После дождичка в четверг

Арсений разминал затёкшую шею после долгой — и вполне успешной — пытки дипломной работой. Дедлайн по первой главе был на носу, а Попов, который долго думал, что сядет за работу заранее, поступил как любой порядочный студент: потратил время на бары и сериалы, поэтому пришлось совершать научный рывок в последние три дня — ровно столько ему понадобилось, чтобы найти книги из списка литературы, который ещё в феврале всучил ему научный руководитель, и переделать скопированные фрагменты текста так, чтобы антиплагиат ничего не заподозрил. Он был вымотан и совершенно без сил. Заваривал себе сладкий чёрный чай, потому что кофе в какой-то момент просто пропал из кухни. Антон — его друг, с которым они вместе снимали квартиру, — был категорически против того, чтобы Арсений травил себя кофе. Нет, Антон был совсем не фанатом здорового образа жизни. Как раз наоборот. Но насчёт кофе у него был какой-то особенный пунктик. Поэтому, увидев, как во время сессии его сосед завтракает, обедает и ужинает исключительно кофе, стал заменять его на сладкий чёрный чай или апельсиновый сок. Арсений фыркал лишь для вида — нельзя ведь терять лицо, особенно перед Шастуном; перед ним четверокурсник всегда хотел выглядеть крутым и независимым, но получалось, по словам младшего, едва ли на троечку. Так Арс и пристрастился к более «полезным» напиткам. Парень нежно улыбнулся, почувствовав тёплый клубящийся дым от чая на своих губах. Всё это напоминало об Антоне, который сбежал из дома ещё где-то в десять утра, нацепив из тёплой одежды только свитшот. А уже вечерело. И наверняка холодало. Попов подошёл к окну, посмотрел во двор. Какая-то одинокая машина проехала в сторону выезда, а потом среди металлических перекладин детской площадки он заприметил знакомую русую макушку с кучерявой чёлкой. И всё было бы хорошо, если бы не одно маленькое «но». Точнее, совсем не маленькое — сантиметров сто семьдесят в идущем рядом с Шастом парне было точно. Они смеялись. Незнакомец активно жестикулировал и постоянно тянулся ближе к Антону: то руку на его плечо положит, то словно невзначай плечом заденет собеседника. А Шастун, судя по всему, и не был особо против. Во всяком случае никакого сопротивления он точно не оказывал. Ложка слишком громко звякнула о края чашки, разрушая тишину (в панельном доме она вообще когда-нибудь была?) квартиры. Арсений напрягся всем телом, неотрывно следя за… Собственно, что это было? Рядовая прогулка? Дружеская встреча? С в и д а н и е? Что-то внутри парня словно начало наполняться горячим свинцом, обжигая всё: от горла, где ходуном ходил кадык, до кончиков пальцев ног, которые начало неприятно колоть, будто Попов долго пробыл на морозе. Погода за окном внезапно стала ухудшаться. Весь день была сильная облачность, солнце проскальзывало лишь вскользь, но теперь небо словно за секунду заволокло тёмными, громоздкими тучами. Небо вдруг стало как будто намного ниже, почти у самых крыш многоэтажек. Без промедлений начался дождь. Арсений слышал, как барабанит дождь по подоконнику; видел, как капли стекают по окну. Но всё это было неважно — где-то там, на улице, Антон растерянно крутился по сторонам, словно прикидывая, куда можно спрятаться. И да, он мог бы побежать домой, но ведь он был не один. А водить кого-то в их с Арсением квартиру он не намеревался: для парня всё это было слишком личным, только для них двоих. И пока Шастун туда-сюда бегал глазами по площадке, его товарищ по несчастью, схватив за руку, потащил под козырёк какого-то подъезда дома напротив. Внезапно поднялся сильный ветер. Арсений чувствовал, как гулко бьётся его сердце; он уже его не слышал, потому что оно было как будто повсюду. А незнакомец тем временем, махнув рукой, попросил Антона наклониться немного, и принялся смахивать капли дождя с волос парня. Всё это выглядело так неправильно. Он не должен этого делать. Он вообще не должен трогать Шастуна. И ходить с ним. И смеяться. Просто не должен быть. Только не с Антоном. Антон ещё несколько минут зябко переминается с ноги на ногу под козырьком, пока за тем парнем не приезжает такси. Парень облегчённо выдыхает — или так кажется только Арсению, который теперь уже немного расслабляется и наконец-то делает глоток чая. Завязавший где-то в желудке тугой узел наконец-то становится мягче, но обида и ревность никуда не исчезают. Попов смотрит, как Антон промокает, пытаясь добраться до подъезда, и тут же отставляет кружку, расплёскивая по подоконнику чай, отправляясь в ванную за сухим полотенцем. — Ну и погодка, — с порога заявляет Шастун. Он мокрый с ног до головы, весь трясётся и еле как справляется с замком своими покрасневшими и дрожащими от холода пальцами. Только теперь, когда младший дома, Арсений вдруг понимает, что именно сделал. — А ведь прогноз такого не обещал. Блядские метеорологи. Впрочем, Антон звучит совсем беззлобно. Наверное потому, что едва может шевелить слегка посиневшими губами и в целом выглядит как бездомный кот. Кое-как он стягивает с себя кеды, напряжённо выдыхая. Арс накидывает на его голову полотенце, тут же растирая мокрые волосы. — Пойдём, тебе стоит принять тёплый душ. Арсений искренне надеется, что Антон не заболеет. Антон же, вспоминая, что ещё не ответил проект, наоборот надеется, что сляжет с температурой дней так на десять, чтобы преподаватель сжалилась над ним и разрешила просто отправить ей его по почте. И не то чтобы Шастун боялся публичных выступлений… Он просто не видел в них смысла. Одногруппники не слушают, преподаватель — совсем немного. Никому не интересно, иногда (читать: «чаще всего») даже самому выступающему. Но старший очень сильно не хотел, чтобы сосед заболел, а потому укутал его в плед и отпаивал весь вечер тёплым чаем. Антон беззлобно фырчал в ободок керамической кружки. Почему-то все его свидания всегда оканчивались чем-то подобным. Наверное, с тех самых пор, как он пришёл в универ, ещё ни разу не удалось ему провести время с кем-нибудь как следует. — Кажется, кто-то меня очень не любит, — зачем-то вслух проговорил Шастун, хотя и знал, что Арсений продолжает трудиться над дипломом. Но тот так сильно приспособился к болтливому соседу, что уже даже и не мог представить, как это: делать что-то и не слышать бубнёж младшего. Они жили вместе уже второй год. Когда Антон поступил на первый курс, то их заселили в одну комнату в общаге. Но их третий сосед, которого они поклялись никогда не вспоминать, был такой надоедливый и душный, что парни, быстро найдя общий язык, приняли единогласное решение: надо валить. И как можно скорее. И вот уже скоро Арсений будет выпускаться, а они так прикипели друг к другу, что, кажется, и не собираются разбегаться. — Что ты имеешь в виду? — Арсений посмотрел на Шастуна поверх ноутбука. Ему на секунду стало не по себе: а если бы Антон узнал правду, он бы сильно разозлился? Или, может, расстроился?.. — Ну, — замялся парень, отставил чашку на пол и вытянулся на диване, задевая ногой стоящую позади полку, откуда попадали подсвечники и свечи — всё это было маленьким пристрастием Арсения, но Шастун удивлялся лишь первые две минуты. — Погода всегда такая отвратительная, когда я на свидания хожу… Будто кто-то пытается мне намекнуть, что не надо гулять с теми, кто не нравится. Попов теперь уже не мог спокойно работать. Он, последовав примеру Антона с кружкой, отставил на пол ноутбук, а сам локтями упёрся в колени. И зачем парень только завёл весь этот разговор? От этого как-то неуютно, словно в их квартиру проникает кто-то третий, кого здесь никогда не было и не должно быть. Арсений закивал, словно сам начал осознавать, что младший прав. Антон ходил на свидания с завидной частотой, но каждый раз с разными людьми. Дальше одной встречи ни с кем у него не заходило, а Арс, хоть и удивлялся этому (хотя по большей части он лишь злорадно радовался, что никто не может всерьёз покорить сердце его соседа), но особо не лез с расспросами. Парень никогда не горел желанием говорить, когда речь заходила об отношениях. — Если они тебе не нравятся, почему ты вообще с ними ходишь на свидания? — Арсений наклонился вперёд, к Антону. Усмехнулся, хотя внутри посаженной в клетку птицей бился страх, что парень уйдёт от ответа. Снова. И по Антону было видно, что он некоторое время сомневался, стоит ли говорить. Бегал глазами по стене, ёрзал на диване, который от неуютного вопроса стал внезапно неудобным. Плед скатился с его спины на пол под недовольный цокот Попова. И младший сдался. — Я боюсь обидеть их своим отказом, — тихо, будто опасаясь быть услышанным кем-то, выдохнул Шастун. И теперь он понимал, что придётся выкладывать всё до конца, потому что в голубых глазах напротив повис немой вопрос. — Моя первая любовь… Ты правда хочешь это услышать? — сосед облизал пересохшие губы и быстро кивнул. — Тебе не понравится, — тут же предупредил Антон, но из них двоих напряжённым выглядел только он сам. Арсений, перебравшись на пол у дивана, слегка сжал плечо парня, пытаясь так поддержать его. Тот слегка улыбнулся, и тогда старший мягкими поглаживающими движениями начал скользить по руке, доходя до ладони, на которую положил голову Шастун. Кое-как пробравшись под неё (Антону пришлось приподняться слегка), парень сжал руку младшего. И он, словно кот, щекой начал ластиться к ладони Попова. Антон рассказывал. Про то, как для самого себя внезапно осознал, что он не совсем такой, каким его хотели видеть. В школьные годы — а было ему тогда шестнадцать — мальчишка даже с непривычки называл это «болезнью». Наверное, в глазах родных и друзей он навсегда таким и остался — просто больным ублюдком. Тогда он сам от себя испытывал жуткий стресс и какую-то неприязнь. Парень не стал упоминать о том, как внезапно найденное в джинсах лезвие, купленное для совершенно невинных целей, было использовано не по назначению; он не говорил, что те следы, которые за два года совместной жизни Арсений успел разглядеть на его груди совсем не от аварии. В этой истории и так мало радостного было. — Я влюбился, — с болезненным страхом в голосе шептал Антон. Он лежал с закрытыми глазами, потому что боялся смотреть в глаза старшего. Знал, что, вероятнее всего, заткнётся и никогда в жизни не сможет рассказать до конца, боясь реакции. Шастун даже не мог сказать наверняка чего опасается больше: сожаления или безразличия. Парень долго подбирал слова, чтобы сказать о том, что самый близкий на тот момент человек не только не понял и не принял его, но и устроил публичную «казнь», самолично сломав ему несколько рёбер в пылу избиения. — Но растоптали не только мои чувства, но и меня самого, — надеясь, что Попов и так поймёт его, выдал Антон. Они оба не обращали внимания на то, что за окном погода снова разбушевалась: ветер завывал и пробирался в щели не очень новых окон, заставляя Шастуна ёжиться, а дождь, кажется, пытался утопить ночной город, растоптать тяжёлыми, холодными каплями. Арсению стоило лишь догадываться, каких усилий младшему стоило если не забыть, то хотя бы начать двигаться вперёд, оставляя весь тот ужас позади. Антон выдал что-то похожее на то, с чего их разговор вообще начинался, а потом замолчал, будто ждал реакции. Но Попов едва дышал: внутри словно взорвалась бомба, выпуская наружу боль, ненависть, сожаления и обиду. Все эти противоречивые чувства разрывали его на куски. И в его голове повис лишь один вопрос, который парень никогда не сможет спросить: «Сможет ли Антон когда-нибудь отпустить и быть счастливым?» — Арс, не молчи, — почти жалобно проскулил парень с дивана. — Мне жаль, — на выдохе произнёс единственное, что вообще смог сгенерировать Попов. — Мне жаль, что тебе пришлось пережить всё это. Он хотел добавить что-то о том, что это не навсегда и однажды, встретив нужного человека, он сможет жить по-другому, сможет уйти так далеко от того прошлого, что даже его едва заметного, размытого силуэта не будет видно. Но — чёрт возьми — Антон жил с этим уже четыре года. И, кажется, он всё ещё по уши во всём этом. Все слова провалились внутри в какую-то бездну, так и не найдя способа быть выраженными. Даже это «мне жаль» — простая формальность. Арсений просто не может подобрать фразы, которые бы описывали его эмоции. Такие слова вообще существуют? — Но хуже всего, — словно и не слыша этого банального, но очень нужного — всё, что говорит и делает Арсений нужно Антону — ответа, продолжал бормотать парень. — Что я даже не могу приблизиться к человеку, в которого влюблён. Попов встрепенулся от подобного заявления и как-то машинально вытащил свою руку из-под головы Антона. Младший наконец-то принял сидячее положение, уставившись на Арсения растерянным взглядом. Ветер поменял направление и ливень с силой ударился в окно. Шастун вздрогнул: и от звука, и от осознания того, что на эмоциях ляпнул лишнего. — Тебе кто-то нравится? — Арсений и сам не понял, зачем вообще спросил. Как и своей реакции на слова парня. Ну конечно, это совершенно нормально, что второкурсник мог запросто запасть на любого другого студента, молодого преподавателя (которых на потоке Шастуна было аж целых трое) или любого другого человека. И всё же слепая ревность острыми клыками вгрызлась ему прямо в грудь, намереваясь стать с ним одним целым. Антон опустил взгляд и покраснел. Он даже не кивнул, но всё было так очевидно. И Арсений, сделав вдох, забыл, как нужно выдохнуть, тут же вылетая из гостиной, запирая с громким стуком дверь в свою спальню. Горел экран ноутбука и ночник, за окном бушевала непогода и кто-то из соседей, недовольный внезапно поднявшимся шумом, с силой и, скорее всего, не рукой стукнул несколько раз по стене. Шастун, оставшись один на один со своими чувствами, сумел лишь жалобно заскулить, прикусив губу.

***

Антон не заболел: ни на следующий день, ни через один. Всю неделю он исправно посещал универ (хотя по большей части ждал большого перерыва, чтобы посидеть в шумной столовой и не слышать, как за окном раскатисто гремел гром), кутаясь в безразмерные худи. Арсений был не в духе, постоянно в своих мыслях и почти не разговаривал с ним, хотя по-прежнему выполнял свою часть работы по дому и совершенно точно не пытался избегать Шастуна. Младший взволнованно смотрел на то, как Попов снова поглощает кофе, не реагируя на любезно оставленные для него завтраки, обеды и ужины, но не задавал лишних вопросов. Антон почему-то был — а точнее, очень хотел быть — уверен, что всё дело в дипломе, который писал Попов. Наверное, у него что-то не получалось — парень всегда слишком остро реагировал на малейшие неудачи. Поэтому Шастун не беспокоил его, надеясь, что всё пойдёт гладко; только приносил ему в комнату иногда орехи или порезанные фрукты, сладкий чай или сок. А ещё всю неделю погода была просто отвратительная. Из-за шума дождя и внезапно свалившегося на голову реферата парень не мог уснуть и допоздна засиживался за компьютером. Утром он, почему-то не разбуженный Арсением, опаздывал и летел на учёбу забывая про всё на свете, в том числе и про зонт, обходясь лишь капюшоном. Марафон из тысячи заданий и контрольных работ подошёл к концу в пятницу, и Антон, проверив баланс на карте, решил заскочить в магазин. Потирая озябшие плечи, парень неуверенно мялся у отдела с вином. Да, они с Поповым обычно пили пиво или что-нибудь покрепче, но второкурсник знал о пристрастии соседа по комнате к розовому вину. Что же, ситуация, как со свечами — ничего необычного, у всех свои тараканы. Антон, например, без ума от бомбочек для ванной. Порог квартиры он переступил насквозь мокрый и уставший. В горле неприятно першило и из носа жутко текло, но Шастун тут же решил, что всё пройдёт, когда он согреется. Переодевшись в сухое, Антон начал готовиться к приходу Арсения. Не то чтобы он хорошо знал расписание соседа — всего лишь наизусть, — но его приличная задержка — полтора часа — слегка волновала парня. С ним ведь всё хорошо? Младший написал несколько сообщений, но так и не получил ответ. В режиме ожидания, с бутылкой вина, двумя бокалами и закусками, сидя на полу только при свете ночника, Антон так и уснул. Его мучили десятки вопросов, связанные с поведением Арсения, но его не было рядом, чтобы спросить, чтобы узнать, что он не противен ему теперь. И эта мысль, словно медленно действующий яд, расползалась по ослабленному телу парня. Он беспокойно сопел на полу, свернувшись калачиком, и дрожал всем телом, покрываясь холодным потом. Таким его и застал где-то в восемь вечера Попов. В квартире было темно, только в гостиной тускло горел свет, и первым делом старший подумал, что Антон снова перед уходом не выключил ночник. Арсений беззлобно усмехнулся и, оставив обувь в прихожей, прошаркал в тапочках к нужной комнате, где его чуть приподнятый настрой тут же испарился. И даже нервозность, ревность и какая-то глупая обида (глупо же обижаться на человека за то, что у него есть ещё жизнь помимо тебя?) на младшего тоже пропали. Ловко переступая бокалы, парень сел на колени рядом с бледным Шастуном, лихорадочно прикасаясь то к его рукам, то к щекам, то ко лбу. Горячий. Арсений даже не помнит, как выдыхал. Воздух в лёгких просто резко оттуда исчез. Это ведь его вина, да? Он всю неделю ходил, задыхаясь собственными чувствами, что на город обрушился какой-то апокалипсис. А он ещё и игнорировал Антона, так что даже не смог заметить, когда ему стало нехорошо. Младший никогда не заботился особенно о своём самочувствии. Жил себе с девизом «само пройдёт», поэтому за тем, чтобы аптечка была готова на все случаи жизни, следил именно Попов. Он же и зажимал парня в разных углах то с градусником, то с пастилками от кашля, когда замечал, что с ним что-то не так. Арсений подсунул одну руку под плечи соседа, притягивая его к себе так, чтобы он боком прижимался к его телу и лежал на его плече. Было очень жалко его, но разбудить надо было. И старший, убирая со лба мокрую от пота чёлку, слабо потряс парня за плечи. Но тот лишь слабо промычал, теснее прижимаясь к единственному источнику тепла рядом. — Шаст, — шёпотом позвал его Попов, снова пытаясь разбудить. — Шаст, Шаст, проснись. Надо тебя в кровать уложить и померить температуру. Но парень явно плохо соображал. Он слабо мотал головой, облизывал пересохшие губы и не намеревался слушаться старшего. Тогда Арсений попытался поднять его с пола, чтобы отнести (скорее, дотащить) в спальню, но Антон начал брыкаться. — Нет, не пойду я никуда, — недовольно сопел младший, тут же содрогаясь в приступе кашля. И потом ещё несколько секунд лежал с открытым ртом, пытаясь снова начать нормально дышать, но из горла то и дело вырывались то слабые приступы кашля, то какие-то нехорошие хрипы. — Я буду ждать Арса… Только его… — Шаст, я тут, — Арсений прикоснулся кончиком носа к его макушке, чтобы в очередной раз показать, что рядом. Шастун только что-то сдавленно промычал и потянулся головой на звук, едва разлепляя глаза. И как-то мягко улыбнулся, словно это не он страдал от высокой температуры. От этого старший почувствовал и тепло на душе, и сильное чувство вины. — Пойдём, тебе надо в кровать. Пойдём же, хорошо? Теперь Антон выдавал какое-то подобие реакции и действий. Он положил руки на плечи Арсения, явно намереваясь сжать их своими длинными пальцами, но пока он соображал, ладони опустились немного ниже, на уровень груди. Парень ухватился пальцами за рубашку старшего. И на этом остановился. — Ты же не бросишь меня? — спросил Шастун, когда Арсений подумал, что более жалобно парень просто не может выглядеть и звучать. Но он совсем забыл, что младший умел удивлять. — Бредишь ты или что? — больше сам с собой разговаривал Попов, чем с заболевшим второкурсником, поудобнее ухватывая его подмышками, чтобы наконец-то подняться с пола. От долгого сидения в одной позе ноги затекли и теперь неприятно гудели, а ещё Антон висел на нём всем своим весом. «Господи, дай мне сил», — мысленно попросил парень и потащился по тёмной квартире в сторону комнаты Шастуна, пытаясь не собрать все углы и дверные косяки повисшим телом соседа. С горем пополам удалось уложить Антона в кровать и накрыть одеялом. Но этим сегодняшняя бессонная ночь парня только начиналась, поэтому он, убирая с глаз чёлку, собирался пойти в свою комнату за аптечкой, но пальцы Шастуна ухватились за штанину. И хотя Арсений с лёгкостью мог отцепить их, он очень не хотел игнорировать заболевшего соседа. Обернулся, но светловолосый продолжал лежать с закрытыми глазами, болезненно морщиться от неприятных чувств: озноба, температуры, ломоты во всём теле и боли в горле. — Не уходи, Арс, — казалось, что Шастун как-то просто почувствовал, что его хотят оставить одного. — Всего минутка, Шаст, — Арсений мягко улыбается и слегка сжимает руку, которой его пытались остановить. Ему и самому не очень-то и хочется, но без градусника и лекарств он никак не сможет помочь. — Я возьму аптечку и вернусь. Попов ушёл, возвращаясь уже с какой-то коробочкой. Антон, словно пытаясь убежать от неприятных ощущений, скрутился клубком на кровати, тихонько хныкая, как маленький ребёнок. Старший только успевает подумать, что дела совсем плохи, и достаёт градусник, когда «пациент» начинает бормотать что-то. Арсений сам шумит и мешает себе услышать, поэтому успевает различить лишь какие-то слова про игнорирование и неприязнь. Что вообще в голове у этого парня? У Антона в комнате нет ночника, зато с нового года (ладно, просто после переезда Шастуну так захотелось) висят гирлянды, которые старший включает и настраивает так, чтобы они медленно включались и выключались, не рябили перед глазами. Арсений, нашёптывая что-то ласковое, помогает парню сесть и, оперев его на себя, засовывает подмышку градусник, самостоятельно придерживая его руку. А потом младшему дали какую-то таблетку и заставили запить её теплой водой, от чего он сморщил нос — старший знал, что тот не любит такое. «Ну а кто виноват, Антоша, что ты бегал без зонтика?» — поглаживая по голове парня, думал Попов. Антона чуть позже немного отпустило. Во всяком случае он перестал болезненно хрипеть и словно пытаться вывернуться наизнанку, стараясь сбежать от ощущения одежды на коже и боли в мышцах. В какой-то момент он начал более-менее спокойно дышать через приоткрытый рот, потому что нос был забит, и изредка кашлять. Арсений, оставив дверь в комнате парня приоткрытой, тихо вышел. Только в гостиной горел неяркий свет, на который он и пошёл, словно мотылёк полетел на огонь. И только теперь, когда Антон не умирал от простуды, четверокурсник сумел рассмотреть, что происходило. На полу стояло два бокала и неоткрытая бутылка вина, того самого, которое очень нравится Попову и которое он покупает себе, когда чем-то очень расстроен. Ещё стоят какие-то лёгкие закуски, отдельно — нарезанный не очень ровными кусочками сыр. Старший берёт один из них, отправляя целиком в рот. Солоновато. Парень вообще фанат более постных, скорее даже творожных сыров, но от одной мысли, что Шастун хотел его порадовать внутри сердце делает кульбит. Облизывая губы, словно боясь упустить хоть немного вкуса, Арсений жадно съедает ещё два или три ломтика. И только потом начинает убирать всё это. Да уж, спокойный ужин с вином и приятным разговором будет ещё нескоро. Попов думает о том, что надо будет вызвать завтра скорую, если температура снова будет такой высокой, пока его самого обдаёт прохладой холодильника. Внутри фрукты, какая-то готовая еда, на которую парень даже не смотрит — всё равно аппетита нет, несколько йогуртов и пара маленьких упаковок с трубочками апельсинового сока. На дверце холодильника на магнитах держится несколько небольших листочков.

«Ты вчера не ел ничего, кроме кофе, поэтому я сварил кашу, позавтракай»

Кашу Арсений, кстати, не съел, как и записку до этого момента не читал.

«Прости, наверное, были комочки, раз ты не поел. В следующий раз приготовлю лучше. Ужин на плите, буду поздно»

В тот вечер Антон ходил на день рождения к какому-то другу, о чём предупреждал его заранее. Совесть снова напоминает о себе, словно насильно окунает в ведро с ледяной водой — наверняка той ночью Шастун снова промок под дождём.

«Я знаю, что ты слишком занят дипломом, но, пожалуйста, переставай держаться на одном кофе. Сок в холодильнике, чай свежий я заварил. А ещё я сделал овощное рагу»

В их окружении никто не был посвящён в детали совместного быта двух парней. Как-то так вышло, что, не сговариваясь, они решили, что это слишком их. Арсения всегда смешило, как какие-то люди, когда они были на очередной тусовке, почему-то считали, что младший просто раздолбай и без Попова вряд ли бы выжил. Хотя на самом деле, если бы не Антон, которому нравилось готовить, то питались бы они макаронами и сосисками.

«Прости»

Антон не был ни в чём виноват. Он поделился тем, что его очень сильно волновало много лет, а Арсений вместо того, чтобы поддержать, взъелся на парня за то, что ему кто-то нравится. И оставил между ними эту двусмысленную тишину, игнорируя его всю неделю. Конечно, Попов хотел бы не признавать этого, но он просто бесился всю неделю, не обращая внимания на всю заботу, которой его продолжал окружать Шастун. За что вообще Антон просил прощения? Попов приложился головой к дверце холодильника. Холод его немного успокоил. Да, он бесконечно долго может стоять тут и винить себя в том, что так себе он человек, так себе он влюблён, если позволил остаться Антону один на один со своими бесами и довёл его до такого состояния бесконечными психами, которые приводили к дождям. Арсению даже думать не хотелось, как Шастун пугался и погромче включал музыку, когда по ночам начиналась гроза — он ведь её так боится. Утопить себя в чувстве вины, обозвать «недостойным» и решить за младшего, что ему не стоит с ним общаться, — всё это просто. Но теперь надо было нести ответственность. «За тех, кого приручили», — добавил внутренний голос, заставляя ноги активно двигаться в сторону спальни. К четырём утра Антон разбудил сам себя громким кашлем. Арсений протянул ему воды, а только потом заметил, что парень весь потный. Надо было сменить ему одежду. Попов притащил из шкафа чистую майку и штаны, а из своей комнаты — чистую подушку, чтобы младший не спал на потной наволочке. А потом сделал второй заход, возвращаясь с какой-то глубокой кастрюлей (потому что не нашёл более подходящей глубокой ёмкости) и мягким полотенцем. Шастун не сопротивлялся, но и как-либо участвовать в этом не собирался. Он, когда с него стянули футболку, положил голову на плечо старшего, обжигая его шею горячим дыханием. Арсений, окуная полотенце в тёплую воду (всё, как мама учила), проводил им по коже парня: от загривка ниже по шее, вдоль выпирающего позвоночника до резинки спортивных штанов, которые тот носил дома. Легко было справиться со спиной, плечами и руками, но как обтереть грудь и живот парня, который буквально висел на нём — Попов не знал. Конечно, можно было уложить его спиной на кровать, но стоит ли говорить о том, что младший был так близко, как всегда хотелось парню, и поэтому он просто оттягивал момент? Антон что-то мычал, когда полотенце чуть выскальзывало и по телу проходились теперь уже кончики пальцев старшего. Арсений, придерживая парня одной рукой, второй пробрался между их телами, начиная водить полотенцем от шеи вниз к выпирающим ключицам, а дальше — по груди, на которой, как он точно знал, есть несколько белых ощутимых, длинных и тонких полосок от давних шрамов. Только после их недавнего разговора ему всё меньше верилось, что об их происхождении он знал правду. Снова стало жутко обидно за Шастуна, чьи чувства так жестоко растоптали. И мерзкое подсознание, напоминающее о том, что он сделал недавно ничуть не лучше, тут же начало свою песню по новому кругу. От одного до двенадцати — сосчитал все рёбра, переходя на живот. Надо было заканчивать. И Арсений был готов отстранить от себя младшего, надеть на него футболку и уложить обратно спать, но тот как-то дёрнулся, словно боялся соскользнуть с плеча соседа, и в этот же момент решил облизать пересохшие губы. Язык Антона мазанул по оголённому участку кожи, который тут же опалило чужое дыхание. Попов забыл, как дышать, мозг уже не работал. Только что-то внутри заколотилось с бешеной скоростью, а потом парень словил себя на мысли, что слюны во рту стало как-то слишком много. Сосчитав до трёх, Арсений отстранил от себя Шастуна, надел на него футболку и уложил в кровать, укрывая одеялом, а сам прошмыгнул в ванную. Надо было умыться холодной водой и выкинуть из головы ненужные сейчас мысли. «Нет, Арсений, ты не извращенец, чтобы возбуждаться от случайных касаний заболевшего парня, влюблённого в кого-то ещё. Имей совесть», — сам себя убеждал Попов. Кажется, работало. Во всяком случае он кое-как взял себя в руки и, убедившись, что Антон спит, а температура снова не подскочила, ушёл на кухню, чтобы хотя бы попытаться приготовить что-то для парня.

***

За несколько дней Арсений вполне себе справился с ролью и врача, и сиделки. Антону становилось лучше, он даже без особых сопротивлений принимал из рук старшего все предложенные лекарства, хвалил приготовленную для него еду, лишь однажды фыркнув на какой-то бульон. — Пересолено. Влюбился, что ли? — Ага. Между ними висела неловкая тишина время от времени. Всё же они целую неделю не общались, и у каждого было так много событий, но, казалось, будто все они не имеют значения до тех пор, пока они не разберутся, что случилось. Оба чувствовали себя виноватыми, хотели извиниться… Начать разговор было сложнее всего. Антон, в два глотка опустошив чашку с чаем наполовину, долго пялился в стенку, пока Арсений, устроившись в кресле рядом с его кроватью, что-то печатал в ноутбуке. Попов не ходил в универ все те дни, что болел младший, поэтому он, видимо, дописывал и отправлял какие-то отработки преподам, не желая создавать за пару месяцев до выпуска себе проблемы. Шастун уже не нуждался в постоянном присмотре, более того — он и сам бы уже пошёл что-нибудь делать, но старший словно сошёл с ума со своей опекой. Хотя, чего уже греха таить, Антону нравилось, что парень тут и заботится о нём. — Если тебе теперь некомфортно со мной жить, то я могу… ну, вернуться в общагу, — вдруг ни с того, ни с сего начал Шастун, который в своей голове составил миллион вариантов, как можно начать этот разговор, но так и не найдя ничего нормального, ляпнул первое, что пришло в голову. И, надо сказать, что своими словами привлёк внимание соседа, заставляя его отставить ноутбук в сторону. Он поднялся со своего места, пересаживаясь на кровать парня. Антон не боится Попова, но явно недоумевает. Затягивающаяся тишина словно убеждает в том, что он прав. Но старший, поднимая ладонью чёлку парня и притронувшись губами ко лбу Шастуна, несколько секунд так и сидит, пока, наконец, не отстраняется. — Температуры вроде нет… Что за херню ты несёшь, Шаст? Между ними — немного недосказанности и недопониманий, неозвученные чувства и совершенно никакого расстояния, потому что Шастун так и не пододвинулся на кровати в сторону, хотя стоило бы дать Арсению возможность сеть нормально, но их колени и плечи соприкасались, так что младший даже думать забыл о том, чтобы что-то менять. — После того разговора ты так резко сорвался к себе… Сперва я думал, что ты слишком занят дипломом, но потом понял, что ты всё же избегаешь меня, — Антон отвёл взгляд, очень сильно жалея, что он не может сейчас снова их просто закрыть и не видеть ничего вокруг. Он так переживает, что его страх и волнение быстро раскроются, что в голубых глазах напротив не будет того, что он хотел бы увидеть. — Я пытался понять, что не так, ведь ты совсем не гомофоб, — эта фраза вызвала у обоих улыбку, потому что давно знали об ориентации друг друга. — Я много раз повторял в своей голове всё, что было в тот вечер… Наверное, ты понял… Шастун замолчал. Это был тот самый момент, когда ты напрямую должен признаться человеку, который тебе не безразличен в том, что ему определённо точно не понравится. То, что может некоторых людей заставить содрогнуться в ужасе или отвернуться от человека вообще. Арсений сглотнул слюну, которой стало слишком много. И уже мысленно готовил миллион оправданий, чтобы младший не чувствовал свою вину за то, что разбивает чьё-то сердце. — Да, я правда резался, но это давно в прошлом, — громом среди ясного неба прозвучало признание Антона в тишине комнаты. И в самом деле, за всю неделю, как бы тяжело ему не было от мыслей о том, что Арсений может оставить его, как многие другие, он и не думал возвращаться к этому. «Хотя если Арс всё же покажет на дверь, я вряд ли удержусь», — тут же на секунду подумал парень, но покачал головой, отгоняя эту мысль. — Но если ты считаешь, что я психопат и суицидник, и тебе не хочется иметь с таким, как я, ничего общего, то я пойму. Он понуро опустил голову. А Попову воздух в лёгкие не завезли — он только и мог, что безрезультатно открывать и закрывать рот, в попытке выдать какую-то реакцию. Сперва парень разозлился, но не на Антона, а на всех, кто в прошлом причинил ему так много боли, что другого способа выпустить боль у него просто не было — и тёплое весеннее солнце спряталось за тяжёлыми тучами. Потом он разочаровался в себе, снова утопая в том ведре холодной воды, что и в ту ночь, когда прислонялся лбом к дверце холодильника, — и на улице внезапно поднялся порывистый и колкий ветер, поднимая всю пыль и песок. Дальше — тихий всхлип в тишине комнаты, Антон, который закрывает лицо руками, и Арсения накрывает тревога, смятение, волнение. Ветер, кажется, немного стихает, начинает моросить дождик, но всё внезапно заканчивается, когда старший выдыхает и притягивает к себе Шастуна. Он не вырывается, наоборот — льнёт ближе, пытается хотя бы в движениях тела, в пульсе Арсения найти ответ на свой вопрос. Его собственное сердце бьётся так быстро, что он не может ощущать чужое. У него немного дрожат руки, которые он сомкнул на спине старшего. А последний, запустив руку в волосы Антона, мягко гладит его подушечками пальцев по голове, прижимает к себе второй рукой. Младший немного успокаивается, Арсений — следом за ним. А потом и погода снова приходит в норму: ветер окончательно стихает, а тучи расползаются. Только облака закрывают солнце. — Я никогда о тебе так не думал, — Попов говорит куда-то в самую макушку Антона, потому что он так вцепился пальцами в футболку, что его так просто не оттащить. — То, что с тобой сделали те люди в школе — вот, с чем я бы не хотел иметь дел, — Арсений тычется, пытаясь хоть куда-нибудь достать губами, попадая где-то недалеко от виска. Кажется, Шастун потихоньку успокаивается, но парень знает, что должен сказать сейчас или похоронить свои чувства несказанными навсегда. — Я волнуюсь, — он всё-таки кое-как отстраняет от себя младшего, чтобы взять его лицо в свои ладони, тут же оставляя поцелуй на скуле. — И очень переживаю за тебя, — губами он прикасается к векам, которые Антон прикрывает. У него немного влажные глаза. И Попов проводит большими пальцами под ними, чтобы утереть дорожки слёз. — Но ты не стал бы мне противен от этого, я бы хотел тебе помочь избавиться от этих мерзких воспоминаний, — старший касается щеки, а потом по ней же ведёт носом, не решаясь поднять глаз на парня. — Потому что я влюблён в тебя, — шепчет Арсений, тут же оставляя поцелуй в уголке чужих губ. Антон разве что не растекается лужицей от нежности, которую проявляет Арсений. У него сбивается дыхание, ему нужно время, чтобы выдавить из себя что-то кроме тихого вздоха и удивлённой, но довольной улыбки. Но он боится, что Попов не поймёт и отстранится — и физически, и эмоционально. Шастун кладёт свои ладони на запястья парня, сковывая движения, чувствуя кончиками пальцев пульс старшего. И тут его словно током прошибает. «Тебе кто-то нравится?» — вопрос, заданный Арсением тем вечером, светится в голове Антона неоновой табличкой. Неужели… Арсений отстранился, потому что его ранили его слова? — Дурачина, — шепчет наконец-то в ответ младший, утыкаясь носом в небритую щёку. Колется, но так приятно. Арсений весь приятный. — Я же о тебе, а ты убежал. В комнату проникает несмелый луч солнца, а Антон первым тянется к губам старшего. Тот улыбается и покрывается мурашками, чувствуя чужое дыхание. Внезапно пересыхает в горле. Но так плевать. И первый поцелуй — просто робкое прикосновение двух губ. Тепло. Ярко. До мурашек. Все тревожные мысли, терзавшие душу последние несколько дней, ушли. Теперь в голове у обоих — совершенная пустота, а в груди – множество чувств. Приятное покалывание кожи от лёгких прикосновений, чуть слышное дыхание, громкий стук сердца в ушах. Это не хотелось прерывать, лишь усилить, чувствовать ещё больше. И Арсений в этом был более решителен. Он не хотел спешить. Теперь у него будет достаточно времени на всё. Ему нравилась эта лёгкость, чувственность, неуверенность. Вести Антона было истинной пыткой для выдержки, но также доставляло и неимоверное удовольствие. Мягко проведя пальцами по руке Антона, старший ненавязчиво обхватывает его за затылок, перехватывая инициативу и чуть углубляя поцелуй. Он не давит, стараясь делать всё медленно и аккуратно, чтобы не испугать Антона, но тот похоже не сильно боится. Он достаточно быстро принимает правила игры, спокойно подчиняется, чуть неумело отвечая на ласки. У него явно меньше опыта, но это не сильно мешает. Наоборот Арсению нравится думать, что именно он научит это солнце всему. Продолжая поцелуй, Арсений проводит пальцами по основанию шеи парня, мягко лаская. У Антона от этого действия по всему телу проходят мурашки, будто маленькие молнии задевают каждый миллиметр кожи. Всё тело напрягается, ловя каждое движение, каждое касание старшего. А тот не останавливается, опускает руку ниже, ласково пробираясь под домашнюю футболку пальцами. Выше двигаться не спешит, лишь гладит кожу на спине и боках, стараясь не щекотать. Антон судорожно хватается пальцами за рубашку Арсения, стараясь держаться, не сходить с ума от количества мелких касаний к коже, от этого поцелуя, который и не собирался прекращаться. У него перехватывает дыхание, совсем не хватает воздуха. Он будто сейчас задохнётся в Арсении, его запахе. Кажется, что его гладят по оголённым нервам, вызывая дрожь по всему телу. Весь мир теперь был вот здесь, прямо в голубых глазах напротив. Небольшая передышка даёт шанс поднять на старшего рассеянный взгляд. Антон не успевает ничего сделать, как его футболку мягко тянут вверх. Он не сопротивляется, неловко поднимает руки. Ему кажется, что более неуклюже выглядеть уже нельзя, из-за чего взгляд сам опускается. Смущаться долго не удаётся. Голову легко поднимают вверх за подбородок, сразу накрывая губы новым поцелуем. Этот длится уже не так долго. Чужие губы быстро исчезают, касаясь уже щеки, шеи, плеча. Кожа будто нагревается под этими касаниями, Арсений выцеловывает каждый миллиметр кожи, иногда проходясь языком. От последнего Антон каждый раз шумно выдыхает, чуть слышно постанывая. Его тело уже находится в таком напряжении, что даже случайные касания вызывают дрожь. Перед глазами марево, мозг не улавливает ничего, кроме партнёра. Арсений не останавливается. Медленно спускаясь вниз, он проходится по впалым бокам парня, уделяя больше времени выделяющимся рёбрам. Антону явно нравится, он выгибается, падая на кровать, подставляясь под касания. И старший не упускает возможности этим воспользоваться. Он проходится языком по каждой вмятинке и каждому шраму, вырисовывает странные узоры поцелуями, только после этого спускаясь ниже. Он не спешит стягивать с Антона домашние штаны, наоборот, очень медленно, явно специально, проходится поцелуями по кромке резинки. Младшему явно не терпится, он уже не думает. Его пальцы зарываются в волосы Арсения, иногда неосознанно чуть толкая того вниз, тянут за пряди. Наконец эта пытка заканчивается, и его штаны мягко тянут вниз. Антон помогает, поднимает таз, а после ноги. У него нет чувства страха или неуверенности, только жуткое желание, которое нарастает с каждым действием партнёра. И Арсений чувствует это. Он понимает, что если сейчас что-нибудь спросит, то нарушит всю атмосферу или напугает. Поэтому лишь прислушивается к реакции младшего, стараясь уловить любое недовольство или страх. Он готов остановиться в любую минуту, если что-то такое произойдёт. Антон о таком не думает. Он тянется к старшему, подтягивая того к себе, а после непослушными пальцами старается стянуть с того рубашку. Она путается, пуговицы выскальзывают. Руки Антона дрожат, поэтому он быстро сдаётся, просяще смотря на Арсения. Он не может отказать, сам берётся за пуговицы, стягивая с себя рубашку, а после и штаны с нижним бельём. Младший тоже времени не теряет, раздеваясь полностью. Избавившись от одежды, Арсений валит Антона обратно на кровать, утягивая того в поцелуй. Не сказать, что ему не страшно. Он очень волнуется, что что-то сделает не так, навредит или напугает. Однако не показывает этого, старается отвлекать младшего. Заодно отвлекается сам. Чем больше страха, тем хуже будет ситуация. Антон лежит с приоткрытыми губами. Он то пытается вдохнуть, то шумно выдыхает от ласковых прикосновений пальцев старшего. Арсений ловит его вздох губами и не может сдержать доброй усмешки. Мальчишка такой податливый и отзывчивый. Его хочется нежить долго, дарить ему приятные ощущения. Руки Попова скользят от плеч к запястьям младшего, пока его губы оставляют дорожку поцелуев: у уголка губ, на подбородке, несколько вдоль шеи, на ключицах, на груди, животе, тазовых косточках… Арсений останавливается на уровне возбуждённого члена парня; светловолосый ощущает тёплое дыхание — по телу пробегают мурашки. Шастун забывает как дышать, в ожидании каких-либо действий. Старший кладёт бедро парня на своё плечо, а потом шарит по смятому покрывалу, пытаясь найти ладонь мальчишки. Он сплетает их пальцы в тот момент, когда на внутреннюю сторону бедра недалеко от колена опускается первый поцелуй. Второй — чуть ниже, а третий — совсем близко к паху. Антон хочет выдохнуть, но издаёт тихий непродолжительный стон. Прикосновения Арсения возбуждающие и приятные, но вместе с тем оставляют лёгкое ощущение щекотки. Антону непонятно и непривычно. Но очень хорошо. А ещё это немного смущает: парень закрывает локтем свободной руки лицо, пытаясь спрятаться. Арсений отпускает ногу парня, тянется снова вверх. Убирая руку, он целует его, одной рукой упираясь в кровать, а другой тянется к тумбочке около кровати. Он как-то забывает, что они сейчас в комнате Антона и смазки здесь быть не должно. Однако она там есть и старший больше не задумывается, кладёт её поближе и усиливает напор, делая поцелуй более страстным. Открывать смазку одной рукой довольно сложно, но Арсений справляется. Чуть отодвигает, он выдавливает достаточное количество смазки себе на пальцы, размазывая. Он боится, что смазки будет недостаточно, поэтому с пальцев катится пара капель на ладонь, размазываясь. Антон завороженно наблюдает за действиями старшего, взглядом отслеживает движение самой большой капли. Лёгкий страх будоражит нервы, медленно заменяет накатывающее удовольствие. Что-то такое отражается в глазах парня, поэтому Арсений наклоняется и целует. Это отвлекает обоих, страх уходит без следа. Арсений старается делать всё аккуратно, наиболее незаметно. Пока целует, пальцами свободной руки он гладит плечи, шею, бока, а вторая рука опускается к анусу. Аккуратными круговыми движениями старший мягко вводит первый палец, мягко раздвигая стенки. Младший под ним шипит и чуть морщится. Арсений даёт ему привыкнуть перед тем, как попытаться ввести второй палец. Это действие вызывает явно больше дискомфорта, однако он не отстраняется, только сильнее морщится и сам тянется за новым поцелуем. Арсений замирает, сам набирается смелости двигаться дальше. Теперь кажется, что это Антон его отвлекает, а он и не против. Поцелуй успокаивает обоих, так что Арсений продолжает свои действия. Он мягко растягивает младшего, опасаясь, что от него самого ему точно будет больно. Но он отгоняет эти мысли. Наконец он убирает пальцы, в последний раз касается губ партнёра. Перевернув Антона на живот, он подкладывает подушку ему под бёдра, а после целует в шею. Он покрывает спину и шею Антона поцелуями, вызывая у того стоны и хриплые вздохи. Он проходится языком по позвоночнику, целует каждый позвонок, рисует узоры языком на боках. Арсений останавливается, только когда младшего начинает бить заметная дрожь. Нанеся смазку, Арсений берёт Антона за бёдра, начиная мягко входить. Младший шумно выдыхает, прикусывая зубами угол подушки. Ему не то, чтобы больно, однако неприятных ощущений явно больше. Приходится терпеть, сжимать руками простынь, чтобы не скулить и не шипеть. Он знал, что так будет, но чувствовать это на себе совсем другое дело. Арсений не спешит. Он входит до конца, останавливается. Наклонившись, покрывает спину партнёра мелкими поцелуями. Лишь после этого он пробует двигаться. Пара лёгких движений, каждый раз под чуть разным углом, ровно до того момента, пока с губ Антона не срывается громкий стон. Запомнив положение, Арсений выходит чуть больше, начиная двигаться увереннее. Антон уже не боится, он сам подаётся назад, стонет в голос, сминая руками простынь. Арсений смелеет с каждым толчком, уже не сдерживается, притягивает младшего к себе за бёдра, приподнимая над кроватью. Иногда наклоняется, покрывая поцелуями спину, плечи, губы, когда Антон поворачивает голову. Он сам стонет, не сдерживаясь, делая резкие толчки, чуть запрокидывая голову. Первым кончает Антон, издавая протяжный стон и падая на кровать. Он тяжело дышит, его сперма выплёскивается на живот и подушку, пачкая кожу. Арсений следует за ним через несколько резких толчков, пачкает уже спину младшего. Он скатывается вбок, боясь придавить Антона своим телом, и притягивает того к себе. Зарываясь носом в его волосы. Дышать сложно, говорить ещё труднее. Оба глубоко дышат, лёжа с закрытыми глазами. — Тоша, ты как? — первым отходит Арсений, поднимается на локтях, пытаясь заглянуть в глаза парню. — Нам надо всё с тебя вытереть, пока это не засохло и мы кровать не заляпали. Антон слабо двигается, из чего Арсений понимает, что пытаться как-то его расшевелить бесполезно. Перегнувшись через младшего, старший вытаскивает из той же тумбочки влажные салфетки и принимается вытирать тело Шастуна. Закончив со спиной и перевернув того на спину, он заканчивает свои действия, относит подушку в стирку и салфетки в мусорку, только после этого укладываясь обратно на кровать. Он укрывает их обоих одеялом, притягивая младшего поближе. — Сладких снов, Тош, — в ответ ему доносится только равномерное сопение. И через пару минут весь инстаграм пестрит постами с неожиданно выглянувшей радугой. Погода, наконец-то, радует.