чувствительный

***

ваня любит, когда крепкие руки его шею сжимают до искрасна-синих синяков, доступ к кислороду временно перекрывая, когда губы кусают до кроваво-красных ран, слизывая жидкость алую с привкусом железа моментально, когда в штаны собственнически залезают и члена его касаются, отчего он стонет, как последняя шлюха, и изгибается, голову назад запрокидывая. ваня в тёмные кудри зарывается и оттягивает их до боли, на пальцы длинные наматывая, за что пешков ругается сильно, но все равно в стену вжимает, входя все глубже и глубже. бессмертных кричит буквально, руки в кулаки сжимая, а сережа лишь усмехается. кончает он быстро и с позором в глаза шоколадные пристально смотрит, жадно воздух хватая. — так ты нравишься мне больше, чем когда желчью плюёшься, – пешков руки свои салфеткой вытирает и выкидывает сразу же в стоящую рядом мусорку. иван дышит громко слишком, в мыслях только что произошедшее прокручивая, и понимает, какую ошибку он совершил. понимает, что его выебал только что тот самый, которого он ненавидит всем сердцем и всей душой, которого он хочет с крыши скинуть, от имени которого его тошнит и блевать тянет. и от ухмылки этой блядской провалиться под землю хочется, лицо свое стыдливо прикрывая. — футболку хоть надень. от сережи веет хладнокровием и идиотизмом за километр, шутками пошлыми до жути, иногда ване непонятными, дешёвым одеколоном и чапманом с вишней, а еще на лбу у него написано, что он обожает трахать смазливых мальчиков, грубящих ему на каждой перемене, и именно поэтому ванечка пару минут назад спину его царапал и имя его выкрикивал так громко, что соседи, наверное, сошли с ума. пешков засосы умело оставляет на ключицах и молочную кожу кусает. пешков кубики пресса руками обводит и полоски красные оставляет. пешков смеётся глупо с того, насколько же ваня впечатлительный и чувствительный, и поэтому эрогенным зонам больше всего внимания уделяет. пешков дерет очень грубо и больно местами, но ване, безусловно, нравится. он привыкает постепенно и каждые выходные к нему приходит, обещая физику объяснить, но под скрипы кровати обещает лишь пешкова придушить обязательно. он привыкает и чувствует себя отвратительно, когда не ощущает обжигающего его кожу дыхания; когда не чувствует, как губы чужие грубо его собственные сжимают, языком в рот пробираясь, отчего ноги у него подкашиваются и ладошки потеют. он привыкает. он привязывается. он влюбляется. и через пару недель, в очередную субботу он приходит с ореховой шоколадкой, которую так сильно пешков любит, и нежно целует его, ощущая едва уловимый запах чапмана с вишней. сережа удивляется, переспрашивая его несколько раз: «а с тобой точно все нормально?». на что положительный кивок получает и улыбку безмятежную. ореховую шоколадку они на двоих делят, хотя пешков и делиться отказывается, говоря, что слишком много ему хочется. и стоны в этот день ванины слышно во всем доме. и смеются они на этот раз вместе с того, насколько ваня, всё-таки, чувствительный. но сережа не знает, что только с ним он остаётся самим собой. счастливым, но до сих пор подкалывающим его при каждой возможности.