(Не)решительность

Но ты успей всё сказать мне,

Пока мы молоды,

Пока мы любимы

- Мне бы твою решительность, - почти восхищенно произносит Щербакова после тренировки, на что Трусова только хмыкает и дарит подруге крайне язвительный взгляд. Они сидят в раздевалке, и Александра со злостью расшнуровывает коньки. На заднем фоне Щербакова продолжает что-то говорить, но Трусова слушает ее в пол-уха, лишь изредка рассеяно кивает в ответ. У Александры на душе – сумятица и штормовое предупреждение, потому что думает она сейчас не о прошедшей тренировке, а о Марке. Думать о Кондратюке для Трусовой - что-то вроде вечной константы, потому что делает она это практически постоянно. На этом фоне решительность Александры напротив – величина крайне нестабильная. Если б об этом только знала Щербакова. Причем нестабильной решительность отчего-то становится только в присутствии Марка. Впрочем, с ним вообще не работают постоянные и привычные вещи. Александра в принципе не удивится, если вдруг и сила всемирного тяготения начнет действовать для нее как-то по-другому, когда они с Кондратюком встретятся в очередной раз. Если уже не начала. Какая уж тут решительность? Марк ворвался в ее жизнь холодным февральским ветром, пронзая собой насквозь ее знойную душу, меняя линии любви на ладонях. И теперь Трусова не в состоянии оторваться от его идиллически-лазурных глаз. И когда только успел? О решительности можно забыть. У Александры сердце равномерно выстукивает «Марк» каждую гребанную секунду. Но проблема-то в том, что слова каждый раз застревают у Трусовой в горле комом, когда она пытается признаться Кондратюку в своих чувствах. Может, у нее вообще аллергия на подобного рода вольности? Трусова ведь не про чувства вовсе, она про достигаторство, про сильнее, больше, выше. Про преодоление. И как же иронично, что здесь себя преодолеть не получается. Впрочем, у судьбы вообще прекрасное чувство юмора. Марк, конечно, все знает. Не может не знать, потому что идиллические глаза всякий раз после очередной неудачной попытки смотрят на Александру слишком понимающе. И Трусова с горечью думает, что вырвать собственное сердце из груди, предъявив его Марку, будет, пожалуй, для нее проще, чем произнести вслух, что она так фатально… в Кондратюка. Нет, это просто невыносимо. И плевать вообще-то, что Марк вовсе и не требует от Александры подобных откровений. Трусовой это нужно в первую очередь для себя, потому что сердце саднит от этой недосказанности. И это раздражает, ей-богу, раздражает! Потому что с губ Марка слова о чувствах слетают так легко, так честно и искренне, что Александра завидует ему. Она так не может. С ним она впервые чего-то не может. Вот ведь насмешка судьбы. И, вроде бы, преодолевать себя – первоочередная задача Трусовой, стабильный план на ближайшие семь лет. Но тут не получается. Ощущение, что чертов тройной аксель в короткой программе исполнить чисто куда реальнее, чем сказать Марку о том, что она чувствует. Чувства. Трусова ведь в принципе не про чувства вовсе, она про цели. Александра всегда это про себя знала и принимала такой, какая есть, но сейчас все по-другому. Хочется наконец-то переключить этот внутренний тумблер, который как будто физически давит на плечи. И вовсе Александра не решительная. С виду разве что, а внутри – она трепетная, хрупкая, дрожащая. Порой, робкая и чрезмерно беспокойная. И Марк принимает это. А сама Трусова – нет. Потому что не сходится это с системой координат достигатора. Да уж, решительность. Решительности нет уже давно. По крайней мере, не рядом с Марком уж точно. Есть только сердце и ком недосказанности в горле. Александра устало заваливается домой после тренировки и думает о том, что подобного рода когнитивный диссонанс не способствует ни спорту, ни отношениям с Кондратюком. Способствует разве что только необоснованной рефлексии. И что вот теперь делать с этими самозапустившимися механизмами? И как назло Кондратюка нет рядом – он сейчас залечивает очередной перелом, а Александра один на один со своей нерешительностью. Трусова ненавидит разговоры по телефону. То ли потому что красноречие – не ее сильная черта, то ли оттого, что разговор – крайне слабая замена личному присутствию, прикосновения ведь гораздо понятнее. Однако делать нечего – сойдет и такая замена, лишь бы слышать его тихий вкрадчивый голос. Марк звонит стабильно в одно и тоже время – за последние десять дней это стало что-то вроде традиции. Вот и сегодняшний день не становится исключением. Исключением становится то, что Александра рассеяннее обычного: отвечает на вопросы невпопад и слишком много думает. Думает, а лучше бы чувствовала и говорила об этом. - Что-то случилось? – голос Марка обеспокоенный и теплый, словно соленая карамель, обволакивает судорожно работающий разум. - Да нет, все в порядке, - горько выдыхает Трусова, заранее ставя крест на себе – сегодня не получится. И завтра, очевидно, тоже. - Триксель сегодня получился? - Нет, - честно отвечает она. Сердце в груди отчаянно кричит, что оно невыносимо скучает без Марка. Но Александра непреклонна – она в очередной раз затыкает свое глупое сердце, чувствуя при этом слишком сильный комок в горле, а затем, немного погодя, произносит: – Подумываю уже попробовать что-нибудь новенькое. Фраза выходит настолько двусмысленной, что Александра и сама не может точно ответить, что именно она имела ввиду: то ли попытки пятерных прыжков, то ли попытки дать сердцу голос. Очевидно, Марк придерживается такого же мнения относительно двусмысленности, а потому коротко смеется. - Знаешь, Саша, ты какая-то напряженная последние дни, - а теперь уже Кондратюк выбирает крайне расплывчатые формулировки. – Тебе бы расслабиться. - Да я бы с удовольствием, но… - Александра осекается. Не находит подходящего определения, чтобы описать весь тот раздрай в душе, что теперь для нее стал константой. - Я бы мог тебе в этом помочь, - отчего-то Марк переходит на чрезмерно интимный шепот, и Трусовой даже на секунду начинает казаться, что сейчас Кондратюк где-то рядом – по коже словно маркером проходятся мурашки. - Помоги, - глухо отзывается она почти бессознательно. - Ты действительно хочешь этого? – к интимному шепоту на этот раз добавляется не менее интимная хрипота. - Да, - выдыхает Александра. У Трусовой помимо констант в виде внутреннего разлада, недосказанности и нерешительности, есть еще одна – безоговорочная вера Кондратюку. - Ты сейчас одна дома? – неожиданно спрашивает он, а в голове у Трусовой всплывает догадка, поражающая своей невозможностью и нереальностью. - Да, - снова выдыхает она, нервно запуская руку в длинные волосы. - В таком случае закрой дверь в свою комнату и ляг на кровать, - интонация Марка нетерпящая возражений, и Александра, даже если бы и хотела, то не смогла бы противиться. – Что на тебе надето? - Оу, - и это, пожалуй, все что способна произнести сейчас Трусова. – Я недавно вышла из душа, а потому на мне только халат и нижнее белье, - произносит она, а затем, немного помедлив, добавляет: - я лежу сейчас на кровати и листаю в ленте какие-то глупые видео про нас с тобой с явным эротическим подтекстом. Александра знает, что это крайне слабая попытка для того, чтобы казаться интересной. Но ведь красноречие – не ее сильная черта, она уже говорила об этом. - В таком случае распахни свой халат, - настойчиво произносит Марк, и Трусова от неожиданности захлебывается в собственном нервном смешке. – Представь, что я сейчас с тобой в одной комнате, ложусь на кровать, и это я распахиваю твой халат. Просто представь. Невозможная догадка Александры становится вполне себе реальностью. И кто бы мог подумать, что за смущенной улыбкой скрывается такая изощренная фантазия? Не то, чтобы Трусовой не нравилось… вообще-то нравилось, если уж быть честной. Александра повинуется словам Марка, медленно развязывая пояс халат, и смущенно прикрывает глаза, рисуя в своем воображении знакомые черты лица и огонь в идиллических глазах. - Я прикасаюсь кончиками пальцев к твоей шее, веду выше, очерчивая линию подбородка и касаюсь распахнутых губ, - уверенно говорит Кондратюк, и Трусова повторяет движения Марка. – Затем я кладу свои руки на твою грудь и сжимаю ее прямо через бюстгальтер, но он, как и всегда, слишком мешает, а потому я с нескрываемым удовольствием дергаю его с треском и откидываю в сторону, чтобы он не мешал мне любоваться тобой и твоим телом, - с каждой фразой голос молодого человека становится все более хриплым. – Знаешь, я обожаю смотреть на твое тело, и я бы отдал все свои нынешние и будущие медали за монопольное право быть единственным наблюдателем. Ты такая красивая, - гулко выдыхает Марк. С губ Александры срывается характерный стон. Она послушно выполняет все, что говорит Марк - на ней сейчас нет бюстгальтера, а в голове совершенно отсутствуют мысли. Вот уж кому не свойственны проблемы решительности и красноречия – так это Кондратюку. Очевидно, Марк, черт бы его побрал, в курсе подобного рода податливости, а потому после некоторой паузы произносит: - Продолжай, милая, теперь положи пальцы между губ, смачивая их, - то ли стон, то ли всхлип приглушенно срывается с губ Александры, - дотронься влажными пальцами до сосков и поиграй с ним. Представь, что это мои влажные губы сейчас скользят по твоей груди, что я языком вожу по напряженным пикам, а затем чуть сожми пальцы, как будто это я прикусываю твой сосок. Александра не смеет ослушаться указаниям Марка. У нее от его голоса - напряжение между ног и гулкое сердцебиение в груди. - А теперь опусти одну свою руку в трусики, - и Трусова что-то неразборчиво произносит в ответ. Левая рука Александры остается на ее груди, продолжает сминать и пощипывать напряженный сосок, а правая скользит по напряженному прессу вниз прямиком в трусики. - Поиграй немного с собой. Делай медленные круги вокруг клитора, как это мог бы делать я прямо сейчас. Но только одним пальцем, - а теперь уже Марк захлебывается стоном, отчего Александра поджимает пальцы на ногах. Девушка тихо вскрикивает, когда касается напряженного клитора, и электрические разряды ударной волной проносятся по ее телу. Такое ощущение, что сейчас она вся как клубок оголенных нервов. - Тебе нравится моя покорность? – наконец, не своим голосом спрашивает Александра, мучительно медленно потирая одним пальцем клитор, как это делал бы Марк, чтобы помучить ее. - Очень нравится. Я бы хотел прикоснуться к тебе языком, - парирует Кондратюк с явным придыханием. - И какова я на вкус? – у Трусовой кружится голова, но вопрос с ее губ срывается самопроизвольно вместе с очередным стоном, когда девушка чуть увеличивает темп. - Ты как мед из полевых цветов, - отвечает Марк и глубоко вздыхает несколько раз. – А теперь остановись, милая. Александра покоряется, однако напряженное тело требует разрядки. - Остановиться? – переспрашивает она, надеясь в тайне, что ей это только послышалось, но, когда раздается утвердительный ответ, Трусова разочарованно вздыхает. - А теперь скользни пальцами в свое лоно. Сделай это медленно. Так, как сделал бы я, если бы был рядом, - произносит Марк и замолкает на несколько мгновений, ожидая пока девушка выполнит его команду. – Дотронься до той самой точки внутри себя. - Эм, - Александра нервно сглатывает, - я не знаю, где это. - Все в порядке, я научу, - голос Кондратюка тихий и уверенный, - ты должна лежать на спине. Потри клитор, чувствуя ответ своего тела, а затем скользни внутрь пальцем до второго сустава. Теперь ты чувствуешь это? - Ничего особенного, - робко признается Александра. - Ничего страшного, это только середина пути. Теперь согни палец, - спокойно проговаривает Кондратюк, а через секунду раздается громкий вскрик Александры, и что-то похожее то ли на «боже», то ли на «Марк». – Добавь к своему пальцу второй и начни двигать ими, но пока только слегка, чтобы попробовать, - приказывает Марк, вслушиваясь в дыхание Трусовой. У Александры по телу разносятся электрические разряды. Она тонет в голосе Кондратюка, захлебывается ощущениями и почти без остановки стонет. На какое-то мгновение она забывает, что Марка нет рядом – все чувства обострились так, как это бывает только рядом с ним. - Я никогда… никогда…. – пытаясь собрать мысли в связное предложение, произносит Александра, но выходит чертовски плохо. - А теперь начни двигаться более резко и быстро, как мог бы это делать я. И, кажется, это ее предел. Нет ни решительности, ни стабильности, ни собранности. Есть только глубок ощущений, который охватывает все тело, и знакомый, но непривычно властный сегодня голос. У Александры по всему делу выступает пот, когда пальцы начинают лихорадочно двигаться в ней. - Заставь меня кричать, Марк! – приказом срывается с ее губ. - Второй рукой прикоснись к своему клитору – рычит Кондратюк, и Трусова беспрекословно выполняет его команду. Одна рука девушки судорожно выписывает круги вокруг клитора, а вторая яростно вдалбливается пальцами в лоно. Буквально через несколько мгновений, мышцы внутри сжимаются, Александра дугой выгибается на кровати, и девушку как ударной волной накрывает мощный оргазм. Трусова лежит обессиленная и обмякшая на кровати, бессмысленно глядя в потолок. И все-таки красноречие не ее сильная черта. - Расслабилась? – спустя целую вечность спрашивает Марк все еще хриплым голосом. - Я люблю тебя, - коротко отвечает ему Александра, и к ее удивлению слова срываются так просто, будто и не было никогда этих терзаний от недосказанности. - И я тебя люблю, - вторит ей Кондратюк. Трусова уверена на тысячу процентов, что идиллически-лазурные глаза сейчас полыхают огнем. И почему ее решительность – величина непостоянная только в присутствии Марка?

И ты не бойся быть слабой,

А я с тобой буду сильным,

Ведь жизнь не кончится завтра,

Пока мы молоды,

Пока мы любимы