Детская непосредственность

      Лань Цижэнь устал. Вроде как непосредственно он ничего особенно важного не делал, но в его обязанности помимо прочих внезапно вошло выслушивание ежедневных жалоб на… Ребёнка.       Одного. Пока что. Ибо второй до сих пор вроде бы был в состоянии только угукать и при попадании в поле зрения знакомого лица начинал грызть свои пелёнки активнее.       Однако с появлением этих детей Облачные Глубины, которые, как заведено, рассчитывали на благословение небес в лице идеального во всём, под стать ордену, наследника, взвыли от суровой реальности.       Ещё чуть-чуть, самую малость, и скоро начнёт выть сам Цижень.       Несносный первенец его брата был не ребёнком, а сущим бедствием. Причём самым проблематичным было то, что бедствием абсолютно самостоятельным и крайне неугомонным.       Например, предпосылкой к отстранению от работы одной из главных сиделок мальчика было то, что та заснула от своей же колыбельной, а первый наследник Главы ордена по стечению обстоятельств был предоставлен сам себе и чуть не сверзился со ступенек.       Но ладно активного и невозможно улыбчивого ребёнка уже опекали со всех возможных сторон, так беда пришла, откуда не ждали.              Четырёхлетний Лань Хуань открыл тернистый путь к художеству. И вроде бы, ребёнок занят и никого от размеренного образа жизни не отвлекает, однако… Последний раз его нашли всего перемазанного углём в окружении живописных стен собственной комнаты, разукрашенных чёрными угольными каляками-маляками. Стоит ли упоминать, что первоначально те имели цвет светлого дерева.       Прямо в данный момент Лань Цижэнь со всем упорством боролся с соблазном хлопнуть себя ладонью по лицу и остаться так посидеть, закрываясь рукою, чтобы света белого не видеть хотя бы один единственный денёк.       Он как раз выслушивал очередную жалобу молодого учителя, который сам по сути был ещё учеником, но крайне стремившимся к работе детским учителем, ибо обладал двумя редкими талантами — каллиграфией и умением находить подход к детям. И жизнь преподнесла ему необычайный подарок, даровав Главе Ордена, в котором обычно наличием маленьких детей могли похвастаться лишь пару раз в поколение, двоих сыновей.       Но сейчас учитель разводил руками и Цижень всерьёз задавался вопросом, а действительно ли имел этот человек учительские таланты, ибо уже в третий раз он предстаёт перед вторым господином Лань и с жалобным видом протягивает ему стопку прописей, специально созданных для Лань Хуаня.       Лань Цижэнь, заручившись советом старших учителей, к которым он до сих пор частенько обращался за советами, особенно в вопросах воспитания детей всевозможных возрастов, выяснил, что клин сто́ит вышибать клином и следует обеспечить активному мальчику доступ к постоянной познавательной деятельности. В данный момент — учению письму. К тому же, возраст наследника уже подходил для того, чтобы учиться держать кисть. Учиться, пока не упущено время — одно из важнейших правил не только Гусу Лань, но и каждого отдельного ордена и жилого дома.       В свои неполные пять ребёнок уже спокойно читал простые коротенькие книги про историю ордена и подвиги заклинателей, ему принадлежавших. И чем дальше, тем на более толстые и серьезные книги этот малыш замахивался. Подрастающая гордость ордена, как ни крути.       Однако, читая все больше книг, ребёнок начинал всё больше говорить, а начиная больше говорить, он начинал больше спрашивать. И к такому учителя, имеющие в своём распоряжении группы учеников более старших, были, мягко говоря, не готовы, ибо они если и специализировались на какой-либо определённой науке, то занимались исключительно более возвышенными вопросами и провели ради этого года в библиотеках и уединённых комнатах, тренировочных площадках и охотах, оттачивая свои знания о различных гранях мастерства заклинательства, самосовершенствования, усиления духа, тела, разума.       Но никак не для того, чтобы потом рассказывать маленькому мальчику, что будет делать муравей, если окажется далеко от своего муравейника, или какие узлы использует паук на свой паутине. Или ещё нечто подобное.             Сказать по правде, Хуаня настолько тронул вопрос о потерявшем свой муравейник муравье, что он даже расплакался. А поскольку вся эта толпа одухотворённых старикашек не смогла дать ему ответ, то плакал он, брошенный на производ судьбы, в одиночестве под декоративным садовым деревом, пока его не вытащили оттуда нянечки. Но те не смогли понять, отчего столь сильно наследник расстроен, а тот не мог объяснить необразованным служанкам всё горе бытия муравьёв.       Эпопея закончилась тем, что, наплевав на все дела насущные, пришёл Лань Цижэнь, выгнал всех посторонних и последующий час качал ребёнка на своих коленках, обещая, что ни один муравей никогда не потеряется. Это был первый раз на его памяти, когда он намеренно нарушил доселе нерушимое правило о запрете лжи, поскольку без заверений о том, что ни один муравьишка на свете не будет обделён любовью, мальчик отказывался успокаиваться.       Так как обучение шести искусствам начиналось с семи лет, ребёнок до того времени по идее должен был быть предоставлен сам себе. Однако орден, свято чтящий правила и повсеместное совершенствование, не мог не выделить на развитие наследника Главы ордена с первых лет его жизни все возможные силы. Поэтому, когда ребёнок начал донимать всех своими художествами, рисуя чуть ли не дневным бульоном на столешнице пальцем, поступило предложение заменить вездесущее рисование каллиграфией. Тем более, живопись не практиковалась в ордене заклинателей. В один из четырёх величайших орденов обычно вступали ради знаний совершенно другого рода.       Но вот незадачливый учитель каллиграфии стоит перед Лань Цижэнем и держит в руках в который раз замазанные тушью прописи.       Не говоря о домашних заданиях, даже на самих уроках не всегда можно было настроить мелкого отпрыска Главы на работу и письмо. Получивший теперь уже законный доступ до кистей и туши, мальчик большинство прописей использовал исключительно как дополнительную бумагу для рисунков.       Если честно, никому из старейшин поведение Лань Хуаня не нравилось. Не то чтобы они его часто обсуждали, просто старший сын Главы и его любые достижения как наследника поста Главы всегда были на слуху. И естественно, на него были возложены огромнейшие надежды, поскольку главенство Цинхэн-Цзюня было и продолжало быть спорным.       По стечению обстоятельств, на данный момент четырёхлетний Лань Хуань и почти двухлетний Лань Чжань были единственными детьми столь малого возраста в Облачных Глубинах.       Браки среди заклинателей ордена случались и в самом ордене, получались одобрения и благословения старейшин и проводились церемонии бракосочетания, однако беременным и с младенцами на руках женщинам было нечего делать в ордене среди совершенствующихся заклинательниц, за исключением случаев, когда оба родителя были из главенствующего клана и, тем более, если один из них был его Главой.       Посему следующими по возрасту детьми были только младшие из адептов, то есть мальчики и девочки тринадцати лет.       И если Лань Чжаню пока что за счёт возраста было всё равно на большинство вещей и окружение, то Хуань ужасно скучал. На память он уже знал почти все правила, за исключением лишь тех, о которых маленьким детям знать не полагается. Но если по секрету, то Лань Хуань пока и считать не умел до такого большого числа, сколько было правил. Но он уже мог рассказать дяде наизусть пару десятков, это точно. Ещё он рассказывал их и папе с мамой. Папа гордился, а мама плакала и просила перестать и Хуань не мог понять, почему, ведь от остальных за это он получал лишь похвалу. Тогда он думал, что должен учить их оперативнее, чтобы радовалась и мать, но та лишь становилась всё грустнее и грустнее от встречи к встрече. Маленький мальчик не знал, что ему надо сделать, чтобы заслужить её радость за него. Однажды он попробовал спросить учителя, но тот лишь говорил читать больше книг, раз меч ему пока было нельзя держать. А мама просто говорила, что любит сына за то, что он есть. И Лань Хуань не понимал, что это означает и как это вообще возможно. Но он не любил об этом думать. Вместо этого он любил просто сидеть на руках у матери и выбирал рисование и чтение, раз уж гулять можно было только раз в день в час обезьяны, а к маме приходить только раз в так много дней.       Мальчик приносил большинство рисунков матери и дарил ей их. Она расставляла их по всем поверхностям, на которых это было возможно, чтобы хоть немного разбавить серую обстановку своих практически голых комнат и видеть частичку сына постоянно. Однажды ее обвинили в том, что она надоумила ребенка взять в руки кисть и не слушаться учителей. Закидывали колючими словами о её гнусных поступках из прошлого и о том, что это дурная кровь от неё делает ребёнка таким неуправляемым. Она злилась и плакала в одиночестве, ибо лишь улыбка сына была её отдушиной. И их обоих пытались загнобить фанатичные последователи своего культа правил, послушания и наказаний. Иногда ей так хотелось наброситься хоть с пустыми руками, да хоть с одной чайной чашкой на людей, которые сопровождали сыновей на встречи с ней, родной матерью. Ей хотелось выцарапать этим стариканам глаза. Они были молоды, эти люди, но в их глазах была старость и безразличность к миру. И её сыновья станут такими же. Марионетками мудрецов с пустыми глазами, в которых на дне плещется лишь полная покорность. Она мечтала забрать сыновей и сбежать, куда угодно, хоть одинокой в лес, всё лучше, чем оставаться в месте, где тебя лишат всего человеческого. Но детей каждый раз приводили вооружённые заклинатели, а она знала, что ещё немного, ещё одна вольность, и ее упекут в тюрьму, если не казнят вовсе.       Её детям всё ещё нужна мать. Живая. Если уж отец смахивает на ходячий труп.       Её муж, как бы ни больно было называть вещи своими именами, но ей приходилось звать его мужем, не позволил бы людям своего ордена совершить что-то настолько радикальное, но более от него помощи ждать не следовало. Этот человек сошёл с ума и продолжает сходить, сидя в своих четырёх стенах.              А маленький мальчик протягивал ей очередной рисунок, фигурку из бумаги либо цветочек. И ей хотелось сжать эти маленькие кулачки своими руками, прижать их к сердцу и попросить оставить всё себе, попросить никому и никогда не сметь отбирать их и то, что сейчас находится у него в его крошечном сердечке.              Они же отберут, промоют голову и впихнут туда свои правила, а за непослушание будут наказывать её солнечного мальчика. Женщине хотелось плакать, но злобный от бессилия смех душил её. Этот прославленный своей нравственностью орден ввёл запреты на драки, избиения и ненависть к друг другу, но тем не менее поощрял и повсеместно практиковал самые различные наказания, от запирания в комнатах с книгами, до публичного избиения палками.       Она тысячи тысяч раз пожалела, что небеса даровали ей здоровое лоно и возможность приносить в этот мир детей. Если Цинхэн-Цзюнь придет к ней снова, она будет драться, но ни за что не позволит ему снова коснуться себя.              Иногда она думала, что лучше бы её дети не рождались вовсе. Чем дитя заслужило жизнь без матери и отца и самом консервативном ордене целого света? В постоянном окружении лишь горстки учителей, отличающимися только формой бород.       Отчего-то она надеялась, что Лань Цижэнь будет поболее прочих снисходителен к ней или хотя бы к детям, но она ошибалась. Он ненавидел её.              Каждую встречу с сыновьями от старшего она слышала лишь «дядя похвалил», «дядя дал новые задания», «сегодня дядя остался недоволен». Ей оставалось лишь смотреть на младенца А-Чжаня и удивляться его не по-детски глубокому взгляду. Как будто он уже прознал, что его ждёт в этой жизни. А Хуань рядом что-то без конца лепетал, лепетал…       Мадам Лань не ведала, что её первенец разговаривает так много и охотно только с ней. Остальные члены ордена вообще думали, что мальчишка молчаливый или вообще не умеет говорить и отводили всё больше часов на работу с мастером ораторского дела, который поручился научить ребёнка складно говорить лишь за несколько дней.       Но Хуань учителя явно недолюбливал, оттого на занятиях его попросту игнорировал. Однажды седовласый учитель не сдержался и шлёпнул ребенка по руке, когда тот потянулся во время занятия к мушке, сидящей на другом конце стола. С самого начала урока было ясно, что юному наследнику неинтересно. И когда его вниманием вместо логопедических упражнений полностью завладело насекомое, учитель вышел из себя и мальчишка заработал свой первый синяк от удара чужой рукой, от своего первого физического кару.       Телесные наказания и большинство других для детей столь малого возраста были запрещены, как и обычное поднятие руки на того, кто не мог защитить себя. Это было указано на стене правил, поэтому учитель был с позором отстранён за недостойное ордена поведение. Ещё огня добавило то, нечестный господин попытался убедить ребёнка не рассказывать о случившемся и сказать, что ушиб получил во время прогулки. Однако он не учел того, что плач старшего наследника, в противоположном отличии от младшего, который кричал в первый и последний раз при своем рождении, обладал оглушительностью, подобной звуку гонга, которым будили жителей по утрам. Поэтому на раздражающий детский вой сбежались слуги и застали немилосердного мужчину, который пытался насилу успокоить визжащего мальчика.       После неудачной попытки ввести раннее обучение говорению, письму, счету или музыке все ответственные за наследника люди смирились с тем, что начинать обучение следует позже, в положенное для того время.       А пока юные наследники играли вдвоём, хоть в столь малом возрасте их разница в два с половиной года была весьма ощутима. Младший господин Лань был полной противоположностью брату, будучи молчаливым и несколько апатичным ребёнком. Как утверждала кормилица, улыбаться, держать предметы, сидеть, стоять и самостоятельно пить из чашки Лань Чжаня научил его шебутной старший брат. Он даже пытался всучить ему кисточку для рисования, но годовалый к тому времени ребенок лишь грыз её и пачкался в чёрной туши.       Подобную картину застал и Лань Цижэнь, когда обнаружил своих племянников в их домике. Детям были выделены общие игровые комнаты и спальни, поскольку поодиночке они плохо спали. К счастью, пока оба мальчика не отказались от дневного сна и режимы их совпадали, это было легко устроить.       Молодой учитель Лань пришел к своему старшему племяннику затем, чтобы раз и навсегда разрешить проблему с несогласием мальчика обучаться письму и порчей бумаги и прочих попадавшихся под детскую руку поверхностей. Затем он и захватил с собой последние изрисованные прописи, которые ему предоставили как доказательство непослушание мальчишки.       Честно, Цижэнь не хотел сейчас с этими прописями разбираться. Наказать ребёнка он не мог даже выговором, поскольку при одном взгляде на эти полные доверия глаза у него сердце сжималось. Лань Цижэню до сих пор казалось, что Хуань видит в нем отца. И не только как отеческую фигуру, а так же и во внешности. В первые года своей жизни мальчик и не отличал их вовсе, только после двух лет до него стало доходить, что что-то тут не так, и человек, к которому его приводят в отдельный дом на окраине резиденции несколько раз в месяц, совершенно не тот, кто заходит к нему каждый день. Только после этого пришло разделение в обращениях на робкое «дядя» и недоверчивое «папа». Но произошло это лишь оттого, что с дядей Хуань хотя бы любил проводить время. Даже когда тот приходил пожурить его за очередное непослушание.       Лань Хуань не любил находиться рядом с отцом. Тот был холоден и мало когда менялся в лице. Когда сопровождающие оставляли его наедине с Главой, ему хотелось плакать, ибо отец молчаливо сидел без движения и лишь сверлил сына взглядом. И когда ребенок уже начинал маяться от бездействия, человек перед ним, который при определённом освещении смахивал на старца, начинал говорит о совершенно непонятных для Лань Хуаня вещах. Он не говорил и не спрашивал сына о природе, книжках и играх, как это делала мать, не рассказывал о правилах и науках, как это делал дядя, не сетовал на его поведение, как няни. Он говорил о каких-то своих проблемах, которые, он обещал, когда-то перейдут к А-Хуаню. В ответ от сына он ждал лишь новостей про его успехи и ничего более.              Отец тоже называл его ласкательным обращением, но мальчика от это лишь передёргивало и вгоняло в панику. Ему до слёз не хотелось быть как отец. Недавно он понял, что хочет быть как дядя — часами сидеть в интересной библиотеке, куда мальчика пока не пускали, ходить на охоты и потом с умным видом рассказывать о разных техниках заклинательства. А ещё ему хотелось быть как молодые адепты, взрослые мальчишки, которые часто пробирались к нему поиграть, принести вкусностей из города и рассказать страшилок о чудищах, которых они завалили на своих первых охотах. Нянечки пускали их к юным наследникам только при условии, что они не будут играть с ними настоящим оружием и пугать их рассказами из ночных охот, но обещания были только на словах. После первых трёх захватывающих, но оттого не менее страшных, историй о бродячих трупах животных Лань Хуань уже сам с нетерпением ждал их новых рассказов и последующих после них сладостей, поскольку в особо страшные моменты, которые, конечно же, в большинстве своем были преувеличены, его успокаивали печеньями и конфетами. И уже тут Хуань никогда бы не проболтался о том, что он делал что-то запрещённое. В памяти всё ещё был свежо воспоминание о его самой первой конфетке, которую ему протянул самый старший мальчик. Благо, объяснять несмышлёнышу, что с ней делать, не пришлось — маленькие братья Лань тащили в рот всё, что попадалось под руку. Мальчишки потом ещё долго смеялись от той непередаваемой гаммы эмоций, которая играла всем красками на лице маленького господина. Тот впервые в жизни попробовал нечто сладкое. И даже впервые узнал такое слово.       Парни сразу объяснили ему, что если Лань Хуань расскажет об этом кому-то из старших, то плохо будет всем. И сладостей больше не будет. Поэтому малыш уверенно хранил их общую тайну и ждал встреч как праздника. И ещё больше ждал времён, когда он тоже сможет ходить на охоты и покупать тайком сладости.       Когда Хуань видел отца, безвылазно сидящего в своих покоях, ему становилось страшно. Если ему предстоит стать Главой ордена, как отец, значит ли это, что ему тоже нужно будет провести всю жизнь в замкнутой комнате, обложившись письмами и задыхаясь в мерзких душных благовониях, которые горели сразу в нескольких углах?       Ещё отец вечно говорил, что Хуань похож на мать. И мальчик с его слов не понимал, плохо это или хорошо, потому что сказано это было абсолютно без эмоций. Наверное, это было плохо, ведь когда он спросил об этом дядю, то тот лишь скривился и не захотел более ничего говорить.       На самом деле Лань Цижэнь тоже думал, что в старшем сыне его брата слишком много от этой женщины. Он предпочитал не называть её имени и вообще не рассуждать о ней, молчаливо оставаясь солидарным со старейшинами и считая всю эту историю с женитьбой на случайной заклинательнице просто ошибкой судьбы и брата. Детей назвать ошибкой язык не поворачивался. Особенно этих, которые с рождения лишились родительского тепла.       Кто-то считал, что этих детей не должно было быть, кто-то считал их даром небес, и те и другие держали мысли при себе и не спускали их с языка и не нарушали правил. Наследники ордену всё равно были бы нужны. Их в любом бы случае отняли у матери рано и не позволили бы познать радостей и увеселений, знакомых другим детям.       Ведь ордену нужны сильные и достойные преемники, наследники ордена Гусу Лань не должны раскисать под материнскими ласками, в суровом мире от бед их укроет не мать, а сильные дух и тело. Чем меньше дети будут знать своих неидеальных родителей, тем больше они будут походить на других детей и вырастут умными и воспитанными господами, ведь все же отпрыски знатных родов растут под наблюдением слуг и личных учителей. Этого достаточно. До-ста-то-чно.       Но как всегда.       Только что Лань Цижэнь сделал первый шаг в комнату племянника и тот с порога встретил его своей ясной улыбкой. Эта улыбка была столь нежна, что Цижэнь невольно растерял всё свои мысли о том, что такого следует сказать мальчику, чтобы отвадить того от разрушительной деятельности и начать становление умным и воспитанным. Он вспоминал слова люда о том, что у Главы ордена сыновья красивы, словно божества. Цижэнь не мог разрешить и себе думать так же, но слухи в памяти всплыли.              Как бы ни было больно, но улыбку пришлось разрушить, показав ребёнку его испорченные прописи.       Хуань потупился и ожидаемо сник.       Наибольшую степень давления на племянника имел как раз таки Лань Цижэнь, он же был и наибольшим авторитетом, поэтому все учителя, приставленные к мальчику, во всем отчитывались ему. Последний визит мастера письма накануне собирался действительно стать последним, ибо услышав ещё хоть одну историю о том, что мальчишка написал две строчки и после снова размазал чернила по бумаге и столешнице, учитель Лань бы просто поблагодарил мастера за старания и закончил бы его мучения. Не сейчас, так значит позже. Остальнх старейшин можно попробовать убедить, что ребёнок ещё слишком мал.       Но на этот раз принесённые как отчёт Лань Цижэню прописи заинтересовали его гораздо больше предыдущих и он решил лично наведаться к племяннику. Увидев рисунки на бумаге, у Цижэня даже отпало желание кого-либо ругать. Наоборот, они лишь разожгли небывалый интерес и ещё большее удивление у старавшегося всегда сохранять холодную голову и отметать лишние чувства Цижэня.       Картинка на специально крупно расчерченной для иероглифов бумаге была ясно узнаваемой и чёткой. Лань Цижэнь был не уверен, что каждый взрослый сможет столь правдоподобно изобразить пейзаж, как это сделал четырёхлетний малыш.              Пусть рисунок был нарисован дрожащей рукой и было сразу понятно, что его рисовал ребёнок, это уже была не та мазня, которую Цижэнь видел раньше, а вполне осмысленная передача вида на горы, который открывается взору, если сидеть в одинаково обожаемой Хуанем и самим Цижэнем беседке. Рисунок отличался от прежних попыток большим количеством теней и различием в бледности различных предметов — горы на фоне были менее четкими, чем предметы на переднем плане. Если бы Цижэня попросили изобразить пейзаж гор, он бы и не сообразил сразу о том, что следует рисовать послойно, как это сделал его маленький мальчик.       И оттого молодому учителю стало интересно. — А-Хуань, ты нарисовал это сам? — спросил он, протягивая ему листки. Видя, что ребёнок сомневается в том, держать ему ответ или нет, он подошёл и сел на пол рядом с племянником, показывая ему поближе, хотя был уверен, что Хуань сразу узнал свои художества.       Малыш знал, что врать нельзя, а дядя, как никто другой, мог раскусить его ложь и увиливания.       Когда мальчик потупил взгляд, Лань Цижэнь решил помочь. — Я не пришёл ругать тебя. Просто ответь мне. Тогда Хуань долго и, как показалось, многозначительно, посмотрел на дядю своими миндалевидными карими глазами, которые получил тоже от матери. У Лань Чжаня, их отца и Цижэня радужка была светло ореховой. Мальчик слабо кивнул. — Это очень красиво, А-Хуань, — четко произнес Цижэнь, смотря точно на племянника, чтобы тот видел всю искренность, с которой это было сказано, и не посмел усомниться, — как у тебя получилось нарисовать это?       У Цижэня не было причин сомневаться в словах племянника. А у Хуаня пока не было причин не верить дяде, поэтому он вывернулся из-под руки взрослого, которая лежала на его детской спинке, и протопал куда-то в сторону шкафов с книжками.              Лань Цижэнь тоже не знал о том, что на самом деле его мальчик умеет связно и подолгу разговаривать. Дядя умел понимать его детские повадки и пока что вполне довольствовался тем набором слов, который каждый раз благодушно отмерял ему Лань Хуань. Пока лекари утверждали, что всё в порядке нормы, переживать не было смысла.       Тем временем мальчик переложил одну большую стопку книг — и как только поднял — и достал из-под неё внушительную стопочку листов бумаги. И тут уже Цижэнь бы соврал, если бы сказал, что не был удивлён. Тут были тридцать, даже скорее пол сотни разнообразных изображений, все в перемешку: и совсем детские, аляпистые, и такие продуманные, что при взгляде на них можно было решить, что их рисовал человек, на два десятка лет старше А-Хуаня, небольшие, нарисованные в спешке и такие, которые занимали весь лист, законченные и брошенные на половине.       Он бережно перекладывал свои рисунки и понемногу рассказывал дяде о каждом. Больше показывал, тыкая пальчиком в предметы на рисунках и объясняя, где он это видел. Это было самое большое количество слов и самый длинный рассказ, который когда-либо Цижэнь слышал от старшего племянника. Он не перебивал его и внимательно разглядывал каждую из детских картин. Когда к ним на цыпочках прошествовал один из заклинателей на побегушках, Цижэнь лишь слабо махнул ему рукой, приказывая удалиться с сообщением для юных учащихся, что его лекций сегодня не будет.       В силу возраста у Хуаня ещё отсутствовала самокритика, поэтому о каждом рисунке он говорил с той счастливой гордостью, которую испытывает маленький ребёнок рядом с творениями, сделанным своими руками.       Выяснилось, что мальчик рисовал не только пейзажи, но и натюрморты и портреты. Для композиции натюрмортов отбирались в основном игрушки, а вот на портретах присутствовали самые разнообразные люди. Больше всего было случайных учащихся, которых чаще всего можно было увидеть в библиотеке, молодых адептов, гуляющих на улице, совершенствующихся, сидящих в беседках и прямо под открытым небом, рабочих, которые следили за садами и дорожками, и кухарок в пару кастрюль, нянь и служанок. Ещё были два рисунка Лань Чжаня. И один совсем детский грифельный портрет Цижэня. Его мужчина разглядывал чуть ли не дольше всего, оторвавшись от него только после скромного «Нравится?» от мальчика. Но совершенно ни одного отца или матери.       Хуань рассказал, что очень много рисунков он раздарил и теперь не знает, что с ними, но он уверен, что те тоже были красивыми. И Лань Цижэнь ему верил.       Один, самый последний, который Хуань показывал почему-то с неохотой и до последнего прятал под другими рисунками, заставил Лань Цижэня замереть. Он знал такого рода рисунки. Кажется, их рисовал каждый ребёнок, у которого был доступ к красками.       Это был совсем простенький пейзаж лужайки за тренировочными площадками. Кажется, на ней очень любили гулять и играть братья. И на ней были изображены три фигуры: совсем маленькая, похожая на кабачок, — Лань Чжаня, средняя — Лань Хуаня, и самая высокая — Лань Цижэня.       Он бы и не понял, кто это, если бы не кривые маленькие подписи с именами у головы каждой фигуры. Всё-таки те несколько уроков письма не прошли даром. Цижэнь долго рассматривал этот рисунок, хотя ничего в нем высокохудожественного не было. Просто по-детски дрожащие штрихи. Тогда, замявшись, Хуань прошептал, что хотел бы чаще гулять вместе с дядей.       В тот вечер перед уходом молодой и суровый учитель позволил мальчику обнять себя. Этому мальчишка тоже научился от матери. Цижэнь не помнил объятий со времён своего глубокого детства, когда у него самого ещё была жива мать, был жив отец и всегда был рядом старший брат. Тогда у него ещё были друзья среди детей, ставших теперешними старейшинами. Тогда он был другой. Тогда он был глупым ребёнком. Слабым.       Эта женщина, жена его брата, учит быть слабыми и А-Хуаня с А-Чжанем, она, как любая мать, будет жалеть их, обнимать и поощрять их слезы. Этому ни один учитель, старейшина или слуга из клана Лань не могли позволить произойти.       Но отстранить так осторожно и трепетно прижавшегося к своему бедру четырёхлетку Цижэнь тоже не мог себе позволить. Тем более, что это была его память о брате. О нём самом и том, как когда-то по детству он тоже любил обниматься.       Выходя из комнаты племянника и запуская туда няню и озадачив её личной просьбой уложить сегодня молодого господина пораньше из-за тяжёлого дня, он за несколько минут обдумал многое. Поэтому, вернувшись в свои покои, он первым же делом позвал адепта из компании тех, которые день назад подавали прошение на разрешение спуститься в город. Прибежал юнец, такой дрожащий от волнения, видать, его первый раз послали предстать перед таким важным лицом в клане, как учитель Лань Цижэнь. «Когда-нибудь и мои племянники вырастут такими же высокими, амбициозными и волнующимися по любому пустяку, который будет им казаться делом всей жизни.» — вяло мелькнула мысль в голове у Цижэня.       В слух он лишь произнёс: — Когда вы спуститесь в город, потрудись и найди вот этого человека.       Он протянул ему запечатанное письмо, которое закончил как раз перед приходом юноши и все это время поглаживал указательным пальцем, параллельно обдумывая, поступает ли он правильно. — Это всё, господин?       Мальчишка от волнения даже взять его не смог с первого раза — запутался, что следует сделать сначала, поклониться или взять письмо, одновременно с поклоном протянул руку, промахнулся и схватил воздух.       Покидал он обитель учителя Лань с пылающим лицом, а Цижэнь мысленно взмолился, чтобы его племянники никогда не стали так его шугаться.       Цижэнь решил, что он не ошибается в своём решении и старейшины не будут осуждать его за потакание ребёнку в занятиях чем-либо помимо науки. Он знал одного человека в городе, который занимался рисованием более десятка лет и его работы пока что были единственными, что как-либо задевали струны души Лань Цижэня.              Сам он не был любителем картин и никогда бы не взял кисть сам. Но он надеялся, что этот человек согласится поселиться в Облачных Глубинах ради того, чтобы обучать наследника Главы и племянника своего старого друга этому тонкому искусству. Потому что когда-то они учились вместе. Когда-то этот человек тоже рисовал портреты Цижэня и картины, на которых они вместе с его братом были все вместе. Потому что когда-то этот человек ушёл из ордена, чтобы заниматься любимым делом, и на прощание обнял Лань Цижэня.       Потому что Цижэнь не был готов лишить племянника чего-то ещё, что ему дорого и чего ещё не успел лишить бешеный ритм жизни наследника поста Главы. И пусть он от дурной женщины, оба этих маленьких мальчика дороже Цижэню любого на свете человека.