в подземельях, в которой его трахают день за днем, и он хочет вырваться отсюда и быть с Драко, только с ним, но мир этого не позволит. Наконец, устав от тишины, он встает с кровати — рассеянно вытирается, собирает грязное белье и бросает его в желоб для стирки в двери; идет в душ, смывает с себя сперму; обернувшись в полотенце, выходит, смотрит на себя в зеркало и понимает, что забыл измениться. Снова. Иногда кажется, что однажды он и вовсе забудет вернуться в свой облик, магия в нем исчезнет, и Драко, когда придет, обнаружит в постели мертвого Гарри Поттера — но это, конечно, глупая мысль, ведь он не будет нарушать приказы Драко, не будет, и поэтому решительно смотрит на свое отражение и начинает обратную трансформацию. По-прежнему больно смотреть, как это совершенное лицо — ведь у человека, которого Драко так любит, должно быть совершенное лицо — превращается в его уродливое. Что ж. Когда-то ему говорили, что он красив, но теперь в это не верится — ведь каким бы красивым он ни был, Драко нужно совсем другое: неуправляемые черные вихры, покрытая шрамами белая кожа. Ему нужны зеленые глаза и кровоточащий шрам на лбу — ему нужен член, который идеально помещается в его ладони, как будто так было предначертано судьбой, и, судя по всему, так оно и есть. Больно смотреть, как исчезает это произведение искусства — черные волосы удлиняются и превращаются неухоженные русые; зеленые глаза становятся янтарными; шрамы, полученные на поле боя, исчезают и сменяются шрамами другого рода — шрамами шлюхи: на шее, запястьях, сосках. Нужно радоваться, что другие мужчины его больше не трогают, а Драко не оставляет на его теле новых отметин, но нежность Драко по отношению к этому телу уже сама по себе изощренное наказание, и от боли шрамы остаются не на коже, а в той части рассудка, которая еще пока не считает себя Гарри. Больно идти обратно в спальню на потяжелевших ногах, надевать халат потяжелевшими руками; больно вспоминать свое старое имя — Саймон? а может, Симон? — но Драко всегда зовет его Гарри, трудно припомнить что-то другое. А, еще «метаморфомаг» — вот как Драко назвал его в их самую первую ночь, когда Саймон — нет, Симон, нет, Гарри — ждал здесь, дрожа, а Драко не сводил с него странного взгляда, полного отчаянного желания. — Я покупаю его, — сказал Драко, а его собеседник что-то бессвязно забормотал. — Да, на каждую ночь. Никто не должен его трогать. Никому ни слова. Понял меня? — в ледяном голосе будто лязгает металл, и второй поспешно соглашается. Больно смотреть на лежащий на столе «Ежедневный пророк» — единственное, что приносят ему, кроме еды; больно читать о том, что жизнь продолжает идти своим чередом. «Ежедневный пророк» привычно поет дифирамбы Лорду Волдеморту, однако все больше статей пишется студентами о важности чистоты крови, о зачистке от грязнокровок и многом другом; в каждой — бесконечный пересказ того, как Волдеморт в начале Золотого века убил Гарри Поттера и смерть фальшивого героя стала началом эпохи Очищения по всему миру. Он все это уже читал, «Пророк» очень редко пишет о чем-то еще — он сразу перелистывает к статьям в середине газеты, которые восхваляют героев войны: Беллатрису Лестранг, Блейза Забини и Драко Малфоя. Он задерживается на имени Драко — напечатанном черными, как яд, чернилами. Он перечитывает статью о величии Драко, о том, как Драко передал Поттера Волдеморту — он даже не пытался присвоить всю славу себе, просто передал ослабевшего от яда Поттера Волдеморту и аппарировал; перечитывает заметку про победный пир и видит движущуюся фотографию — Драко окружен Пожирателями смерти, он так радуется, что в его глазах блестят слезы. Пора спать — превращение всегда отнимает много сил, но вместо этого он пытается заполнить пустоту словами, снова читает и перечитывает «Пророк», пока глаза не начинают слипаться. Он ложится на кровать и смотрит в окно — в серое небо, которое частично загораживает далекая темная крыша. Нет, он не задается никакими вопросами, ведь Драко этого не хочет; не задается вопросом, почему утром проснется и снова станет Гарри Поттером. Почему во время их близости победа Драко больше похожа на поражение, почему накатывает такая усталость, когда он пытается подумать об этом… почему в голове становится так милосердно пусто. И, уже засыпая, он снова мысленно называет себя чужим именем. Гарри. Конец