Часть 1
8 марта 2022 г., 15:34
«Когда Гарри отыскал наконец палочку, то увидел лишь кружившего над воротами Клювокрыла: Снейп успел выскочить за пределы школы и аппарировать…» Дж. К. Роулинг, «Гарри Поттер и принц-полукровка»
— Где мы? — спросил Драко. Его слова было трудно разобрать — подросток склонился почти к коленям, пытаясь отдышаться после марафона по разгромленным школьным коридорам и большому хогвартскому двору. Снейп тоже тяжело дышал. Он надеялся, что Драко не станет задавать вопросов хотя бы некоторое время. Мальчишка должен был быть оглушен произошедшими событиями. Но, очевидно, он — в который раз — недооценил малфоевское упрямство. — Дойдем — и я все тебе расскажу, — пообещал он, хватая подростка за руку, чтобы потащить за собой в густую и на вид непроходимую чащу. Бледная кисть легла в ладонь неподвижной и холодной, но через секунду неожиданно ожила и начала выкручиваться. — Пустите, — высоким тоном воскликнул Драко. И добавил обычным своим голосом — еще задыхающимся, но уже с привычными нотками неистребимого высокомерия: — Я пойду сам. Снейп даже не взглянул на него, больше, чем когда-либо, похожий на огромную летучую мышь. Густой кустарник расступился перед ним, и он скользнул в его тень, более черную, чем окружающая ночь, и слился с ней, растворился, исчез, как исчезают для глаза наблюдателя алмазы, брошенные в ручей. Драко последовал за ним. Эта ночь — кульминация всей его деятельности на шестом курсе — вышла совсем не такой, какой должна была быть. Драко ни разу не представлял в подробностях, как это будет, но не ожидал и того, что с какого-то момента полностью утратит контроль над событиями и, как щепка, затянутая в водоворот, помчится по кругу, не имея ни малейшей возможности вырваться. Водоворот унес щепку на самое дно, где тайное течение, мутное и холодное, подхватило ее и вынесло, выкинуло на неведомый берег. Ничего не кончилось. Все начиналось сначала. Драко не оставлял попыток перехватить контроль над ситуацией, но не мог, не умел этого сделать — где ему было равняться со Снейпом, во всех действиях которого, даже в том раздраженно-уверенном жесте, которым профессор схватил его за руку, просматривалось не только безусловное понимание происходящего, но и, казалось, знание их ближайшего будущего. У Драко хватило сил лишь раздраженно выдернуть руку — ладонь Снейпа оказалась неожиданно горячей и влажной, и ощущать этот влажный жар было неприятно, прикосновение казалось отвратительным. Он двинулся за профессором, спотыкаясь в почти кромешной тьме и стараясь не отставать — уже успев сообразить, что путь зачарован и, скорее всего, открывается только перед Снейпом. В любом случае, оставаться в чаще один Драко не хотел. Тропа вывела их на поляну, где стоял одинокий дом — приземистый, крепкий, замшелый, выглядевший точь-в-точь, как прижавшийся к земле медведь. Слишком яркий для этой ночи свет горел в единственном окне. — Где мы? — снова спросил Драко настороженно и требовательно. Оглянувшись, он не увидел в плотной стене кустов ни малейшего просвета. Найти тропу не знающему о ней человеку не представлялось возможным. — Потерпите еще минуту, мистер Малфой, через минуту я отвечу на ваши вопросы, — бросил профессор через плечо, направляясь через поляну к дому. Дверь открылась им навстречу, как только они приблизились. Драко сразу узнал открывшего и возмутился: — Ну уж нет!.. И попытался сделать шаг назад, но Снейп подтолкнул его в спину, и Драко влетел в дом, едва не споткнувшись о порожек и не рухнув под ноги оборотню. Снейп шагнул следом за своим учеником, захлопывая за собой дверь; быстрым взглядом окинул убежище Люпина, где не был уже довольно давно. Хуже, чем в Хогвартсе, лучше, чем его собственный дом в Тупике Прядильщиков, никакого сравнения с имением Малфоев. Очень подходящее место, где можно отсидеться оборотню, подозреваемому в слишком многих грехах. Дамблдор просил Люпина пожить здесь, чтобы после увольнения из Хогвартса не стать пешкой в игре враждующих сторон. Снейп не знал, поверил ли Люпин словам директора; сам он считал, что Дамблдор, как обычно, завернул в упаковку красивых слов очередную подачку для оборотня, не имевшего на тот момент ни работы, ни дома. Одиночество, насколько он знал, не тяготило Люпина, казалось, заранее смирившегося со всеми возможными тяготами своей жизни, включая главную. Об этом убежище знали только они трое; Снейп — потому лишь, что раз в месяц доставлял оборотню аконитовое зелье. Поэтому никто не смог сообщить Люпину о битве в Хогвартсе. На этом и строился расчет Снейпа. Географически удаленное и магически защищенное от максимально возможного количества опасностей убежище Люпина было последним местом, где Лорд, даже знай он о нем, стал бы искать Малфоя. У Снейпа не было выбора — предстояло договориться с бывшим профессором ЗоТИ. Впрочем, зельевар не считал, что это окажется слишком сложным. Тем более, что некоторые детали произошедшего он собирался пока упустить. Возможно, что труднее будет объяснить все самому Малфою. Однако Драко уже начал облегчать непростую задачу Снейпа — нервное возбуждение сменялось упадком сил: подросток стоял столбом посреди комнаты и даже пошатывался едва заметно, бросая ненавидящие взгляды то на одного, то на другого мужчину. Но и этого остаточного заряда энергии должно было хватить ненадолго. К тому же события можно было легко ускорить. Прикрытые золой красные угли камина распространяли по комнате ровное тепло. Взглядом предупредив Люпина, Снейп погасил большую часть свечей, оставив только пару в подсвечнике на столе да пару по углам каминной полки. Неуловимым движением палочки он пододвинул к стоящему у стола диванчику единственное кресло. — Не согреешь чайник, Люпин? — сказал он со всей доступной ему этой ночью дружелюбностью. Ему было рано расслабляться. Более того, отдыха не предвиделось в ближайшие один-Лорд-знает-сколько дней. Началась война… и сейчас ему надо сообщить об этом Люпину; причем сообщить так, чтобы у оборотня не возникло порыва плюнуть на все и сорваться с места, чтобы сражаться рядом с теми, кого он считал «своими». Забавно, что подавляющее большинство этих «своих» шарахнулось бы от Люпина на двадцать футов, узнав, кто он на самом деле. Невозможно понять этих гриффиндорцев, подумал зельевар. Хорошо хоть, что это Люпин, а не Блэк. Блэк был совершенно непредсказуем. Вот уж воистину идеальный представитель факультета. Если бы для безопасности Драко пришлось выбирать между домом Блэка и Малфой-мэнором, Снейп без сомнений выбрал бы имение, как более безопасный вариант. К счастью, дело предстояло иметь с Люпином. К счастью, Сириус Блэк давно и прочно пребывал за Аркой, второй из четверки Мародеров, покинувший этот негостеприимный мир. К счастью, подумал Снейп, безусловно, к счастью… Заваренный Люпином чай пах пустырником, боярышником и мелиссой. Неизменный шоколад («Где он его берет, интересно? Надеюсь, старые запасы», — пронеслось в голове зельевара, которого совершенно не обрадовал бы факт отлучек Ремуса из убежища) дополнял картину. Драко равнодушно выпил чашку чаю, потом вдруг набросился на шоколад, а затем произошло то, чего и ожидал Снейп, устраивая чаепитие: подросток уснул, едва донеся до стола вновь опустевшую чашку. Снейп сначала намеревался усадить его рядом с собой на диван; но Драко сразу устроился в кресле и отказался пересаживаться. В итоге зельевар и оборотень были вынуждены расположиться на двухместном диванчике и теперь чувствовали себя несвободно, хотя и всячески скрывали это. Каждому необходимо было куда большее личное пространство, чем то, которое оказалось сейчас в их распоряжении. Люпин был хозяином дома, но слишком неуверенным, чтобы принять решение; Снейп в обычное время ничуть не смутился бы тем, что может обидеть хозяина, но сегодня ему требовалось расположение Ремуса. Они перекидывались малозначительными фразами, паузы затягивались. Снейп не мог начать нужный разговор — для этого ему необходимо было наблюдать за реакцией собеседника, видеть его глаза; но Люпин был слишком близко, и зельевар не мог отделаться от ощущения, что оборотень способен прочитать слишком многое в его собственном взгляде. В конце концов он плюнул на приличия и сам трансфигурировал из пустой вешалки второе кресло, куда немедленно и пересел. Оба почувствовали облегчение. Ремус поднял глаза, приглашая Снейпа начать рассказ. Зельевар вздохнул бы, если бы помнил, как это делается. Очередной прыжок — в омут с головой, в надежде, что и на этот раз выплывет. А ведь когда-то потонет… Или такие, как он, и вправду не тонут? Насмешка над собой помогла окончательно собраться для начала разговора, в котором правда должна была сплестись с ложью и умолчанием в прочную веревку, способную спасти хотя бы кого-то из них. Желательно — Драко. — Вчера Пожиратели проникли в Хогвартс, — начал он и даже в слабом свете трех свечей — четвертая уже погасла — увидел, как побледнел Люпин. Но промолчал. Снейп рассказал о бое, никак не объясняя собственного неучастия, зная, что Люпин понимает причину и не будет распыляться на ехидные комментарии, как это сделал бы Блэк — который тоже все понимал, но не мог принять и не принимал позиции «двойного игрока». Сцену на Астрономической башне Снейп не стал упоминать — это было совершенно излишним для его целей. По просьбе его — шпиона Ордена — Люпин мог бы помочь Малфою, одному из студентов Хогвартса. Однако вряд ли он станет помогать тому, кто пытался убить Дамблдора, по просьбе того, кто его в конце концов убил. Снейп всегда — всегда — знал, что Дамблдор подставит его; что рано или поздно, оказавшись перед выбором — Снейп или кто-то еще, — он выберет кого-то еще. Но никогда зельевар не подумал бы, что этим «кем-то» окажется младший Малфой. Однако он давно привык к выкрутасам судьбы и даже научился приспосабливать их к своим интересам. Он объяснил Люпину, что Драко был вынужден — под угрозой семье — провести в школу Пожирателей; что он же, ужаснувшись сделанному, поднял тревогу, благодаря чему атака была отбита; что они с Драко должны были бежать, чтобы не навлекать на себя подозрений сторонников Лорда… — Теперь Лорд ищет Драко, чтобы наказать за провал задания, — закончил он свой короткий рассказ и откинулся на спинку кресла в ожидании вопросов, которые не замедлили последовать. — Тебе-то какой интерес в нем? — взгляд Люпина ясно показывал, что он ни на секунду не верит в альтруизм Снейпа. Снейп не стал его разочаровывать. — Я дал Нерушимый обет его матери, — честно ответил он. Не было смысла скрывать этот факт от Люпина. Оборотень замолчал, глядя перед собой. Зельевар понял, что тот просто боится задать следующий вопрос. — Я должен рассказать… — первым начал он. Страшную новость нужно было преподнести так, чтобы Люпин не рванулся прочь, туда, где на днях будут хоронить его обожаемого директора. «Ненавижу, — подумал зельевар страстно, — как же я вас ненавижу; даже после смерти вы диктуете мне, что и как делать». И тут же понял, что и как нужно сказать. Очень просто. — Дамблдор… ничего тебе не говорил… в последнее время… ничего странного… необычного? — спросил он неожиданно — с долгими паузами между словами. С долгими пустыми паузами. Расчет на чувствительность Люпина оказался верным. — …Что с ним? — спросил тот через секунду тоном, ясно показывающим, что он уже все понял — но не поверил. Снейп промолчал. Он хотел сказать, что этой ночью над Хогвартсом висела Метка, но не сказал — это было бы слишком уж… патетичным. — Что? — переспросил Люпин. — Кто? Как? Теперь можно было отвечать. Теперь он поверил. — Я не знаю, — сказал Снейп. («Ненавижу, как же я ненавижу вас, директор»). — Он упал с Астрономической башни. Мертвый. Я не видел его весь день. Я не знаю, что он делал на башне, не знаю, о чем думал и что планировал. Разом постаревший Люпин смотрел в догоревший, черный камин. Потом обернулся; в потухших глазах будто полыхнул уголек, раздутый еще более ужасной мыслью. Снейп понял. — С Поттером все в порядке, — желчно сказал он. Облегчение, охватившее оборотня, было таким наглядным, что его можно было рисовать. Все правильно. Нет ничего страшнее тех ужасов, которые способен напридумывать себе человек, не обладающий точной информацией. Снейп знал, что мгновением раньше Люпин пережил смерть Поттера — воображаемую, но от того не менее реальную. Теперь его слова буквально воскресили Гарри для Люпина — так неужели он откажет в маленькой просьбе? — Люпин, — зельевар наклонился вперед, слегка сокращая расстояние между ними, устанавливая более тесный, более интимный контакт. — У меня есть еще одна причина спасать Малфоя. — Внимательный взгляд карих глаз — и боль в них, боль потери. Привыкай, Люпин, война. Хотя — тебе не привыкать. — Дамблдор просил об этом. Считай, что это его последнее задание. Ну вот и все, точнее, почти все. Если он хоть немного знает Люпина — а он наблюдал за ним семь хогвартских лет, он не может не знать его, — оборотень будет заботиться о Драко, как о собственном сыне. Ведь Дамблдор просил… Просто удивительно, какое количество людей делает или не делает множество вещей лишь потому, что об этом просил Дамблдор. Возможно, у него еще будет время подумать над этим, но не сейчас. Сейчас нужно возвращаться к Лорду. — Ты останешься на ночь? — спросил Люпин. Нужно возвращаться к Лорду… но — кажется, он никогда так не уставал. Спать; лечь и спать, в теплом доме, в чистой постели, в безопасности… спать до Страшного суда и не проснуться даже при звуках ангельских труб. Слишком соблазнительная перспектива. Снейп прикинул, что можно будет объяснить Лорду свое отсутствие поисками перепугавшегося и сбежавшего от него Малфоя. В конце концов, если он понадобится — вызов не заставит себя ждать. А там уж — выкрутится, не в первый раз. — Останусь, — ответил наконец он. Кстати же, надо будет проинструктировать Драко. Да и у Люпина утром могут появиться разные вопросы… Снейп проснулся затемно, чувствуя себя совсем не отдохнувшим, но готовым встретить новый день. В гостиной он обнаружил Люпина. Оборотень сидел на диване и, судя по красным глазам и общей взлохмаченности, провел ночь без сна. — Доброе утро, — произнес он машинально, взглянув на Снейпа. Зельевар кивнул в ответ. — Я правильно понимаю, что не смогу появиться на похоронах? — спросил Люпин, почти не сбившись на слове «похороны». Снейп пожал плечами. — Шпионам лучше не светиться лишний раз. Меня, скорее всего, тоже там не будет, — добавил он, усмехнувшись недоступной Люпину иронии этой фразы. — Пока в Ордене решат, что делать дальше и как быть с нами… Я сообщу, как только что-то станет известно. А пока — присмотри за Малфоем… там все не так просто, — неожиданно добавил зельевар и, кажется, сам удивился невольной искренности последних слов. — Мне нужно поговорить с ним перед уходом, — сухо, как будто перечеркивая предыдущую фразу, сообщил он. Малфой зарылся в одеяло так, что виден был только кончик носа и светлая прядка. Снейп на секунду позавидовал способности молодости укрыться от всех проблем под надежной защитой одеяла. Он протянул руку и тряхнул Драко за плечо, не сразу нащупав его под толстым слоем пуха. Тот проснулся мгновенно, подскочив на постели. Вконец измятая белая рубашка сползла с плеча, во взгляде был чистейший испуг. Снейп поморщился. Он не любил видеть столь явное проявление эмоций даже на чужих лицах. С такими людьми было невозможно играть, они пугали его своей непредсказуемостью. Они выглядели опасно непрочными и недолговечными. — Оденьтесь, мистер Малфой, — сказал он. — Нам нужно поговорить. В черной мантии Драко выглядел несколько более собранным. Снейп надеялся, что он вполне осознает происходящее. Иначе могли возникнуть проблемы. Зная характер Драко, зельевар подозревал, что Люпин может и не справиться, если Малфою приспичит отправиться домой или совершить другую подобную же глупость. — Ты понимаешь, в какой ты оказался ситуации? — спросил он, пристально вглядываясь в своего ученика и стараясь уже по его лицу понять, насколько тот искренен и адекватен. — Думаю, что понимаю, — задумчиво проговорил Малфой, и Снейп поверил ему. В этот момент Драко был очень похож на отца. В других случаях — и нередко — младший Малфой проявлял неоправданную горячность. Снейп списывал это на подростковую эмоциональность; возможно, впрочем, что и Люциус вел себя похожим образом в шестнадцать лет, — зельевар не мог этого знать. Хотя во время своих вспышек эмоций Драко определенно ему кого-то напоминал… — Я верю тебе, — сказал он. — Но все-таки, чтобы убедиться, что мы одинаково смотрим на вещи, я должен знать, к каким выводам ты пришел. — Ну… — Драко потер переносицу двумя пальцами, будто прячась за этим жестом от всех неприятностей мира, в данный момент представленных сидящим напротив Снейпом. — Вернуться к Лорду я не могу… по крайней мере сейчас; думаю, он меня просто… убьет, — он выговорил это слово как-то по-новому, не с той легкостью, с которой употреблял его прежде, и даже с некоторым удивлением перед вдруг открывшимся ему истинным значением этого короткого глагола. Накануне он сам почти стал убийцей, почти почувствовал, каково это — отнять жизнь у другого человека, и теперь с пугающей легкостью представлял, как просто и быстро Волдеморт может направить на него палочку и произнести Непростительное заклятье. Убьет… как это несложно, как, оказывается, возможно… — Вернуться в Хогвартс… — он опять поморщился, глядя в какую-то точку перед собой. Снейп очень хотел бы знать, какие картины проходят перед внутренним взором Драко в этот момент. — Там сейчас полно авроров… да там вообще все! — вдруг сообразил он. Снейп напрягся. — Там же будут готовиться к похоронам! — Он быстро взглянул на своего декана и так же быстро отвел глаза. — В общем, думаю, вопрос о том, кто и как привел Пожирателей в школу, недолго останется открытым… Снейп опять кивнул, соглашаясь. Конечно, есть и третий вариант… — Домой… — произнес Драко, и голос его сломался на этом коротком слове. Снейп мог поклясться, что глаза мальчишки наполнились слезами, но он все-таки не заплакал, и это было хорошо. — Я усложню жизнь всем, явившись туда, так? Что ж, он неглуп. Снейпу показалось, что Малфой повзрослел за одну ночь. Прежний Драко, не задумываясь ни о чем, бросился бы домой, под защиту семьи, отца. «…усложню жизнь всем», надо же. Всем не всем, а родителям точно. Если авроров они еще могут не пустить в поместье, то Лорду отказать невозможно. И гораздо предпочтительнее, если Малфои в самом деле ничего не будут знать о сыне — ни Веритасерум, ни легилименция не способны извлечь из мозга не существующую в нем информацию. — Ты правильно все решил, Драко, — сказал он, стараясь голосом, насколько мог, поддержать и подбодрить подростка, и не зная, насколько это у него получилось, — все-таки нечасто приходилось ему в своей жизни выступать в роли «надежды и опоры». Но почему-то показалось, что Драко сейчас эта поддержка необходима, — слишком маленьким и потерянным он выглядел, сидя в потертом люпиновском кресле. — Теперь послушай меня, — продолжил Снейп, быстро впадая в свой обычный тон — отрывистый и недружелюбный. — Я рассказал Люпину о нападении… — Драко заметно изменился в лице, — …но ничего не сказал о Дамблдоре. Он знает только, что директор мертв. — Снейп говорил быстро, игнорируя возможные страх, боль, вину, которые могли пробудить в Драко его слова. Он чувствовал, что время его на исходе, что если он не появится у Лорда в ближайшие часы, а то и минуты, последует вызов, а это ничего хорошего не несет. — Ты останешься здесь. Я появлюсь, как только смогу. Никакая связь здесь не работает, даже совиная почта, так что тебе придется побыть в неведении. — Снейп встал, наклонился над подростком, крепко сжал его плечи, заставив посмотреть в глаза. Драко поднял голову, и его взгляд из-под упавшей челки опять кого-то напомнил Снейпу. — Это будет самым сложным, Драко, — сказал он очень серьезно. — Ждать, не имея информации, всегда самое сложное. Но ты должен справиться, понимаешь? — Понимаю, — с обреченностью в голосе ответил Малфой. — А скажите, профессор… — его голос догнал Снейпа уже на пороге, — вы заранее планировали попасть именно сюда или это было первое убежище, которое вам пришло в голову? Зельевар понял, на что надеялся Драко. — К сожалению, мистер Малфой, — Снейп не язвил, ему действительно было жаль мальчишку, насколько он мог позволить себе посторонние чувства в этот напряженный момент, — к сожалению, это не первый подвернувшийся вариант. Я предполагал, что что-то может пойти не так — это происходит даже при самом тщательном планировании, — добавил он, чтобы немного утешить Малфоя, — и был готов к тому, чтобы воспользоваться этим домом. Более безопасного места нет. Вам придется остаться. Драко только молча кивнул. Он не стал выходить из комнаты, чтобы проводить Снейпа. Зельевар и оборотень тоже, впрочем, обошлись без излишних любезностей. Снейп поставил на стол перед Люпином пузырек темного стекла и положил пергамент, бросив: «На всякий случай». Добавил, что понятия не имеет, когда вернется, что Люпин не должен спускать с мальчишки глаз и что желательно, чтобы оба по его возвращении были в целости и сохранности, и дверь за ним захлопнулась. Зельевар вернулся в бурлящий, как котел с зельем на огне, небезопасный и не слишком благосклонный к нему мир, чтобы продолжать играть в нем свою сложную и непонятную роль, а эти двое остались в маленьком защищенном мирке — чужие друг другу люди, случайно и неожиданно оказавшиеся рядом под невозмутимым небом, в котором в этот момент тихо дотаивал тонкий бледный серпик убывающей луны. Солнце заливало комнату теплыми лучами, и Драко заснул в кресле, незаметно и крепко. Ему снилось что-то отрывочное и бессмысленное, милые картинки детства сменялись эпизодами хогвартской жизни и тут же перебивались более мрачными эпизодами недавнего прошлого, в которых то из Исчезающего шкафа вместо Пожирателей начинали высыпаться, как горох, десятки карликовых Крэббов и Гойлов, то Дамблдор на башне не падал вниз, а превращался в феникса и взлетал в грозовое небо, провожаемый странным взглядом Снейпа. Люпин вошел в комнату и наклонился над спящим. Конечно, Малфою следует отоспаться — но и позавтракать тоже; и все-таки мужчине было жалко прерывать этот мирный и, несомненно, целительный сон. Легко вздохнув, он наконец решил будить подростка, но в это время Драко проснулся сам и прямо перед собой, очень близко, увидел светло-карие внимательные глаза. Он отшатнулся, насколько мог, вжимаясь в кресло. Оборотень… За время его пребывания прошлым летом в резиденции Темного Лорда это слово перестало быть для него одним из обозначений существ, с которыми он мог встретиться только случайно и опосредованно. Слово обрело плоть, кровь и запах. И имя. Фенрир Грейбэк. Это существо… Этому существу нравился Драко. В качестве еды или в качестве чего-то еще — Драко старался не задумываться над этим, но не уставал благодарить Мерлина за то, что отец или Снейп всегда оказывались рядом — всегда, когда Грейбэк подходил слишком близко. Так близко, что Драко мог почувствовать его дыхание и его запах. Дыхание Грейбэка пахло зверем, а сам он пах кровью. Но ни то, ни другое не смогло бы напугать Драко до почти запредельного учащения пульса. В конце концов, он видел немало зверей, настоящих зверей, пусть даже они были заперты в вольерах или почти безобидны, как на уроках этого дамблдоровского полувеликана. И с кровью ему тоже приходилось сталкиваться, и он вовсе не боялся ее настолько, насколько изображал это после инцидента с гиппогрифом. Звери, кровь — это вовсе не страшно. Страшно, когда к этому добавляется что-то человеческое. Когда запах зверя, резкий и естественный, смешивается с запахом человеческого пота; когда кровь запекается черной каемкой под человеческими ногтями; когда сквозь изогнутые волчьи клыки, до десен обнаженные приподнятой верхней губой, прорываются человеческие слова… — Как дела, маленький Малфой? Никто никогда не называл его «маленьким Малфоем». Младшим, молодым, наследником — да… «Маленький Малфой»… Драко собирал все силы, чтобы посмотреть в глаза своему кошмару, прижимал руки к бокам, скрывая дрожь, сжимал зубы и вскидывал подбородок — не только чтобы выглядеть высокомерным, но и чтобы отодвинуть свое лицо как можно дальше от этих косматых волос, пронизывающих глаз и влажно поблескивающих клыков. И ощущал себя внутри именно тем, о ком говорил Грейбэк, — «маленьким Малфоем», мальчиком, слабым и беззащитным, оглядывающимся в поисках спасения в виде всемогущего отца. Было невероятно трудно — так, что потом болела от напряжения шея — невероятно трудно удержаться и на самом деле не бросить быстрый взгляд по сторонам в ожидании чуда — появления кого-то из его защитников. Но Драко все-таки выдерживал и продолжал смотреть в желтоватые грейбэковские глаза до тех пор, пока — откуда-то издалека, из иной реальности — не раздавался голос Люциуса, высокомерный и властный, или саркастичный, язвительный голос профессора. Люциус оказался в последнее время в опале у Лорда — но у него оставалось достаточно силы, власти и денег, чтобы к нему относились с подобающим уважением. Грейбэк ненавидел его, Драко чувствовал это, — ненавидел и боялся. Снейпа оборотень тоже ненавидел — и презирал. Поблескивающие даже в темноте коридора глаза с неохотой отрывались от лица Драко, и в их глубине тот ловил обещание — отчетливое обещание — «не в последний раз». И сейчас в его лицо уставились такие же поблескивающие, чуть желтоватые глаза — близко, слишком близко… — Что с тобой, Драко? — спросил Ремус, выпрямляясь. Драко с облегчением ощутил, как увеличилось расстояние между ним и этими глазами — до почти безопасного. — Со мной все в порядке, — холодно солгал он. У него не получилось как у отца: фразы, произносимые Люциусом, как глашатаи перед паланкином вельможи, отодвигали людей с дороги; интонации же Драко напоминали о двери, резко захлопнутой перед самым любопытным носом. Ремус пожал плечами и улыбнулся. Драко отвернулся. «Забавно, — подумал он отстраненно, — оборотень преподавал нам боггартов, а мой боггарт теперь, наверное, принимает вид оборотня». На самом деле никто не знал истинное значение боггарта Драко. Так получилось. Когда на уроке Люпина очередь дошла до Драко — одним из последних, он думал о том, насколько это глупо: демонстрировать друг перед другом собственные сокровеннейшие страхи. Драко не любил делиться вообще и делиться сокровенным — в частности, а уж показать всем свою слабость, свой кошмар представлялось ему глупейшим делом на свете. Но шел урок; и, что было еще более важным, — если бы он не выполнил задание, однокурсники могли подумать, что он струсил. Никто не понял, почему боггартом Драко Малфоя является нищий седой старик, безобразный и беспомощный в своей явно одинокой старости. Заклинание Драко превратило боггарта в домового эльфа, потешно наказывающего себя. Он заверил, что не может объяснить, почему его боггарт принял столь странный вид, и Люпин сказал, что это, очевидно, некий глубоко подсознательный страх, раз уж объяснить его не под силу даже самому его обладателю. Драко гордо посмотрел на одногруппников, как и положено было обладателю страха, не поддающегося расшифровке, а вечером дольше обычного вглядывался в свое лицо в большом зеркале ванной комнаты. Он знал значение своего боггарта, знал и боялся этого до обмирания сердца. Его страхом был страх стать старым, отвратительным, беспомощным, ненужным. Он не боялся смерти — в молодости никто не боится смерти всерьез, не боялся всяких глупостей вроде змей или пауков, не боялся темноты — точнее, боялся, но умеренно и рационально; но мысль о том, что этот старик однажды может стать не только его будущим, но и настоящим, заставляла кровь отхлынуть от лица, превращая его обычную бледность в мучнистую белизну бумажного листа. Но теперь, думал он, теперь, возможно, его боггарт примет другую форму. Шансы дожить до возраста того старика были в последнее время довольно призрачными — тогда как глаза Фенрира — более чем реальными. Вполне возможно, что его боггарт изменился, думал Драко. Он не знал, что совсем скоро у него появится новый боггарт, невероятным образом роднящий его с Молли Уизли: отец, лежащий на полу большой гостиной Малфой-мэнора, и — очень отчетливо — кровь, темно-темно-красная кровь, быстро пропитывающая светлые до белизны волосы… Крови было много, она прибывала как вода от тающего на солнце комка снега… Но до очередной смены боггарта у Драко было — о чем он еще не знал — примерно полмесяца. Две недели, которые ему предстояло провести с… ну да, с оборотнем. С оборотнем, думал Драко, с оборотнем. Он повторял это слово про себя, окончательно утверждая эту реальность в своем сознании и одновременно мазохистски полосуя им, как ножом, самый уязвимый кусочек души. Сможет ли отец найти его здесь? «Вряд ли», — понимал Драко. Он провалил задание и сбежал. Снейп… Снейп убил Дамблдора вместо него; но станет ли он прикрывать Малфоев перед Темным Лордом? С какой стати? Он был слизеринцем, он был Пожирателем, он был отмечен Лордом… но он не был чистокровным волшебником. «Но он спас меня», — подумал Драко, окончательно запутываясь. Он не знал о Нерушимом обете, но понимал, что Снейпу, исчезнувшему вместе с Драко и вернувшемуся без него, придется немало постараться, чтобы объяснить это Хозяину. А значит, вряд ли Снейп сможет в ближайшее время наведаться в это тайное убежище. Убежище? Тюрьму? Клетку, в которой Драко заперт наедине с диким зверем; возможно, голодным… скорее всего, голодным. Драко помнил, что Ремус Люпин был совершенно безопасен в Хогвартсе — но здесь был не Хогвартс. А главное — за прошедшее с третьего курса время Драко успел познакомиться с Фенриром. Иллюзии относительной безобидности оборотней в их человеческой ипостаси навсегда отошли для него в область детских сказок. Он боялся, отчаянно боялся. — Со мной все в порядке, — холодно ответил он и, будто кто-то дернул его за язык, добавил: — С каких это пор вы называете меня на «ты» и по имени, мистер Люпин? — Мне казалось, с тех пор, как я вел в Хогвартсе Защиту, — мягко сказал Ремус. — Нет, — Драко прищурил глаза. У него не было такой возможности очень давно — в последнее время глаза рекомендовалось держать широко открытыми… что все равно не помогло. — Вы ошибаетесь. Вы никогда не обращались так ко мне. — Значит, буду теперь, — голос Ремуса по-прежнему был мягок, только улыбка лишилась искренности, будто приклеившись к лицу. Приоритеты следовало определить сразу. В стае бывает лишь один вожак. — Я сказал — нет, — Малфой не собирался отступать. Они стояли друг против друга, и Ремус вдруг осознал, что Драко стал почти одного роста с ним. Странно; он и не заметил, как вытянулся Гарри. Может быть, потому, что уже видел однажды шестнадцатилетнего Гарри — в образе Джеймса, и, следовательно, его взросление было событием не удивительным, а ожидаемым. Ремус снова улыбнулся. — Хорошо, — сказал он, — но при условии, что ты — вы, мистер Малфой, — будете называть меня на «ты» и по имени. — Что? — не понял сначала Драко. В спокойных глазах Люпина невозможно было прочесть ни насмешки, ни уважения. — Почему нельзя просто обоим говорить друг другу «вы» и добавлять «мистер» к фамилии? Это крайне несложно, — ехидно добавил он в тщетной попытке вывести Ремуса из терпения. — Потому что мне это не нравится, — объяснил оборотень. — Мы сейчас не профессор и ученик, но и не совсем незнакомые люди. Я обратился на «ты», потому что это нормальный и естественный способ общения в данном случае. И я не вижу необходимости спорить об этом. Драко не сдвинулся с места, но промолчал. Ремус развернулся и пошел к двери. На пороге он обернулся. Драко смотрел в пол, ничего перед собой не видя. — Но, впрочем, — добавил Люпин, — если вам так удобнее, мы можем использовать и ваш вариант, мистер Малфой. Драко поднял голову, в глазах мелькнули злость и подозрительность. Ремус захлопнул дверь за собой. Он был уверен, что Драко еще долго будет решать, выиграл он или проиграл в этом споре. Возможно, так оно и было, но через несколько минут Драко вышел из комнаты, которая стала неофициально считаться «его», с непроницаемым лицом и вежливо ответил «да, спасибо» на вопрос, будет ли он завтракать. Еда была давно готова, оставалось только накрыть на стол. Ремус подумал и достал скатерть и салфетки, не появлявшиеся на столе ни разу за то время, которое он жил в этом доме. Он бросил свернутую скатерть на стол, но немного промахнулся, тугой сверток закачался на самом краю. Драко, неожиданно даже для себя самого, чисто автоматически, попытался удержать его, толкнув при этом стол. Все еще стоявший на столе темный пузырек, оставленный Снейпом, покачнулся и медленно, как-то задумчиво упал на пол. Осколки ощерились острыми зубьями, темное, пряно пахнущее зелье быстро впитывалось в сухие, некрашеные доски пола. Ремус замер. Мозг еще только пытался осознать случившееся, а в животе уже ледяной змеей свернулся ужас. Предусмотрительный зельевар позаботился о том, чтобы у оборотня, с которым оставался его ученик, было аконитовое зелье на ближайшее полнолуние. — Извини, — сказал Драко голосом, полным раскаяния, и поднял на Люпина совершенно растерянный, виноватый взгляд. — Извини, Ремус. Я не хотел, правда. — Я знаю, — Люпин посмотрел на Драко и постарался улыбнуться. Не время взваливать на мальчика новую вину. Тем более, что он и не виноват. Как-нибудь обойдется. Может быть, Снейп появится снова, вполне может быть — ведь он оставил зелье только на самый крайний случай, он не сомневался, что на самом деле вернется задолго до полнолуния. И, в конце концов, он оставил рецепт. Люпин взял со стола пергамент и спрятал в карман мантии. «Нужно будет копию сделать, — подумал он. — На всякий случай». — Все в порядке, Драко. Я сам хорош — не следовало изображать Загонщика. — Понимаю, мистер Люпин, — Малфой снова взял себя в руки и надел маску вежливого гостя. Порыв искренности, вызванный неожиданностью ситуации, прошел. Но Люпин никак не мог забыть этого взгляда серых глаз, полного такой естественной растерянности. В тот момент они явственно напомнили ему что-то очень знакомое, очень близкое. Люпин поймал нужное воспоминание за чаем — оно само всплыло в мозгу, до мелочей, до деталей, до нескольких веснушек на носу Джеймса Поттера, который на пару с лучшим другом просил прощения у Ремуса за то, что они использовали для создания магических оригами страницы, выдранные из его учебника по Нумерологии. Лучший друг, он же Сириус Блэк, тоже очень раскаивался, глядя на Ремуса широко открытыми от осознания степени собственной вины, растерянными серыми глазами. День прошел в молчании — если не считать нескольких необходимых в бытовом общении фраз: «Что будешь на обед?», «У вас есть какие-нибудь книги?». Над лесом медленно поднималась ночь, и синий сумрак заполнял окна. Новое кресло — первое, что трансфигурировал для себя Малфой в этом доме — стояло так близко к огню, как это было возможно. Драко растянулся в нем наискосок, мрачно следя за игрой языков пламени на поленьях. Люпин сидел сбоку, на диване, подальше от огня, незаметно наблюдая за мальчишкой. Догадка, мелькнувшая у него утром, теперь подтверждалась со всей очевидностью. Сириус Блэк. У Малфоя были прямые светлые волосы и острый подбородок, он был немного ниже и гораздо субтильнее родственника, и на первый, пусть даже очень внимательный взгляд, ничем не мог напоминать Блэка. Но память Ремуса — двойная память, память человека и зверя — легко отмечала такой знакомый изгиб губ, капризнее блэковских, но тот же, тот же; одинаковый оттенок серых глаз — особенно, когда Малфой сердился; прядь волос, так привычно падавшую на лоб. Но главным было не это — главным была неуловимая схожесть в движениях, в манерах, в поведении, в той естественности, с которой и Малфой, и Блэк считали, что этот мир со всем его содержимым принадлежит лично им. То, чему Ремус Люпин всячески пытался не завидовать — и все-таки завидовал, будучи тем, кому в этом мире с некоторых пор не принадлежало ничего. Сириус — далекая звезда, до которой он даже не пробовал дотянуться. Его уделом было выть на луну, которая тоже ему не принадлежала, — это он принадлежал ей по праву крови. Яркие отблески огня играли в светлых волосах Малфоя, разрушая иллюзию сходства; но если смотреть сквозь ресницы, так, чтобы видеть только силуэт, можно было подумать, что это Сириус сидит в кресле, глядя на огонь в арке камина; Сириус, прошедший все, ничуть не повзрослевший и вернувшийся к нему — на день, на месяц, возможно, навсегда. Нет, невозможно. Немыслимо. Не случится. Никогда уже не случится… А еще век оборотней недолог, подумал вдруг Ремус. Чистокровные волшебники живут почти вдвое дольше магглов. Как правило. А, значит, почти в четыре раза дольше оборотней. Как правило. И что? И ничего. Но он не перестал наблюдать за Малфоем: в золотистом свете горящего камина, сквозь золотую решетку ресниц.* * *
В благословенной темноте миновало новолуние. В один из дней, поднявшись привычно рано, Ремус вышел на улицу, чтобы проверить целостность защитных чар и убедиться в отсутствии ночных визитеров. Он делал так каждое утро — это придавало его вынужденному безделью вид особого рода работы; да и, в конце концов, гости действительно могли появиться. Осторожность не помешает. Среди мелких бледных облаков глаз с легкостью выхватил одно — слишком правильной формы полукольца, открытого слева. Растущий месяц… Как всегда, при виде его бледных рожек тревога в душе шевельнулась, проснулась… Она будет расти вместе с месяцем до появления полной луны, а затем пойдет с ней на убыль, пока не наступит ночь одних только звезд — блаженная, тихая ночь полного покоя. Пока же оставалось надеяться, что Снейп появится вовремя. И с зельем. Бледнорогий месяц почти растаял в утренней июньской синеве. Ремус подумал, что пора идти готовить завтрак. Из-за себя одного он не стал бы беспокоиться. Но мальчишку надо покормить. Иногда забота о Малфое причудливо переплеталась в мыслях Люпина с беспокойством за Гарри. Вот и сейчас при мысли о завтраке для Драко перед его глазами возник младший Поттер. Ремус надеялся, что его тоже найдется кому покормить. В доме Драко хмуро переделывал то, что считалось ванной. Ремуса устраивала перенесенная сюда невесть когда и невесть откуда старая, даже старинная, чугунная громадина. Но сейчас она была трансфигурирована Драко в белую емкость раза в два больше прежней. В ней уже пузырилась вода с пеной, легкий пар затуманивал зеркало. Малфой, закатав для чего-то рукава белой рубашки, сосредоточенно колдовал над шампунем. — Драко! — негромко окликнул его Люпин. Подросток дернулся, оглядываясь. Сноп искр, сорвавшись с палочки, влетел в воду, и она зашипела, плюясь брызгами. — Чего вам? — недовольно спросил Драко, отряхивая рубашку от попавших на нее капель. — Конечно, здесь мы под надежной защитой, но лучше не рисковать. Вдруг кому-то придет в голову проверить этот лес на предмет незаконного колдовства… Будет глупо попасться на такой мелочи, как использование магии несовершеннолетним. Драко отвернулся, молча продолжая свое дело. Ремус прислонился к косяку с выражением бесконечного терпения на лице. Он уже понял, что Драко не выносит именно такого безмолвного наблюдения. — Я совершеннолетний, — без всякого выражения произнес Драко через пару минут. Об этом Ремус как-то не подумал — разумеется, он не помнил даты рождения Драко, но почему-то тот казался ему младше Гарри. Оказывается, он старше. — Когда у тебя был день рождения? — спросил он, стараясь наладить с подростком хоть какие-то отношения — просто потому, что он со всеми старался установить отношения. Он слишком боялся, что конфликт, начатый в человеческом облике, завершится как-нибудь лунной ночью. Он спросил Драко про день рожденья наугад — и не угадал, потому что почти услышал, как мальчишка захлопнул перед ним очередную мысленную дверь. Но, тем не менее, ответил — еще быстрее и невыразительнее, чем раньше. — Пятого июня. «Понятно», — подумал Люпин. Нынешней весной Малфою было явно не до торжеств. Семнадцать лет… Редкий праздник в жизни мага значит столько, сколько этот. Ремус вспомнил вечеринку, которую Мародеры закатили на его семнадцатилетие. Он и по сей день не мог описать ее словами — получалось совсем не то, как-то бледно, неинтересно, затянуто. Он бы не променял тот день ни на какой другой. И у него сохранился… Да, конечно, сохранился. У него сохранился подарок. Будто очнувшись, Ремус быстро вышел из ванной. Драко удивленно посмотрел ему вслед. Он тоже видел утренний месяц из окна своей спальни. Пока опасаться было нечего. Ремус не помнил, где именно в его замечательном шкафу-чемодане лежит нужная вещь, и настроился на долгие поиски, но обнаружил маленькую коробочку почти сразу — она будто сама прыгнула ему в руки. Он стер пыль полой мантии — гадкая привычка, из-за которой его вещи всегда имели неопрятный вид, приводивший в отчаяние Лили… Коробочка имела форму граненого шара: нижняя половина — красное дерево, верхняя — прозрачная откидывающаяся крышечка — горный хрусталь. Сквозь прозрачный камень можно было разглядеть круглую, испещренную рунами подвеску черненого серебра, вставленную в прорезь бархатной подкладки. Вокруг подвески обвивалась такая же черненая серебряная цепочка. У Ремуса — если подумать — в жизни было немало дорогих вещей. Хорошее детство — до Грейбэка. Замечательный директор волшебной школы. Самые лучшие друзья. Месяц под названием Сириус. И еще у него был защитный амулет, подаренный — тогда еще не любовником, а просто лучшим другом — Блэком на его семнадцатилетие. Сириусу даже в голову не пришло — а у Ремуса не хватило духу ему напомнить, не хватило духу даже слегка омрачить этот счастливейший день, — что оборотни с серебром несовместимы. Каким-то чудом ему каждый раз удавалось обходить вопрос, почему он не носит амулет, а потом уже некому было об этом спрашивать. Люпин никогда не открывал коробочку, но прежде часто любовался сквозь хрусталь красотой работы старых ювелиров. С годами он доставал ее все реже и реже. Он совсем забыл о ней, когда Сириус — не раздавленный Азкабаном, не сломанный предательством — вновь появился рядом с ним. Живой Сириус был слишком большим событием, чтобы уходить от него в прошлое. А когда он оказался еще дальше, чем в Азкабане, — за Аркой, Ремус совсем перестал вспоминать. «Не до того, — говорил он себе, — не до того». Это было правдой — но не истиной. Истина заключалась в том, что ему всегда хотелось пойти за Сириусом, неважно, куда. Ему хотелось пойти вслед за ним и за Арку — не в поисках смерти, нет, в поисках надежды. И приходилось бороться, чтобы оставаться по эту сторону черного занавеса. Часть Ремуса искренне недоумевала — зачем? Все, кто был ему дорог, уже ушли и, возможно, ждали его где-то по ту сторону. Да и сколько еще он протянет, без Поттеров, без Сириуса, а теперь и без Дамблдора… «Гарри», — напоминала другая часть, и это было единственное, что действительно еще было важно. Волк, прятавшийся внутри, своего мнения насчет Арки не имел. И вот теперь Ремус крутил в руках коробочку с блэковским подарком, недоумевая, почему он собирается отдать его мальчишке Малфою. Впрочем… семнадцать лет — это уже не мальчишка. Дети что-то очень быстро растут. На всякий случай Ремус постучал перед тем, как войти. Два коротких удара. Три слога в ответ. — Войдите. Драко успел принять ванну, пока Люпин путешествовал по своему прошлому. Все-таки это глупо — вспоминать прошлое; и на это уходит так много настоящего… Мокрые волосы Драко, облепившие шею, сейчас были даже темнее ремусовых; ключицы выпирали в распахнутом вороте все той же белой рубашки. «Что?» — настороженно спросил он. Его глаза уже были лет на пять старше тела; если так пойдет и дальше, он вскорости сравняется с Блэком не только цветом глаз, но и их выражением. — Это тебе, — Люпин протянул руку с коробочкой. — С днем рождения! — Благодарю вас, — Драко не тронулся с места, не двинул рукой. — Не стоит. — Стоит, — Ремусом овладело упрямство, с которым он обычно легко справлялся — но не в этот раз. Он вручит подарок. Семнадцать лет — достойный повод для подарков. — Это защитный амулет. В твоем положении никакая защита не помешает. Драко, казалось, был в замешательстве. — Возьми, — Люпин поставил коробочку на столик и понял, что это был правильный жест, — Малфой, бросив на него еще один недоверчивый взгляд, осторожно поднял футляр и стал разглядывать. В семнадцать лет от подарка трудно отказаться. — Завтрак ждет, — напомнил Ремус и вышел, не ожидая ответа. Он был уверен, что все сделал правильно. Ночью ему приснился Сириус. Он улыбался, и его глаза и улыбка были хогвартскими — семнадцатилетними — на искаженном Азкабаном лице. Ремус проснулся весь в поту, с бьющимся сердцем, как после кошмара, — в окне улыбался тонкий золотой полумесяц. Когда-то он пробовал спать с закрытыми шторами — но луне не нужно было видеть его лицо, чтобы напомнить о себе. Луна всегда была в нем самом.* * *
Дни шли за днями, и ничего не менялось в маленьком мире, укрытом магией и бесконечными просторами леса. Ничего, кроме луны, которая росла ночь за ночью, золотой лодочкой проплывая в небе, и Ремусу уже иногда казалось, что он видит ее желтый отблеск в своих глазах. Дни шли за днями, а Снейп не появлялся. Отношения с Малфоем оставались никакими; но у обоих вошло в привычку сидеть вечерами в гостиной — Драко в кресле у камина, глядя в огонь и хмуро думая о чем-то — по всей видимости, о семье; Ремус подальше, в тени, наблюдая за юношей внимательным взглядом. Если Драко и чувствовал этот взгляд, то, по крайней мере, не возражал против него. Никто не стучался в их дверь, но луна все настойчивей заглядывала в окно, и однажды Ремус принял решение — пора. Больше ждать нечего. Прятаться в доме было негде, да и незачем, и он начал варить зелье прямо на кухне. Разумеется, обнаружив это, Драко не замедлил задать вопрос, и Ремус аккуратно, даже не упоминая о разбитом пузырьке, рассказал об изобретении Снейпа. И ощутил волну страха, смешанного с облегчением, — с приближением полнолуния он начинал все более четко улавливать эмоции людей. Люпин понял, что Драко вновь осознал то, что затерлось, сгладилось чередой будней, — что человек, стоящий перед ним, временами становится злобным и хищным зверем в самом прямом смысле этих слов. И в то же время с Драко был снят груз неизвестности — он узнал, где и как проведет свои звериные ночи оборотень; Ремус был уверен, что этот вопрос подсознательно мучил подростка все прошедшие дни, но он не спрашивал Люпина — из-за того, что разговоры с ним считал ниже своего достоинства, из-за того, что побаивался затрагивать эту тему, из-за того, наконец, что не хотел окончательно лишать себя надежды на скорое появление Снейпа и уход из этого дома. Малфой повертел в руках снейповский пергамент и спросил, что за текст у Люпина. Ремус объяснил, что это копия. Малфой понимающе кивнул и, скрестив на груди руки, откинулся на спинку стула, наблюдая за работой Ремуса. Тот отвернулся, опасаясь, что на его лице сейчас написано слишком многое. Сириус любил вот так же смотреть, как Ремус делает что-нибудь, — Блэка никогда не хватало на помощь, но Люпин постоянно чувствовал на себе его пристальный, чуть насмешливый, собственнический взгляд. Взгляд Драко, конечно, не был таким, но его поза, поведение, даже легкий наклон головы — все это принадлежало Сириусу. И Люпину — когда-то, один-единственный июньский месяц. Ремус тряхнул головой — отвлекаться было никак нельзя, — помешал варево, растер красные цветы анемона и поднес ступку к котлу, собираясь вытряхнуть получившуюся массу в зелье. Он сначала не понял, почему его руку отдернули и кто это сделал, а потом увидел Малфоя, непонятно как оказавшегося рядом. — Что вы делаете? — спросил тот, и страх в его голосе, смешанный со злостью, мгновенно опроверг мысль о том, что Драко поступил так из вредности или каприза. — Собираюсь добавить в зелье анемон, мистер Малфой, — тем не менее, ответил Люпин довольно язвительно, понимая уже, что зелье придется переваривать — время было безнадежно упущено, технология нарушена. — Сколько? — продолжал допытываться Малфой. Здесь явно было что-то не так. — Согласно рецепту — одиннадцать унций, — терпеливо сказал Люпин, надеясь, что поведение Малфоя вскоре разъяснится. — Четыре, — выдохнул тот прямо в лицо Ремусу. — Четыре унции, придурок. — Что? — Ремус схватил пергамент. — Здесь же написано — одиннадцать. — Это четверка. Ремус покрутил пергамент в руках. Цифру можно было понять и так, и эдак. — Почему… — начал он, но Драко перебил его: — Потому что, уж поверьте, я знаю почерк собственного декана! Я переписал чертову уйму рецептов из его подборок! Это — четверка!!! А если вы насыплете в зелье одиннадцать унций… я не знаю, что тогда будет… возможно, у вас крылья прорежутся или чертова шерсть завьется кольцами… черт! Люпин еще раз внимательно посмотрел на пергамент. Четыре или одиннадцать? Он сжал запястье Драко и почувствовал — уже привычно, — как тот отшатнулся, не столько внешне, сколько внутренне шарахнулся в сторону от волка, о котором он, как, впрочем, и Люпин, не мог забыть. Вообще это была довольно странная реакция — обычно люди, знавшие о «болезни» Ремуса, мысленно отделяли ее от самого Люпина, размещая их в своем сознании как будто в разных комнатах. И даже те, кто боялся его, его оборотной сущности, боялись абстрактно, боялись, как боятся призраков глубокой ночью в старинном замке — просто потому, что они могут там быть. Но Драко, чувствовал Ремус, боялся не некоего таинственного существа, он боялся именно волка, того волка, которого так хорошо знал Люпин и — откуда-то — знал Драко. Если бы Ремус докопался до причины, он, вероятно, был бы удивлен, узнав, что их источник познаний о волке носит одно имя — Грейбэк. Но Люпин так и не выбрал момента, чтобы поговорить об этом с Драко, хотя, возможно, это стоило сделать; но такое маленькое любопытство не требовало незамедлительного удовлетворения и легко откладывалось «на потом». Вот и сейчас главным для Люпина было установить контакт с Драко — необходимо было дать понять подростку, как много зависит от его ответа, а для этого следовало завладеть его вниманием, отвлечь от мыслей о том, какие опасности может причинить неправильно приготовленное зелье оборотню и, соответственно, самому Драко. Люпину было нужно, чтобы Драко посмотрел на происходящее не через призму своей фантазии, а трезво, с холодной головой. Поэтому он не выпустил руку Малфоя. — Драко, — Люпин встряхнул его кисть и поймал взгляд серых глаз. Драко замолчал, и оборотень понял, что он, наконец, услышан. — Драко, ты ведь прекрасно понимаешь, как много значит твой ответ сейчас, — он говорил со всей возможной силой убеждения, надеясь, что это и выглядит убедительным: ведь, как правило, именно чистейшая правда, произносимая вслух, сопровождается волнением, возникающим из-за того, что люди говорят ее слишком редко и воспринимают такие моменты, как особенные; и из-за этого волнения правда звучит как ложь, тогда как в ложь, сказанную спокойно и небрежно, верится гораздо легче. К счастью, Малфой, кажется, правильно понимал его слова и его поведение. — Посмотри на пергамент — так, как будто в первый раз его видишь. Не думай о том, для чего это, — представь, что ты на уроке, и если чего-то не разберешь, всегда можно спросить у учителя. Хорошо? Давай даже так: ты просто машинально переписываешь рецепт, ждешь конца урока, тебе скучно… Слабая улыбка скользнула по губам Драко. — Сразу видно, что вы не учились у Снейпа; у нас на зельеварении может быть как угодно, но только не скучно. Ремус тоже улыбнулся в ответ — с облегчением — и выпустил ладонь Драко. Тот сел за стол и принялся переписывать рецепт, время от времени косясь в сторону, будто оглядывая класс. Он сидел слегка сгорбившись, как это делают ученики, прячась от взгляда учителя за спиной впереди сидящего, и Ремус еще раз улыбнулся, подумав, что, как бы там ни было, а актерский талант у младшего Малфоя есть несомненно. — А там — столы Гриффиндора? — спросил он негромко, склоняясь к Драко и указывая взглядом вправо. — Ага, — также шепотом, будто Снейп и в самом деле стоял в десяти шагах от них, ответил Драко. — Вон там котел Лонгботтома, и если он взорвется — а он взорвется! — мало никому не покажется… Ремус тихонько рассмеялся. Драко тем временем закончил писать и уставился в свой пергамент с тем же интересом, что и Люпин. Ремус понял, что Малфой и в самом деле ушел с головой в выдуманную роль и совершенно не задумывался над тем, что пишет. И оборотень нисколько не удивился, увидев «4» в том месте, где сам он прочел «11». — Ну что ж, ты спас нас от неприятностей, — провозгласил он преувеличенно бодро, пряча за внешним оживлением страх того, что чуть было своими руками не угробил их обоих. Но тут же почувствовал неуместность этого бодрого тона и негромко сказал: — Спасибо, Драко. — Не за что, — тем же тоном ответил Малфой. — Это всего лишь возвращение долга — ведь я разбил пузырек тогда. В нем ведь было это зелье, да? — Да, — секунду помедлив, ответил Ремус. — Но поверь — ты не виноват. Мы оба не виноваты в той ситуации. Так получилось. — А вы правда думаете, что есть ситуации, в которых никто не виноват? — серьезно, с какой-то странной надеждой в голосе спросил Драко, и Люпин, разумеется, понял, что речь уже идет не о разбитом пузырьке. — Я не только думаю так — я это точно знаю, — сказал он с большей горечью, чем ему хотелось бы. Драко тоже понял, что Ремус говорит о каком-то конкретном случае. — Хотите, я вам помогу? — предложил он вдруг. Люпин просто кивнул. Ремус не думал, что единственная причина, подвигшая Малфоя помогать ему, — это страх перед тем, что зелье будет сварено неправильно, и оборотень не будет нейтрализован. В то же время считать, что Драко вызвался помогать только из-за того, что жизнь в доме текла так невыносимо скучно и медленно, что даже варка зелья могла считаться развлечением и способом отвлечься от грустных мыслей, было тоже неверно. Истина, как всегда, была где-то посередине. Через несколько часов на полочке выстроились пять пузырьков зелья. Цветом, видом и запахом оно ничем не отличалось от снейповского, и оба, как по уговору, старались загнать как можно глубже внутрь мысли о том, что будет, если зелье все-таки сварено неверно. Они поужинали и разошлись по своим комнатам. Засыпая на диване, который на эти дни стал его кроватью, Люпин даже не стал поворачиваться к окну, чтобы бросить взгляд на луну, — он и без этого чувствовал, что не хватает лишь тонкой полоски, чтобы золотой круг стал идеальным. Утро началось все в той же атмосфере тщательно скрываемой обоюдной легкой нервозности. Впрочем, Малфой сорвался уже за завтраком, разоравшись насчет чуть теплого кофе. Кофе действительно был не слишком горячим, и Ремус, извинившись, заменил обе чашки. Эта вспышка пошла на пользу обоим, расставив акценты: Драко получил возможность на законных основаниях чувствовать себя правым и несправедливо обиженным, а Ремус заранее просил прощения за все возможные неприятности, априори признавая себя виноватым в них. В итоге день прошел, как обычно; можно было бы даже утверждать, что он прошел «обычнее» обычного. С наступлением сумерек Ремус принял зелье. Ничего особенного не случилось. Тогда он вышел на улицу, а Драко прочно запер за ним дверь. Они договорились, что эти ночи оборотень проведет на улице. Конечно, Драко предпочел бы, чтобы Люпин провел их в каком-нибудь каменном подвале, замковой темнице, а еще лучше — в камере Азкабана, но, увы — выбор у него сейчас был чрезвычайно ограничен. Вытянувшись в сарае на сене, Ремус смотрел в темноту, ни о чем не думая в ожидании неизбежного — боли трансформации. Он привык к ней — насколько вообще можно привыкнуть к боли, — и ему даже не приходило в голову попросить Снейпа придумать что-нибудь, купирующее ее. Справедливости ради следует сказать, что это не приходило в голову и самому Снейпу — который всегда считал, что каждый человек заслуживает той дозы боли, которая ему рано или поздно достается. Дверь в сарай была открыта — если зелье подействует, это не будет иметь значения, если нет — хлипкие доски все равно не удержат оборотня, и останется только молиться, чтобы выстояла дубовая дверь дома. Цикады громко стрекотали, подчеркивая совершенную прелесть наконец наступившего лета. Ремус вздрогнул. Началось. Утром он с трудом добрался до дома — всегдашняя слабость никуда не делась, несмотря на то, что зелье великолепно подействовало, и он спокойно пролежал ночь на своем травяном ложе, апатично вслушиваясь в ночные шумы. Ремус рухнул на стул и уловил сочувствие, мелькнувшее в глазах Драко. Малфой накрывал стол к завтраку — и Ремус подумал, что удивился бы, если у него были силы на удивление. Но сил хватило только на то, чтобы проглотить яичницу, добрести до дивана и заснуть в той позе, в которой упал на него. Он проснулся за полдень — совершенно неотдохнувший, зная, что теперь так будет продолжаться все дни полнолуния, и лишь потом он начнет медленно приходить в норму. Но жить было можно, и уже поэтому не стоило сетовать на судьбу. Ремус давным-давно бросил это бесполезное занятие. Он умылся холодной водой и ощутил мимолетную бодрость. В открытую дверь Люпин увидел Драко — тот сидел на ступеньках крыльца, читая какую-то книгу. Ремус вдруг подумал, что нужно поблагодарить мальчишку — его внимательность спасла их сегодня. Он позвал его негромко из дома — чтобы не напугать, внезапно окликнув прямо из-за спины. Драко обернулся — волосы золотом горели на солнце, и Ремусу показалось, что он уловил — а возможно, он и вправду уловил — тонкий запах его разогретой солнцем кожи под легкой рубашкой. — Спасибо, — очень серьезно сказал он, подходя и садясь рядом с подростком. — У меня была замечательная ночь. Драко нахмурил лоб, но тут же понял, что имел в виду Люпин, и улыбнулся. — А я, между прочим, волновался, — тут же заметил он, продолжая вчерашнюю игру в обиженных и виноватых. — Извини, — принял подачу Люпин. — Но, думаю, ты бы не обрадовался, если бы я бродил вокруг дома и скребся в дверь с целью показать, как замечательно действует зелье. Драко совсем по-хогвартски ухмыльнулся. — Поверь, я точно не обрадовался бы. — Ремус давно заметил, что Драко — возможно, переняв манеру Снейпа — обращается к нему то на «ты», то на «вы», в зависимости от каких-то собственных сложных соображений. «Хотя, наверное, все гораздо проще, — подумал он, — дело в настроении и в том, в кого он играет в данный момент. Счастливый — у него еще есть время и желание играть». Поднимаясь с крыльца, Ремус вспомнил, что такой же любовью к бесконечной смене ролей, к превращению жизни в одну большую сцену обладал лишь еще один из известных ему людей. Сириус Блэк, разумеется. Когда вечером он уже привычно растянулся на сене в сарае, он думал о совершенно конкретных людях, которых, кроме крови и цвета глаз, как оказалось, объединяло и кое-что еще. Драко проснулся глубокой ночью. Сердце колотилось, и паника была совершенно явной. Страх был вокруг, страх был в нем, страх душил его, забираясь в самое сердце. Этот беспричинный страх темноты и одиночества появился у Драко в те дни прошлого лета, которые он провел рядом с Лордом — и Грейбэком. Если Темный Лорд внушал ему чувство преклонения и желание заслужить его благосклонность — то оборотень был причиной, по которой Драко оглядывался, идя по пустынному коридору макнейровского замка, и избегал комнат без второго выхода и тупиков. И позднее, в надежно защищенном Хогвартсе Драко регулярно просыпался по ночам — особенно когда в окно заглядывала полная луна — и обмирал от страха, заставлявшего его слабеть и покрываться холодным потом. Но ровное дыхание одногруппников успокаивало его. А здесь, в доме, была полнейшая тишина, и паника, почувствовав, что пришел ее час, подняла свою змеиную голову. Драко лежал неподвижно, боясь шевельнуться, сильнейший беспричинный ужас накрыл его, как глухое одеяло. Он не мог зажмуриться — так было еще страшнее, открытые же глаза улавливали слишком много теней, странных бликов, движения в темных углах комнаты. В конце концов Драко не выдержал. Он встал с кровати и на неуверенных ногах, как тяжелобольной, вышел в гостиную. Он надеялся, что выпьет чаю на диване, у камина, и это привычное действие успокоит его, но не успел даже зажечь свечи — красный отблеск углей ударил по нервам, и Драко, сам не поняв, как, оказался на улице. Здесь пахло травой, ночной свежестью, ветром, темнота полнилась звуками ночного леса, и Драко стало немного легче — он почувствовал себя частью этого мира. Но далекие звезды, отчужденно и холодно смотревшие сверху, опять заставили его ощутить полнейшее одиночество, оторванность от всех, кому он был дорог. Драко сполз спиной по двери, обхватив колени руками и замер, не в силах вернуться в душную тишину дома. Но вскоре он почувствовал, что замерзает; а еще — что из леса на него смотрят чьи-то глаза, внимательные и жадные. Он не мог больше выносить этого; но у него уже не было ни ночника в виде созвездия Лебедя, сиявшего под потолком детской, ни домашнего эльфа, готового явиться по первому требованию, ни говорящего плюшевого мишки — любимой игрушки детства, легко отгонявшей все страхи. В пределах его досягаемости было только одно существо — живая душа, которой было небезразлично существование Драко Малфоя. Подпрыгивая и морщась, когда острые камешки попадали под босые ступни, Драко двинулся к сараю. Он отлично понимал, насколько глуп его поступок; но разум сдавался без боя, стоило только представить себе пустую спальню, из углов которой, не мигая, смотрят все те же внимательные глаза… Драко осторожно заглянул в дверь сарая. Оборотень выглядел вовсе не таким страшным, как можно было ожидать; темнота и мягкая сенная труха скрадывали его размеры и очертания. Драко подумал, что будет, если волк сейчас откроет глаза и прыгнет; но эта мысль не вызвала у него ожидаемого страха — скорее, только его отдаленное подобие, бледную копию того ужаса, который он испытывал несколько дней назад при мысли, что окажется в полнолуние один на один с собратом Грейбэка. Сейчас же он был уверен в том, что Люпин — в любом обличье — сможет не причинить ему вреда; уверен потому только, что Грейбэк — в любом его обличье — был способен причинить этот вред. Это основание — слабейшее из возможных — оказалось, однако, достаточно сильным, чтобы Драко, убедившись, что оборотень спит, осторожно улегся рядом, на мягком сене, пахнувшем пылью и лугом. Запах зверя не смущал его — он был привычным, терпимым после общения с Грейбэком; зато под боком у оборотня было тепло; и успокаивающе ровно стучало волчье сердце под волчьей шкурой. Вздохнув, Драко закрыл глаза, и не прошло минуты, как он уже спал — спокойно, без всяких сновидений. Ремус проснулся с ощущением того, что этой ночью что-то пошло не так — что-то случилось. Под рукой было чье-то теплое — слава Мерлину, теплое, живое! — тело, и, открыв глаза, он увидел утренний — чистый, в золотых пылинках — свет — и светловолосую макушку в пяти дюймах от себя. Он закрыл глаза и подумал: «Этого не может быть», хотя уже было несомненно, что это — есть, и гнев, которого Ремус давно не испытывал, начал подниматься в нем темной волной. И в это время Драко проснулся и, мгновенно оценив обстановку, замер, не зная, что делать, — Ремус почувствовал и его пробуждение, и его замешательство; для этого ему даже не потребовалось видеть глаза мальчишки. Внутренний метроном отсчитывал секунды так четко, как хогвартские часы — баллы факультетов. И когда пауза уже казалась бесконечной, Драко поднялся гибким, каким-то змеиным движением и так же быстро и плавно выскользнул за дверь, не оглянувшись, не сказав ни слова. И если бы Ремус — благодаря некоторым обстоятельствам своей жизни — не был жестким реалистом, он мог бы легко убедить себя, что чужое тепло рядом с его обнаженным телом всего лишь почудилось ему в смутном утреннем сновидении. Однако это было слишком легким путем — одним из тех, которые почему-то никогда не доставались Ремусу Люпину. Накинув висевшую на гвозде мантию — Ремус снимал ее перед трансформацией, поскольку у него было не так уж много мантий, — оборотень умылся во дворе холодной, как обычно, водой. Впрочем, он обнаружил, что чувствует себя гораздо бодрее вчерашнего, — неожиданное происшествие вызвало к жизни какие-то скрытые резервы организма, он был готов к непростому разговору — а разговор, вне всяких сомнений, предстоял непростой. Почему Драко пришел к нему, что за изменения происходят в его душе, в его психике? Что могло заставить подростка, которого никто никогда бы не назвал безрассудно отважным — но не назвал бы и глупым, — искать среди ночи у оборотня… чего — поддержки, утешения, ласки? Ремус решительно открыл дверь. Драко лежал на кровати, полностью одетый, и делал вид, что читает. Ремус был уверен, что только — делал вид. — Драко, — позвал он. — Да, сэр? — мальчишка обернулся с непроницаемым видом. Напрасно — этот номер у него не пройдет. — Драко, — Люпин присел на корточки рядом с кроватью и понял, что перемены, без сомнения, есть — Малфой не отшатнулся от него, не насторожился внутренне в предчувствии опасности. Он больше не боялся его. Это не было хорошо. Это было плохо — потому что Люпин оставался оборотнем — существом, которому нельзя доверять и которого следует бояться, если хочешь оставаться среди живых. Однажды… однажды Ремусу уже пришлось напомнить об этом одному человеку — самому бесшабашному из тех, кого он знал. Малфой был не таким — но не он ли проснулся сегодня рядом с ним, на расстоянии ладони от его зубов? — Когда ты пришел туда? — спросил Ремус. И, видя, что Драко не понял его, уточнил: — Когда ты пришел в сарай — до… утренней трансформации или после? — До, — признался Драко, если и беспокоясь, то явно из-за нарушения правил безопасности, а не из-за увиденного. — То есть ты все видел? — уточнил Люпин. Как же он сам не заметил, не почувствовал, что уже не один в утреннем сумраке? — Ну да. Я проснулся, а потом опять заснул, — все та же неуверенность и настороженность в ожидании выговора или наказания и ничего больше. Ни отвращения, ни брезгливого страха, ни инстинктивного желания соблюдать дистанцию в стремлении «не запачкаться». Ремус не понимал причин поведения Драко; он не знал о его довольно тесном общении с Грейбэком; а если бы даже и знал, не мог бы себе представить, что возможно с удовольствием демонстрировать то, что он сам всегда считал постыдным и унизительным зрелищем. Фенрир любил перекидываться на публике, шокируя зрителей, наслаждаясь той гаммой чувств, что отражалась в глазах даже опытных Пожирателей при виде кошмарного превращения, бахвалясь своим уродством, как похваляются просящие милостыню нищие особенно живописными язвами. Грейбэк мог передать Люпину свою «болезнь» — но не мог передать свое мировоззрение, свое отношение к этой жизни; и поэтому Ремус не мог понять Драко, так спокойно говорившего о самом ужасном для оборотня явлении — процессе его перехода между мирами. Он подумал, что все равно не сможет понять этого сейчас — когда есть вещи гораздо важнее, — и перевел разговор в другое русло. — Послушай, Драко. Я не злюсь на тебя, — произнес он и с удивлением понял, что это правда — утренний гнев куда-то испарился. — Я просто хочу знать — почему? — продолжил он мягко и машинально взял Драко за руку, присаживаясь на кровать. Напрасно — он понял это сразу, как только заметил, что нижняя губа подростка дрогнула, а затем на Ремуса обрушился бесконечный поток слов — о доверии Темного Лорда, об отце, о Малфой-мэноре, о темноте ночи, о глазах Грейбэка, о зубах Грейбэка; о той ночи, когда Метка залила Хогвартс мертвенно-зеленым светом, о других ночах, когда он лежал без сна, думая о ремонте Исчезающего шкафа и о ночнике в детской в виде созвездия Лебедя; о блеске глаз Грейбэка и его дыхании, о Снейпе и отце, об одиночестве, о чести фамилии, о том, что маме не нравится его желание служить Лорду; о зельях и заклинаниях, о том, что ему ни разу не удалось поймать снитч, о грязнокровках, которые должны знать свое место, о слизеринцах, которые всегда бьют первыми, о клубнике, созревающей сейчас в теплицах имения, о запекшейся крови под ногтями Грейбэка… К этому времени мантия на груди Люпина уже намокла от слез, руки Драко обхватили его шею, а чужое сердце стучало так близко, будто между их телами не было преграды в виде одежды. Преграды очень непрочной — Ремус понял это, когда обе мантии свалились с плеч; он не задумался над тем, кто именно расстегнул их, потому что был занят — занят мокрыми, солеными от слез губами, слишком похожими на те, из прошлой жизни, чтобы хватило сил оторваться от них. Чрезмерно расщедрившаяся сегодня судьба предлагала Ремусу второй шанс — те же блестящие серые глаза, те же всемогущие семнадцать лет и, совершенно очевидно, та же горячая кровь, которая сводила его с ума. И та же хрупкость косточек под тонкой кожей, тот же запах — в этом оборотень не мог ошибиться, та же обманчиво податливая нежность, та же беззащитность открытого горла. Отчаянное доверие — взамен давней беспечной любви. Ремус замер, прижимаясь губами к шее Драко, а потом, ужасаясь сам тому, что делает, отстранился от него, поднялся, чувствуя, как теряются точки соприкосновения с горячей юной кожей, как ее место занимает прохладный воздух, как неприятно и неправильно было разъединиться, когда хочется быть так близко, как только возможно, когда все в тебе умоляет о продолжении, о прикосновениях, о проникновениях… — Нет, — бросил Ремус — не то себе, не то Драко, отворачиваясь, уходя, выбегая из комнаты, из дома, воздух в котором, казалось, был пропитан желанием. Он уже проходил это. До звезды по имени Сириус было невозможно дотянуться — но однажды она упала. Свалилась прямо в руки оборотня, не устававшего загадывать это желание — ежедневно, ежечасно. Сириус… так назывался самый яркий месяц в его жизни: от полнолуния до полнолуния. Но потом настали дни уединения; как обычно, он спрятался в Визжащей хижине на время своих превращений и как-то утром обнаружил себя — не как обычно — в кольце горячих рук анимага. А ведь тогда ему и присниться не могло, что однажды Нюниус изобретет свое чудо-зелье. Да, стоило бы ему в школьные годы чаще одергивать друзей, искавших развлечения в травле неопрятного слизеринца. И теперь можно было бы считать, что он отблагодарил Снейпа авансом. А тогда, поняв, что Блэк присутствовал при его трансформации, Люпин пришел в ужас. Это было крайне опасно, даже для пса; «Ты мог пострадать», — кричал ему Ремус, впервые он кричал на него, обычно такой спокойный и рассудительный оборотень. А где-то в глубине, за криками и ужасом, вызванным безрассудством Сириуса и представлением о том, что могло с ним случиться, — черный пес, бездыханно лежащий в луже собственной крови, — за всем этим билась другая мысль. Сириус видел его трансформацию; он видел всю эту отвратительную процедуру. Анимаги перетекали из формы в форму легко, даже изящно; но превращение оборотня не было зрелищем, способным доставить эстетическое удовольствие кому-то ни было и менее всего — человеку, с которым ты спишь. Ремус был уверен, что эта картина — сукровица, лохмотья тканей, неестественно вывернутые суставы — всегда будет стоять перед глазами Блэка. И он прогнал его, прогнал навсегда из своей жизни. Если бы кто-то узнал об этом, это стало бы сенсацией: самый обычный, самый рядовой мальчишка по собственной воле бросает гриффиндорскую звезду. Но об этом, конечно, никто не узнал, кроме двух ближайших друзей, тоже, впрочем, не посвященных в истинную подоплеку событий. Объяснение было простейшим: Блэк слишком беспечен; Ремус не может допустить, чтобы он пострадал. Если Сириус и подозревал, что это не вся правда, он ни разу не сказал об этом. Хотя первое время Ремус малодушно надеялся и ждал, что Сириус вынудит его к откровенному разговору, выслушает и скажет, что все его страхи ерунда, что мучительное превращение — лишь один из симптомов его «болезни», а никакая болезнь не красит, что он все равно любит его… И Ремус знал, что позволил бы себя уговорить. Но Сириус не подошел, и Люпин понял, что глупо скрывать от себя правду, что Блэк действительно чувствует к нему отвращение, как почувствовал бы его к красивой вазе, внутри которой обнаружил бы кишащее скопище бледных опарышей. Они оставались друзьями; а когда Сириуса арестовали, Ремус поверил в его вину, потому что доказательств было предостаточно; но временами он был почти готов признаться себе, что эта вера основывается в числе прочего и на мысли о том, что Сириус заслужил Азкабан — за ту легкость, с которой некогда отрекся от них двоих, оставив Ремуса в одиночестве после самого счастливого месяца в его жизни. Оказывается, Ремус всегда думал об этом и был готов уцепиться за малейшую возможность вернуть прошлое. Прошлое, которое не возвращается. Прошлое — это то, что за Аркой. Прошлое — то, что не повторяется, и этот эпизод с Драко тоже успел стать прошлым, потому что Ремус знал — он не может повториться. Разве правильно так разбазаривать бесценные мгновения? Разве правильно спать с теми, кто тебе доверяет? Ну, не спать же с теми, кто тебе не доверяет. Хотя таких гораздо больше… Снейп вышел из кустарника совершенно неожиданно, и Ремус вдруг ощутил себя легче перышка от неожиданно нахлынувшего ощущения избегнутой катастрофы: хорош бы он был, если бы Нюниус снял его с собственного ученика. Возможно — очень возможно — что снимали бы его уже в виде трупа; очень трудно отразить Аваду во время занятий сексом. Хотя вообще-то Аваду отразить невозможно. Если ты, конечно, не Гарри Поттер… Ремус удивился тому, как надолго он забыл о Гарри, о Снейпе, о войне и Дамблдоре; точно так же он забывал о Поттере, уроках и квиддиче в присутствии Сириуса. Потом он удивился тому, сколько чувств сменилось в нем за те несколько минут, пока Снейп шел от кромки леса к дому. Он отвык от такой сложной гаммы ощущений, в которой уже не доминировал болотно-серый тон постоянного страха, весь в желто-коричневых мазках настороженности и подозрительности; теперь по нему — вдоль и поперек, стремительно и щедро — пролегли лиловые зазубрины воспоминаний, серебряные молнии-всполохи гнева, травянисто-зеленые волны любопытства и, наконец, алые вспышки желания… Он всегда воспринимал свои чувства именно так — через оттенки цвета, и это сильно помогло ему в овладении столь необходимым искусством окклюменции. Пожалуй, даже Снейп не смог бы пробить его защиту. Хотя… он давно не практиковался — не с кем, а Снейпу наверняка частенько приходится пользоваться легилименцией… в общем, неизвестно, кто кого. Но Люпину крайне не хотелось бы, чтобы зельевару стали известны события последних двух дней. Да, Снейп дал обязательства защищать мальчишку; но Люпин был уверен, что дело не только в этом. Интуиция никогда не подводила его; тут было что-то еще. Но разбираться было не время — Снейп вряд ли оставит без внимания его чрезмерную задумчивость. Впрочем, когда зельевар приблизился, Ремус подумал, что ошибался в своих предположениях: Снейп почти не обратил на него внимания. Он выглядел еще хуже, чем всегда, если это было возможно: крючковатый нос резче выделялся среди черных прядей, из-за которых мрачнее обычного смотрели черные глаза. Снейп выглядел… измочаленным — подобрал наконец нужное слово Ремус. «А нелегко работать на два фронта», — равнодушно подумал он. Уж кто-кто, а Ремус Люпин мог немало рассказать о жизни меж двух миров. И не считал нужным сочувствовать собратьям по несчастью, особенно тем, кто сам позволил заклеймить себя. Его клеймо — полукружья, оставленные зубами Грейбэка — давно исчезло: у оборотней повышенная способность к регенерации. Но иногда Ремус машинально прикасался к шее рукой — в том месте, где когда-то была отметина. Ему казалось, что она болит до сих пор, особенно перед полнолунием, и видна в эти моменты всем желающим. Он по-звериному втягивал голову в плечи — невидимая метка и без полной луны подчиняла его себе, заставляя чувствовать себя волком и в человечьем обличьи. Ремус встряхнул головой. Забудь; полнолуние почти миновало; забудь… — Вижу, ты в порядке? — буркнул Снейп, не спрашивая — констатируя факт. Люпин кивнул. — Малфой? — вот это уже больше походило на вопрос. — В доме, где ж ему быть, — подбородком указал Ремус. Мелькнула мысль: надеюсь, Драко привел себя в порядок. Или он так и лежит на кровати, среди смятого белья, в одной только рубашке, не скрывающей ни худого юношеского тела, ни свежайших засосов на нем? С него станется; да и как он может знать, что у них гости? Они слишком привыкли делить мир на двоих. Это не могло хорошо закончиться, это должно было кончиться плохо; это и кончилось плохо… почти. Если бы не появление Снейпа… кто знает, как бы они жили дальше — деля на двоих дом, стол, полнолуния, колючее сено в сарае... И однажды Ремус назвал бы мальчишку Сириусом. — Что с тобой, Люпин? Снейп все-таки заметил его задумчивость. Да и сложно было не заметить, что оборотень до сих пор не спросил о том, как обстоят дела в большом мире. Он бы непременно спросил об этом — если бы не был так переполнен событиями, происходившими в их маленьком мирке десятью минутами раньше. — Как там? — поинтересовался он коротко. Снейп хмыкнул. — Думаю, у тебя скоро будет шанс узнать об этом из первых рук. — Орден вызывает? — встрепенулся Люпин. — Собрание завтра, где обычно, — даже здесь, где никто не мог их подслушать, Снейп говорил коротко, будто экономил слова, и выдавал наивозможный минимум информации. Ремус подумал, сколько лет тренировок понадобилось для достижения столь блестящего результата. Нет, он определенно не хотел быть на месте зельевара — оно было не привлекательнее его собственного. А Снейп в это время ни о чем не думал — он лгал насчет Ордена привычно, почти не задумываясь, потому что так было нужно. Он должен был лгать, что в курсе дел Ордена, — потому что должен был делать вид, что по-прежнему сотрудничает с ним. Он лгал насчет сотрудничества — потому что не мог раскрыть истинных обстоятельств смерти Дамблдора. Он лгал насчет смерти директора — потому что должен был спасти Малфоя. Он привык к этим цепочкам лжи, опутывавшим его жизнь; возможно даже, что они скрепляли ее, не позволяя распасться, и были тем самым необходимы. К тому же ложь насчет завтрашнего собрания гарантировала, что у них с Драко есть целые сутки, прежде чем весть о том, где скрывался младший Малфой, достигнет чьих-нибудь ушей. Эта новость, конечно, устареет уже сегодня — но Снейп привычно перестраховывался. Он не спросил о том, как проходит полнолуние, — Ремус решил, что Снейп намерен расспросить потом Драко. А может быть, и нет. В конце концов, у бывшего профессора сейчас, судя по всему, хватает других забот. Ремус на месте, Драко жив — остальное может не считаться важным. Благодарение Мерлину, Малфой привел себя в порядок — у зельевара не могло возникнуть никаких подозрений. Юноша вскинул глаза на Снейпа — серые глаза, отметил Ремус, серые; еще одни серые глаза, которые ему не суждено увидеть на рассвете. «Наверное, мне вообще не суждено просыпаться с кем-то рядом», — подумал он. Что-то день выходил чересчур пессимистичным… — Как… как там? — судя по тону Драко, он тоже не ждал ничего хорошего — ни от дня, ни от Снейпа. Его ожидания оправдались всецело. — Лорд избрал Малфой-мэнор своей резиденцией, — сообщил зельевар куда-то в угол комнаты. Впрочем, Люпин тоже поспешил отвести глаза от лица Драко. В комнате повисла тишина. — Я думаю, тебе стоит оставаться здесь до… до совершеннолетия Поттера, — наконец произнес Снейп давно, видимо, обдуманную фразу. — Нет, — сказал Драко. Никто из троих почему-то не удивился. — Имейте в виду, Малфой, — Снейп перешел на преподавательский тон, — несмотря на все наши усилия и на… достаточно сложную ситуацию, Лорд не забыл о вас. И тем более глупо полагать, что он забыл ваш провал. — Я знаю, — кивнул Драко. — Я не должен был оставаться здесь. Мне с самого начала следовало вернуться к нему. — Он, возможно, убил бы тебя, — негромко сказал Снейп. — Он мог убить родителей. Я не подумал об этом. Я вообще ни о чем не думал, — голос Драко становился все громче, не перейдя, однако, грани истерики. — Мне следует вернуться. Мне нужно вернуться. Я хочу быть с ними. Снейп пожал плечами. Затем сказал то, чего никак не ожидал услышать от него ни Люпин, ни, очевидно, Малфой. — Мне жаль, что вам пришлось взрослеть именно в это время, Драко, — сказал он, и Драко улыбнулся, улыбнулся по-настоящему впервые за эти дни. Его улыбка серебряной стрелой впилась в сердце оборотня. Двадцать лет назад такие улыбки с бездумной щедростью разбрасывал вокруг себя черноволосый сероглазый мальчишка. Только те улыбки были чистейшим золотом — не тронутым еще ни кислотой войны, ни тусклым налетом предательства. — Времена не выбирают, профессор, — произнес юноша, который не был Сириусом Блэком. — Люциус объяснит Лорду твое отсутствие — и твое появление, — Снейп протянул Малфою кольцо — порт-ключ. — Мы в общем-то подозревали, что ты захочешь вернуться. Хотя считаем это большой глупостью. — Вы же знаете, Малфои могут жить вне Мэнора в спокойные дни, но всегда возвращаются в тяжелое время, — легко бросил Драко, накидывая мантию. Ремус заметил, как под его рубашкой мелькнул серебряный амулет. Слабая защита от мощи Темного Лорда; но никакая защита не может считаться излишней. Ремус уже говорил об этом Драко, и сам был готов верить в свои слова. Пусть этот кусочек металла с заключенной в него магией поможет своему новому владельцу, раз уж не принес пользы прежнему. Ремус вдруг спохватился, что не рассказал Драко истории амулета, не сказал, кому он принадлежал прежде. Но теперь, в присутствии Снейпа, он уже не мог ничего сказать. — Я пойду, — Драко повернулся к стоящим рядом мужчинам. — Я очень благодарен вам за помощь, профессор Снейп… профессор Люпин. Ремус почувствовал, как сжалось его сердце. «Только слез не хватало», — подумал он, глядя в дверной проем, сияющий светом летнего полудня. Казалось, Драко перенес не порт-ключ — он просто растворился в этом жарком свете. «Я больше не увижу его», — вдруг понял Ремус. Хорошо бы, на этот раз — из-за своей собственной смерти. Иначе будет слишком несправедливо. Люпин повернулся к Снейпу — чересчур быстро. Достаточно быстро, чтобы перехватить взгляд, которым тот смотрел в опустевший дверной проем. Снейп мгновенно стал Снейпом — но было поздно. Люпин все понял, все, кроме одного — почему он был таким идиотом, чтобы не понять этого прежде, три года или двадцать лет назад. Ведь он уже видел этот взгляд; ничего сложного, ничего сверхъестественного — просто безнадежное желание обладать. Снейп не был оборотнем, но был достаточно наблюдателен, чтобы заново найти своего Сириуса Блэка — там же, где обнаружил его Люпин. Ремусу казалось, что перед ним пронеслись все хогвартские годы — он видел их столкновения с Нюниусом, но теперь — с правильной точки зрения, с учетом незримой нити, протянутой между странным слизеринцем — и самым ярким из четверки гриффиндорцев. «Мы были идиотами», — подумал он. Не в первый раз; но впервые вкладывая в это слово не добродушно-насмешливый, а откровенно оскорбительный смысл. «Впрочем, и ты, Северус, был не умнее», — добавил он мысленно, но Снейп, казалось, понял его и хмыкнул, соглашаясь. Их оставалось двое; Джеймса и Сириуса уже не было, а Петтигрю оказался крысой во всех смыслах этого слова; но они двое — были и что-то делали в попытке достичь цели, которую сами не смогли бы сформулировать; возможно, этой целью было — чувствовать себя живым не за одного, а за двоих… Быстрый обмен ничего больше не скрывающими взглядами, почти дуэль; а потом они уже целовались, и вместо нежных, чуть влажных мальчишеских губ Ремус ощущал неподатливые, шершавые губы Снейпа и думал, что именно такими были бы, наверное, сейчас губы Сириуса, если бы каким-то чудом он мог к ним прикоснуться. И он позволил Снейпу овладеть его телом и, ощущая, как он двигается в нем, вспоминал, вспоминал, вспоминал… Закрыв глаза, он отдавался во власть ощущений, смешивая прошлое, настоящее и будущее, путаясь в них и благодарно целуя склонившееся над ним лицо в губы, в нос, в щеки и в почему-то соленые веки. Ремус снова — второй раз за этот день — смотрел в опустевший дверной проем, и он казался ему той самой Аркой, за которую уходили, один за другим, все люди, дорогие его сердцу. Он не удивился тому, что отнес к их числу двоих людей, которые, на чей угодно взгляд, никогда не могли бы претендовать на это место. Ремус за свою жизнь успел узнать, что область чувств — наиболее неизведанная часть человеческой души, и творящемуся в ней бессмысленно удивляться — куда важнее успеть заметить происходящие изменения, потому что только тогда можно поймать свой маленький кусочек счастья. Он смотрел в пустое пространство, видя в нем тени всех, кто когда-то был дорог ему — и оставался дорог, что бы ни случилось. Ему еще предстояло узнать, что именно Снейп убил Дамблдора и что именно Драко Малфой пытался это сделать, — но он принял известие не с ужасом, а с печалью, потому что понимал — как ему казалось — причины, толкнувшие зельевара на этот немыслимый и в то же время неизбежный поступок. Он принял это — и не мог ненавидеть Снейпа за то, что тот сделал. Узнать о том, что Снейп был еще менее виновен, чем казалось, Люпин не успел — он погиб в последней битве войны с Волдемортом, в самом начале следующего, победоносного лета.
