Петрикор

      Всего одна минута без внимания. Столько потребовалось, чтобы Гермиона потеряла из виду свою дочь в полной людей библиотеке. Мгновенно охваченная паникой, она начала просматривать проходы.       Несколькими проходами дальше.       — Что за…       — У тебя есть кот? — спросила маленькая девочка с каштановыми кудрями, которой пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть ему в глаза.       Глаза, до странного похожие на ее собственные.       — Э-э… да.       Должно быть, она увидела пакет корма в его сумке для покупок.       — Девочка или мальчик?       — Девочка.       Пожалуйста, не задавай больше никаких вопросов, подумал он.       — Она милая? Или много проказничает?       Ради всего святого. Драко вздохнул, но все же повернул голову в ее сторону.       — Очень милая, — солгал он. — Ангел во плоти. — Тоже ложь — его маленькая Грейнджер была с характером, как ни иронично. — Что ж, твои родители разве не где-то поблизости? Уверен, они тебя ищут.       — Мама говорит, что больше не хочет заводить котов, потому что с их потерей трудно справиться, — сообщила она, начав следовать за ним по пятам через проходы, в то время как он пытался от нее сбежать.       — У тебя замечательная мать, — съязвил он. — Почему бы тебе не пойти и не отыскать ее вместо того, чтобы ходить за незнакомцем по библиотеке?       Но она нашла их первой.       Ее рот раскрывался в изумлении все шире, пока глаза метались от маленькой девочки к нему. Ее сумасшедшие кудри теперь выглядели почти так же, как выглядит вздыбившаяся шерсть у перепуганного кота.       — Мамочка!       — Драко.       — Грейнджер?       Маленькая девочка вцепилась в ее ноги, и в его груди что-то оборвалось, когда реальность происходящего поразила его.       — Мамочка? — повторил он бестолково, неспособный оторвать глаз от женщины, которая, как он однажды думал, должна была стать его.       — Смотри, мамочка! У меня новый друг!       Девчушка продолжала прыгать вокруг и поглядывать в его сторону, от чего у него начинала кружиться голова. Конечно, должно быть, ему это просто снилось.       — Эм, нет, вообще-то…       — У него очень хорошая кошка, представляешь! — продолжал ребенок, не давая им произнести и слова.       — Замечательно, дорогая, а теперь попрощайся со своим… — она замолчала, не смея посмотреть ему в глаза. — Новым другом. Мы уходим.       Маленькая девочка тут же надула губки.       — Уже?       Но не она была той, кто озвучил разочарование. Слова сорвались с его губ, и теперь витали между ними, разряжая воздух вокруг.       — Да, — ответила она, на этот раз действительно встретившись с ним взглядом.       Было ли это больно? Он не мог не задаться вопросом. Было ли ей так же больно случайно столкнуться с ним здесь спустя пять лет?       — Была рада повидаться, — очевидно, она лгала, — но нам нужно идти.       И затем она развернулась, вероятно, собираясь оставить его в таком состоянии, словно этой решающей встречи никогда не было, но Драко придерживался другого мнения.       — Раньше ты больше любила разговаривать.       Она замерла, стоя к нему спиной, и ему не нужно было видеть ее, чтобы понять, что она наверняка прикусила нижнюю губу, как всегда делала, оказываясь в неразрешимых ситуациях.       — Раньше я не была матерью, — возразила она так, будто эти простые слова не оказали на него такого же эффекта, как заклятие Круциатуса.       Знала ли она? Знала ли она, как сильно он хотел, чтобы однажды она стала матерью его детей, и, вероятно, будет хотеть этого до конца своей жизни? Что она была единственной, кого он мог представить в этой роли? Нет. Нет, она не знала этого. Не могла. А может и знала. В конце концов, у нее, похоже, не возникло трудностей с тем, чтобы двигаться дальше, учитывая возраст ребенка.       Мерлин, сама идея, что у нее не было проблем с тем, чтобы заменить его, ударяла под дых.       — Ты права, — сказал он, смотря куда угодно, только не в ее сторону. — Кстати об этом, полагаю, я имел удовольствие познакомиться с твоей дочерью, если я все еще знаю, как решать головоломки.       Хотя Драко делал вид, что все было под контролем, он чувствовал себя так, словно его сердце вырвали из груди, и взгляд, которым она его одарила, не мог заполнить пустоту внутри. Печаль, которую он там увидел, только увеличила ее.       — Я думаю, одну часть головоломки ты упускаешь, Драко, — наконец сказала она после нескольких тяжелых секунд, его имя слетело с ее языка, чтобы нанести ему финальный удар. — Хотя, может, ты делаешь это намеренно. Не в первый раз.       Сердце в его груди сжалось от ее слов, что продолжали греметь в голове, поражая подобно удару молнии, лишая возможности забыть их прошлое и те болезненные воспоминания, с которыми оно неизменно ассоциировалось.       В то время это было ошибкой, они оба это знали. Тем не менее они позволили себе притянуться друг к другу, как два магнита с одинаковыми полюсами, которым было предначертано отталкивать друг друга, несмотря на их неоспоримую симпатию.       Драко пытался сопротивляться, и Мерлину известно, что она тоже, но добрая воля всего мира не могла помешать магии, пробежавшей между ними, свести их.       Их любовная история длилась всего год (их последний год в Хогвартсе, сразу после войны, в ходе которой они оба многое потеряли), они разделяли кошмары, но это обернулось разделенной мечтой, которая, как он думал, могла сбыться.       Но это было тогда, когда он еще полагал, что моментов близости, которые они разделяли — вдали от гнетущего взора мира, что был бы рад разлучить их, узнай об их истории — было достаточно для наивного, молодого юноши, до беспамятства влюбленного, чтобы впустить тот проблеск надежды, которую он пообещал себе не чувствовать, и позволить разрастись до того, что он поверил, что она испытывала к нему те же чувства.       Какой ужасной ошибкой было даже думать о том, что тепла и комфорта его тела будет достаточно Гермионе Грейнджер, гениальной ведьме, которую он мучил и называл неприятными прозвищами все их детство, чтобы влюбиться и представлять свое будущее с ним.       В конце концов, она помогла избавить мир от злейшего волшебника, которого когда-либо видел свет, а он был все еще Драко Малфоем, Пожирателем Смерти, стоявшим на ее пути ради крох внимания, что он не так давно жаждал.       Он был жалким, и ее чертово великодушие подтолкнуло ее к нему, хотя он никогда этого не заслуживал. Конечно, она считала, что он заслуживал второй шанс. И это было изнурительно. Чем дольше он смотрел на нее, тем сложнее ему было смотреть ей в глаза. Он тратил ее время, ее жизнь. И тем не менее он бы провел с ней вечность, если бы не чувствовал себя так паршиво от того, что удерживал ее рядом с собой, когда она заслуживала гораздо большего, чем он.       Так что он отпустил ее. Вернее, бросил, когда начал слишком сильно привязываться. Когда понял, что если не уйдет сейчас, то уже никогда не сможет этого сделать. Вот так это и закончилось. И он оказался настолько далеко от нее, насколько было возможно, убежденный, что чем он дальше, тем проще будет забыть ее.       Никаких слов не было достаточно, чтобы описать боль, которую он испытывал из-за того, что больше не мог видеть ее, говорить с ней, и он ненавидел себя за это. Она наконец была свободна от него, хотя он не желал ничего сильнее, чем ее, он больше не мог удерживать ее в своем плену.       Сегодня, однако, их пути снова пересеклись в этом проходе в библиотеке на Косой аллее, — в месте, куда годами не ступала его нога — и ее наполненные болью глаза, с которыми он поклялся себе больше не встречаться, казалось, умоляли его понять смысл ее слов, несмотря на ее очевидное желание сбежать.       — Я люблю головоломки! — вдруг восторженно вскрикнула маленькая девочка, вырывая их обоих из транса.       Драко прочистил горло, пробежался рукой сквозь волосы, а Гермиона слегка качнула головой, прежде чем снова обратить внимание на энергичного ребенка, который мог быть только ее.       И который, конечно, любил головоломки.       — Тише, дорогая, мы в библиотеке, нам нельзя много шуметь, — мягко произнесла она, поднося палец к губам, и этот жест, такой непринужденный и в ее духе, заставил Драко улыбнуться. Прекрати улыбаться, мысленно приказал он самому себе, но это было сильнее него.       Затем она взяла дочь за руку, и его сердце забилось с пугающей скоростью от мысли, что она уйдет, поэтому он действовал не задумываясь. Сожаление об этом пришло сразу же.       — Кофе, — выпалил он, возвращая к себе внимание девушек, пытаясь не думать о последствиях, которые может повлечь за собой его импульсивное решение. — То есть чай, — быстро исправился он. — Если ты все еще не переносишь запах кофе.       На долю секунды ему показалось, что он увидел тень улыбки на ее губах, но затем, что бы за надежда ни начала расцветать в его груди, она испарилась, как только она посмотрела на него извиняющимся взглядом.       — Не уверена, что это хорошая идея, Драко, я…       — Ты права, — перебил он, жалея о том, что ему пришлось скрывать смущение, пусть он и старался изо всех сил. — Все в порядке, не волнуйся. Забудь, что я спрашивал.       Ее брови обеспокоенно нахмурились — невыносимое для него зрелище.       — Был рад снова увидеть тебя, — сказал он в итоге, имея в виду каждое слово. Прежде чем медленно отвернуться, он попытался запечатлеть в памяти изображение любви его жизни, держащей за руку очаровательную, полную энергии маленькую девочку, которая в другой жизни могла бы быть…       — Чай.       Драко встал как вкопанный в другом конце библиотечного прохода.       — Чай… отлично подойдет.

***

      С каждым новым глотком горячего шоколада — отчего над ее верхней губой оказывалось все больше крема — маленькая девочка со светло-каштановыми волосами бросала в его сторону быстрые, короткие взгляды, которые он ловил по чистой случайности, когда отводил глаза, не выдерживая взгляда его единственной и неповторимой бывшей девушки.       — Элоиза, — проворчала Грейнджер, бережно вытирая дочери рот, в то время как та с невозмутимым видом уткнулась носом в книгу. Она еще не умела читать, но притворялась, что именно это и делала.       Так вот как ее звали. Элоиза. Элоиза Грейнджер.       От упоминания ее имени к горлу Драко подкатил ком, и он осторожно отодвинул чашку кофе. Хотя это было прекрасное имя, мысль о том, что он мог — должен был — быть тем, кто бы спорил с Гермионой об имени их будущего ребенка до тех пор, пока они бы не сошлись на каком-то одном, которое обоим бы нравилось, полностью затопила его разум.       Ну конечно, она, должно быть, заметила, потому что как только она поднесла чашку простого чая к губам, она указала жестом на его руку, лежащую на столе.       — Новые татуировки?       Вопрос в какой-то мере застал Драко врасплох. Да, это он привел ее сюда, отчаявшись выиграть еще хотя бы несколько минут с ней, но он, естественно, не подумал о том, что собирался говорить. Честно говоря, в основном он жаждал услышать, как говорит она в такой повседневной ситуация, как чаепитие, которое не подразумевало по итогу разбитых сердец.       Надо сказать, что в тот момент разговора, после обмена банальностями, которыми они бы никогда не ограничились в прошлом, в дополнение к смущающему количеству взглядов, полных невысказанных слов, то, что его руки и грудь были черными от всевозможных татуировок, было последним, о чем он помнил.       Неосознанно коснувшись татуированной кожи, скрытой тканью рубашки, Драко подумал обо всех тех моментах, когда отдавал предпочтение концентрироваться на боли от пронзающей кожу иглы, чем оставаться наедине со своими мыслями.       — Ага, мне даже позволили выбрать их самому, можешь в это поверить? — спросил он и, стоило словам слететь с губ, осознал, что, возможно, было не самое лучшее время для шуток.       К счастью, через несколько показавшихся бесконечными секунд она рассмеялась, и по его телу разлилось, подобно солнечным лучам, тепло, которого он не ощущал уже давно.       Он снова задержал взгляд на Элоизе, которая была слишком мала и очень занята разглядыванием каждой детали на движущихся картинках в ее книге, чтобы что-либо понять из их наталкивающего на тревожные мысли разговора, который бы несомненно счел таковым каждый, кто знал их прошлое и условия, при которых он обзавелся первой татуировкой.       — Было больно?       Драко внутренне содрогнулся.       Что? Татуировки или оттолкнуть тебя? подумал он. Потому что одна из этих вещей меня едва не убила, а вот игла, часами вводящая чернила под кожу, хотя доставляла неудобства, никогда бы с этим не сравнилась.       — Адски, — ответил он вместо этого, надеясь, что, несмотря на ее, казалось бы, тривиальный вопрос, они говорили об одном и том же.       В ее красивых, выразительных глазах промелькнула волна грусти, но она быстро взяла себя в руки.       — Тогда зачем ты это сделал? — спросила она, наблюдая за закручивающейся жидкостью в чашке, которую машинально помешивала.       Часть него знала, что пришло время для этого разговора, что она имела право знать, почему именно он закончил их отношения. И все же другая его часть — более трусливая — отчаянно цеплялась за идею, что речь все еще шла о татуировках.       — Потому что несмотря на боль, однажды я знал кое-кого, кто забирался мне под кожу. — Ее глаза расширились, но Драко продолжал. — Так что я подумал, что было бы справедливо отвести постоянное место для этого человека, где бы он точно остался со мной навсегда       — Драко, я…       — Тебе нравится?       Он спросил не подумав. На самом деле, он даже не знал зачем, потому что она едва могла разглядеть рисунки на его запястьях — единственные видимые — со своего места. В любом случае, она потеряла дар речи, и если бы его сердце забилось еще быстрее, он бы потерял сознание посреди кофейни.       — Вам очень идет, если позволите, — вмешалась обслуживавшая их официантка, когда проходила мимо столика, строя глазки и со смелой, соблазнительной улыбкой на губах.       — Нет, не позволит, — ответила ведьма напротив него с долей слышимого раздражения в голосе.       Ошеломленный, Драко взглянул сначала на Грейнджер — ее рука, державшая ложку, замерла, затем на Элоизу, которая посмотрела на него в ответ, подняв бровь.       — Прошу прощения? — остановившаяся у их столика официантка удивленно возразила, вероятно, она ожидала простого «спасибо» от него и ничего больше.       Это и в самом деле происходило?       — Не позволит, — повторила она таким тоном, будто говорила о погоде. — Уверена, вы не имели в виду ничего плохого, но мы были посреди одного важного разговора и ваше непрошенное вмешательство отвлекло нас.       Она что… Она что, поставила на место женщину, которая с ним заигрывала? Или всего лишь спасла от неловкого обмена любезностями? Нет, ее улыбка, как и плечи, была слишком напряженной для этого.       Что бы это ни было, звуки вокруг него стали затихать по мере того, как Драко наблюдал за Грейнджер, уверяющей официантку, которая начала щедро извиняться, что в случившемся не было ничего страшного. Пока все это происходило, он осознал, что независимо от того, сколько времени они не были вместе, что бы она ни делала или говорила, у этой ведьмы все еще была досадная привычка разжигать в нем возбуждение в самых неподходящих местах.       — Мамочка?       После того, как работница скрылась, скулы Гермионы были розоватыми. Она была слишком занята аккуратным складыванием салфетки, чтобы заметить, что с ней разговаривали.       — Мамочка, — повторила Элоиза громче, заставляя ее повернуть голову в сторону дочери.       — Да, солнышко?       Тогда Элоиза бросила взгляд на него, пока он все еще сосредоточенно делал глубокие вдохи, чтобы успокоить внезапную эрекцию. Каким-то образом поняв, что она ожидала, когда он заговорит, он неловко откашлялся.       — Все в порядке? — спросил он, чувствуя, — с ужасом — что было достаточно встретиться с ней взглядом, чтобы огонь в его теле разгорелся еще сильнее. Эта чертова женщина превращала его в восемнадцатилетнюю версию себя.       — Да, — ответила она слишком быстро. — Почему ты спрашиваешь?       — Не знаю, может быть потому, что ты только что сорвалась на официантку, которая сделала мне комплимент.       Он не хотел заставлять ее чувствовать себя виновато за свою реакцию, вовсе нет. Он лишь хотел показать, что заметил ее.       Ее рот слегка приоткрылся, она издала что-то, прозвучавшее как смущенный смешок, заставив его взглянуть на ее губы. Блять, нет, не смотри на ее рот, подумал он про себя, вытирая потные ладони о брюки.       — Я сделала это не из-за того, что она тебе сказала, — она стала защищаться, но избегающие его взгляда глаза выдавали ее. — Я так поступила, потому что она прервала наш разговор.       — Хм, конечно, — он улыбнулся, изо всех сил стараясь прекратить внезапный поток грязных мыслишек. Она нисколько не изменилась. У нее оставалась все та же блестящая способность быть словно центром гравитации в комнате, где она отказывалась, и Мерлин знал, он не мог смотреть ни на кого другого, кроме нее, но она также оставалась очень плохой лгуньей.       — Не делай этого.       — Не делать чего?       — Не притворяйся, что веришь мне, когда это не так.       Они в самом деле теперь ссорились?       — Ты складывала свою салфетку…       — Ты выглядела рассерженной, мамочка, — вмешалась Элоиза, чем заслужила предупреждающий взгляд от матери, которая выглядела не очень-то довольной, что ее дочь и бывший парень сговорились против нее.       — Я не рассерженна! И какое вообще отношение к этому имеет складывание салфетки?       — Ты делаешь так, когда нервничаешь, — ответили двое идеально в унисон.       От их синхронности у Грейнджер округлились глаза, как и у него, пока она не нахмурила брови и не устремила взгляд обратно на чашку чая. Внезапная печаль на ее лице мгновенно встревожила его.       — Ты в порядке? — спросил он, и две долгие секунды она, казалось, была в милях отсюда. Потерянная в мыслях, к которым у него не было доступа. Больше не было.       Выдавив скромную улыбку, она кивнула и, прежде чем встать, взяла Элоизу за руку. Сердце в его груди перестало биться.       — Думаю, нам пора.       Нет. Нет, не сейчас. Не оставляй меня сейчас, хотел он сказать ей, беспомощно наблюдая за тем, как единственная женщина, которую он когда-либо любил, помогала своей дочери надеть пальто.       Зная, что не было ничего, что он мог бы сказать или сделать, чтобы удержать ее еще немного, Драко поднялся. В этот раз она уходила от него.       — Даже не думай об этом, — сказала она ему, вероятно, увидев боковым зрением, как он вытащил бумажник. — Я заплачу.       Это заставило его улыбнуться. И чего он ожидал? Конечно, она предложила бы заплатить.       — Это я тебя пригласил, Грейнджер.       Она прошла мимо него к стойке.       — Именно поэтому я и собираюсь заплатить, Малфой. — И прежде, чем он успел что-либо возразить, она добавила: — Знаю, для такого джентльмена, как ты, сложно позволить кому-то другому заплатить, но могу тебя заверить, что не кофе, не чай и не горячий шоколад ударит по моему благополучию.       Закатив глаза, Драко проследовал за ней к стойке. У него появилась идея.       — Эй, малютка, — сказал он шепотом. По какой-то причине ему даже не пришлось ничего говорить, чтобы она протянула руку.       Какая сообразительная девочка.       — Мамочка, понеси меня!       Подавив вздох, Гермиона подняла дочь на руки.       — Ох, ты хочешь оставить чаевые? — спросила управляющая кафе, когда Элоиза протянула ей несколько монет.       Выглядя слегка растерянно, Грейнджер посмотрела на него, а затем наградила грозным взглядом, когда поняла, откуда взялись деньги. Драко не мог удержаться от самодовольной улыбки.       — Спасибо, дорогая. Какая ты очаровательная малышка.       Грейнджер уже была готова развернуться и покинуть кафе, натянуто улыбнувшись управляющей, когда та добавила:       — У нее папины глаза, — кивая в его сторону и выбивая всю почву из-под его ног.

***

      Он прижимал ее так близко к себе, как только было возможно на односпальной кровати в Гриффиндорской спальне, тема детей всплыла в разговоре сама собой, учитывая, что они только что сделали, как и обсуждение контрацепции. Сразу после того, как они впервые вышли за рамки прелюдий и он вышел из нее прежде, чем успел бы кончить внутрь. Очевидно, они оба знали, что этот разговор должен был состояться до того, как все произошло, но от накала ситуации ни один из них не мыслил достаточно ясно, чтобы что-либо обсуждать.       Стоит сказать, они месяцами обменивались сердитыми взглядами и старались задеть друг друга одними словами, за которыми скрывались совсем другие. Последнее, чего они ожидали, — что они станут играть в кошки-мышки, не говоря уже о том, чтобы это привело к срыванию друг с друга одежды в порыве страсти.       Факт оставался фактом: в тот день он узнал, что Грейнджер не была готова к детям. Что она даже не знала, будет ли когда-нибудь матерью, сможет ли вообще ей стать, потому что ее маме беременность далась тяжело.       — Мне кажется, я недостаточно сильная, чтобы быть матерью, — призналась она, уткнувшись взглядом в потолок, пока его пальцы касались мягкой веснушчатой кожи ее плеч.       И хотя тогда Драко был убежден, что эта женщина не раз доказывала, что могла заботиться о детях — да, под этим он имел в виду Святого Поттера и Уизела, потому что всем известно, что они оба были бы мертвы без ее помощи — он не мог забраться к ней в голову. Он был не в том положении, чтобы говорить ей, какой, по его мнению, мамой она могла бы быть, даже если он знал, что прекрасной.       Это было тем знанием, которым могла обладать только она, и он не собирался навязывать ей свое мнение. Поэтому вместо того, чтобы развить диалог в этом русле, он сказал, что у него и в мыслях не было заводить детей. По крайней мере, не в скором времени. «Почему?», — спросила она, повернувшись к нему своим прекрасным лицом, и Драко не смог сдержать фырканье, Мерлин, сама мысль об отцовстве казалась ему смешной.       — Да брось, Грейнджер. Я? В роли отца? Я поломал достаточно жизней.       Он действительно имел это в виду, даже если это и привело к оглушающей тишине. Даже если он был куда более уязвимым, чем рассчитывал, и, несомненно, судя по тому, как сжались ее объятия, снова вызвал у нее чертово сочувствие. Может, она была согласна, а может и нет. В любом случае, это не имело значения, потому что то, что между ними было, все равно не должно было продлиться долго, чтобы они когда-либо снова пришли к этому вопросу.       В тот момент все, о чем им следовало беспокоиться, так это о том, что в следующий раз им стоит защитить себя лучше с помощью контрацептивных чар или даже зелья.       Вот только следующего раза не было.       Это был единственный раз, когда они были неосторожны, и теперь, пять лет спустя, в том кафе выяснялось, что, возможно, этого единственного раза было более чем достаточно.       На несколько секунд слова повисли в воздухе между ними четырьмя — самые долгие несколько секунд в его жизни, вне всяких сомнений.       Что? Подумал он сразу же, будто слова женщины не имели никакого смысла. У нее папины глаза. Ее отца? Кого? Его? Наверняка она не…       — Ох, нет, я ничей не… — он замолчал, заметив, как напряглась Грейнджер, — отец.       Все и так было достаточно сложно, Драко не хотелось, чтобы кто-то еще и прокручивал нож в его ране, потому он не мог не задаться вопросом: почему Грейнджер была такой тихой? Разве она не должна была все отрицать? Делать все возможное, чтобы управляющая поняла, что он никак не мог приходиться ее ребенку отцом? Или хотя бы указать, что это замечание было неуместным? Он никогда не видел ее настолько безэмоциональной. Ее будто оглушили.       Не говоря ни слова, Грейнджер медленно развернулась, в ее глазах было выражение, которое он не мог описать, и именно тогда его осенило. Его тело оцепенело от страха осознания прежде, чем разум соединил все точки того, чего он никогда не посмел бы даже представить.       — Или отец? — спросил он, чувствуя головокружение, когда она прошла мимо него. Ему вдруг показалось, что помещение начало сжиматься, раздавливая его своими стенами.       И когда он услышал, что ее каблуки перестали отстукивать по полу, что-то в его груди сжалось.       Нет, не может быть. Это просто невозможно.       Они были вместе только однажды, и он даже не… если только…       Поскольку она хранила гробовое молчание, Драко сократил дистанцию между ними и встал прямо перед ней, не ожидая увидеть слез, что стекали по щекам. Мерлин, смотреть на это было невыносимо, и его первым порывом было поймать их пальцами и убедиться, что больше не будет пролито ни одной слезинки, но он не мог позволить себе отвлечься.       В конце концов, эти слезы были результатом гораздо более серьезного открытия.       — Грейнджер…       Словно не в состоянии выносить звука его голоса, она покачала головой, Драко не нужно было думать дважды, чтобы сделать свой следующий шаг. Оказавшись рядом с ней, он положил руку на ее поясницу и вывел наружу, глядя на нескольких зевак, которые, вероятно, недоумевали, что Драко Малфой мог сделать или сказать, чтобы заставить Гермиону Грейнджер плакать посреди кафе с явно озадаченной дочерью на руках.              Было совершенно ясно — этот разговор они еще не закончили.

***

      Несколько минут они шли бок о бок по Косой аллее в абсолютном молчании, пока Элоиза не нарушила тишину, восторженно показывая на магическую карусель чуть дальше.       — Мы можем пойти? Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — умоляла она, дергая Грейнджер за руку.       Та посмотрела на него взглядом, который он расценил как вопрос, не возражал ли он — а он не возражал и потому в ответ кивнул. Лишь бы они не оставались в невыносимой тишине, которая имела шансы свести его с ума, если она не объяснит, как и почему.       Спустя несколько минут Грейнджер усадила маленьку девочку на волшебную деревянную лошадку, которая парила в воздухе, и присоединилась к нему на скамейке, откуда они могли наблюдать за Элоизой и видеть, что с ней все в порядке, даже если карусель, на которую было наложено множество чар, предотвращающих получение детьми на ней травм, вероятно, была защищена лучше, чем Гринготтс.       — Мне жаль, — сказала она едва слышимым голосом, после того как помахала дочери, которая, как казалось с того места, где они сидели, светилась от счастья. Если до этого момента догадки Драко не были подтверждены вслух, то теперь они подтвердились. Почти.       — За что?       — Мне следовало рассказать тебе.       Ее слова заставили его почувствовать себя опустошенным и ввели в оцепенение.       — Рассказать мне что?       Если она действительно скрыла от него такое, он хотел услышать это четко и ясно.       — Что мы были настолько глупы, чтобы думать, что… прерывание полового акта… надежный способ для предотвращения этого.       — Предотвращения чего, Гермиона? — спросил он более твердо, теряя терпение.       — Пожалуйста, — взмолилась она, прежде чем закрыть глаза, словно слова причиняли ей физическую боль, возможно, так оно и было. В конце концов, ему было больно. — Это довольно сложно…       — Для кого?       — Драко, — она резко повернула голову в его сторону.       Из-за тона ее голоса на них обратилось несколько взглядов, но он проигнорировал их.       — Я больше не была тебе нужна.       Эти слова, произнесенные с дрожью в голосе, были подобны удару в живот. Он хотел перебить ее и сказать, что она ошибалась и все было совсем наоборот, но они были в разлуке слишком долго, чтобы не дать ей выговориться, поэтому он позволил ей продолжить. Позволил наносить ему удары острыми, как ножи, словами.       — В один день ты целуешь мою кожу, говоришь, что любишь, а на следующий — исчезаешь.       И тот день был худшим в его жизни. Он осознал, что, может, и в ее тоже.       — Ты знаешь, каково это — проснуться в пустой кровати с одной только бумажкой, на которой написано, что ты отправился Мерлин знает куда во Францию и что я должна тебя забыть, потому что нашим отношениям все равно не суждено было продлиться долго?       Он старался не спать следующие несколько недель, только чтобы не просыпаться в одиночестве, без нее, поэтому он знал, каково это. Но он также знал, что оставить после себя простую записку без каких-либо объяснений было трусливым ходом.       — Что я должна была делать? Послать тебе написанное розовыми чернилами на парфюмированной бумаге письмо, чтобы сказать, что я, ничтожная маглорожденная, которая грела твою постель, когда ты нуждался в ласках, от которой ты неожиданно устал, была беременна твоим ребенком?       Его взгляд остановился на этом самом ребенке, Драко даже не почувствовал, как его глаза наполнились слезами, пока он наблюдал за маленькой Элоизой, заливающейся смехом от чувства легкости, которое вызывало парение в воздухе.       От этого вида он даже задумался, что где-то в другой реальности мог бы научить ее кататься на метле. Но в этой — Грейнджер встала со скамьи.       — Я была влюблена в тебя, Драко, — сказала она таким же разбитым голосом, каким было его сердце. — Так что прости меня за то, что не хотела добавлять очередную ношу на твои плечи, но этот ребенок — единственное, что у меня осталось от тебя. От нас. И пусть мне было больно смотреть в эти знакомые серые глаза, пока она росла, я бы выбрала оставить и вырастить ее еще сотню раз.       Как только Гермиона закончила говорить, она повернулась к карусели в ожидании, что он скажет что-нибудь. Но как бы сильно он ни старался сформулировать хотя бы мысль, чувства встали комом у него в горле — он не мог. Поэтому когда карусель остановилась, Гермиона взяла на руки свою дочь и без оглядки направилась к ближайшей точке аппарации.       Элоиза — его дочь — встретилась с ним взглядом последний раз, прежде чем исчезла вместе с мамой.       Единственной женщиной, которая когда-либо его любила и которую он трусливо бросил, прежде чем это могла бы сделать она.

***

      После того, как он позволил ей ускользнуть от него во второй раз, Драко не мог сомкнуть глаз.       Как он мог это сделать, если каждый раз он закрывал глаза и видел ее развевающиеся на ветру волосы, когда она шагала прочь от него настолько далеко, насколько возможно, пока ее дочь держала ее за руку. Ее дочь. Мерлин, его дочь. У них с Гермионой была дочь, и он узнавал об этом пять лет спустя, потому что она думала, что больше не нужна ему.       Драко разочарованно заворчал в подушку. Он ненавидел тот факт, что позволил ей так долго думать об этом.       Было ли этой первой мыслью, пришедшей ей в голову, когда их взгляды встретились в библиотеке? Что он оставил ее, потому что она ему надоела?       Черт возьми, его тошнило от одной только мысли. То, что у нее было такое ошибочное представление о том, почему он оставил ее, было невыносимым. Так не могло оставаться и дальше. И поскольку он не смог сказать этого в лицо, Драко решил сделать единственное, что он мог, чтобы достучаться до нее — написать письмо.       «Дорогая Гермиона»       Он начал писать, но яростно перечеркнул два слова и взял новый лист. Во что он, блять, играл?       Грейнджер,       Я не знаю, где ты живешь, и могу только надеяться, что это письмо найдет тебя. Если нет, я найду другой способ.       Прежде всего, я не хочу, чтобы ты думала, что я пишу тебе только потому, что ты сказала мне, что я отец твоей дочери. На самом деле, возможно, у нас была возможность обсудить это на прошлой неделе, но по какой-то причине мы не смогли. Вернее, я не смог.       Если ты не возражаешь, я хотел бы это изменить.       «Потому что я ненавижу», нет, «мне не нравится, на какой ноте мы расстались», хотел добавить он, но это было бы блядски эгоистично, учитывая, как он расстался с ней в первый раз. Поэтому вместо этого он написал:       Если ты согласна снова увидеть меня, пожалуйста, пришли ответное письмо. Это мой адрес.       Затем он подписал письмо и отдал его — запечатанное гербом Малфоев — своей сове, которая попыталась укусить его в процессе.       — Лучше бы тебе найти ее, глупая птица, — прошипел он, и сова взмахнула крыльями, улетая в лунную ночь.       Хотя это должно было избавить его от груза на плечах, его режим сна ничуть не улучшился в последующие дни. Как раз наоборот, на самом-то деле. Все, на что Драко был способен, это проводить дни выглядывая из окна и расхаживая по гостиной взад-вперед в ожидании, когда эта надоедливая птица принесет ему письмо.       Но она не приносила.       Драко так и не получил ответного письма.       Может быть, его сова не нашла ее, а может, нашла, и Грейнджер решила не отвечать. В любом случае, это заставило сердце в его груди безумно сжаться. Так сильно, что каждый раз, когда мысль о том, что он потерял ее навсегда, всплывала в голове, ему приходилось садиться.       Как бы сильно это ни ранило его, он не мог ее винить. Мерлин, он никогда бы не стал винить ее за то, что она хотела, чтобы он исчез из ее жизни. Он сбежал от нее, думая, что это не повлияет на нее так же сильно, как повлияло на него, заставил ее пребывать в сомнениях, что ей пришлось самой решить, почему он так поступил. На самом деле, это было справедливо, он заслужил причиненную ему боль.       Драко провел весь день на работе за размышлениями об этом и, когда вернулся домой, обнаружил сидящую снаружи возле его окна сову, ничего не державшую в клюве. Значило ли это, что Гермиона получила его письмо? Или ленивая птица уронила его после тщетных поисков по всему Лондону, прежде чем отправиться домой? Сложно сказать.       Не удосужившись даже снять пальто, он сел за стол и вытащил письменные принадлежности.       Грейнджер,       Я не знаю, получила ты мое письмо или нет, так что возможно, я сейчас впустую трачу чернила, но если у меня все еще есть шанс увидеть тебя, приходи в библиотеку завтра в 5 вечера. Уверен, ты знаешь, какую библиотеку я имею в виду.       P.S. Если ты не появишься, я пойму все, что мне нужно знать.       Драко.       На следующий день его сова снова вернулась с пустым клювом, и Драко отправился на место встречи с узлом в животе. Сможет ли он вернуться к своей повседневной, скучной жизни, словно ничего не было, если она не придет? Словно она не перетасовала его жизнь подобно колоде карт, снова появившись в ней из ниоткуда? Он боялся узнать.       Как раз вовремя он миновал двери в библиотеку, и несколько капель дождя, затемнивших брусчатку на улицах, превратились в проливной дождь, щекочущий своим запахом его ноздри. Зная ее, он мог сказать, что если она решила прийти, она должна была быть уже внутри.       С ускорившимся сердцебиением он стал высматривать ее в проходах библиотеки. Прилив адреналина в крови случался каждый раз, когда в поле его зрения появлялась кудрявая каштановая голова, и приступ грусти — каждый раз, когда он осознавал, что это была не та ведьма, которую он искал.       Пожалуйста, будь здесь, мысленно умолял он. Он знал, что это было эгоистично, потому что, возможно, их встреча ничего не значила для нее или, возможно, у нее уже кто-то был, но он ничего не мог с собой поделать. На протяжении четырех лет он запрещал себе думать о ней, и тем не менее в момент, когда их взгляды встретились несколько недель назад, он мгновенно осознал, что не хотел ничего больше, чем попытаться заново построить с ней что-то. Не вернуть то, что они оставили еще в Хогвартсе, — это было бы невозможно — а создать что-то новое и стабильное. Что-то, что у них могло быть, если бы тогда он рассказал ей о своих сомнениях.       Так что в течение, казалось, самых долгих пятнадцати минут в его жизни Драко ходил по библиотеке, не упуская из внимания ни одного угла, пока не вернулся в исходную точку.       Один.       Она не пришла.       Грейнджер не пришла, и это означало, что она не хотела иметь с ним ничего общего.       С потяжелевшим сердцем Драко в последний раз провел взглядом по помещению, прежде чем толкнуть дверь на выход. Уличная прохлада едва касалась его кожи, а разочарование сковывало конечности.       Теперь ему оставалось только вернуться туда, откуда он пришел, изо всех сил постараться навсегда забыть ту ведьму, что давным-давно оставила неизгладимый след на его душе и теле, и притвориться, что она никогда не сущес…       — Ты знал, что запах после дождя называется петрикором?       Он думал, что был один на крыльце, потому раздавшийся голос застал его врасплох. Но когда он резко повернул голову вправо и опустил взгляд, осознав, что с ним говорил не взрослый, тело Драко мгновенно расслабилось.       — М-м, нет, я не знал, — ответил он. На его губах расцветала улыбка от вида Элоизы Грейнджер, вытягивающей руку на крыльце, чтобы поймать капельки дождя.       — Мама говорила, что это маслянистая жидкость, выделяемая некоторыми растениями и поглощаемая… Э-э, я не помню…       — …глинистыми почвами и горными породами в засушливые периоды, — закончил другой, более уверенный голос слева.       Голос, который не было нужды ассоциировать с лицом, но это определенно было то лицо, которое он жаждал увидеть. Раскрыв перед собой желтый зонт, Грейнджер улыбнулась ему застенчивой — милой — улыбкой, прежде чем спуститься по ступенькам.       — Ты идешь? — спросила она, развернувшись на каблуках, чтобы взглянуть на него сквозь стену дождя. — Одна не очень умная птица, которая все летала мимо моего окна, ясно дала понять, что ты не знаешь мой адрес.       — Грейнджер, ты приглашаешь меня к себе домой?       — Даже не знаю, Малфой, — сказала она с ухмылкой. — Даже не знаю…