heartkeeper

      Они не разговаривают где-то с две недели — тринадцать дней, если быть точным, — и все эти дни Карин тщетно пытается наладить атмосферу между ними.       Понять, что произошло, не сложно — Пак Сонхва помнил хотя бы часть того самого рокового вечера. Карин сложно понять другое: они логично могли оба сделать вид, что ничего не было — она так и сделала в то утро их пробуждения после вечеринки. Однако, Сонхва по какой-то ему одному известной причине решил действовать мягко говоря… неразумно.       Он избегает её взгляда, упрямо сжимает челюсти в ответ на каждую её реплику, игнорирует её вопросы в течение дня и, если у него есть такая возможность, уходит из комнаты, где она находится. Сонхва изматывает её как может.       Карин сразу же, как они приехали домой в тот вечер, и мрачный из-за задержки на рабочем месте Ким Хонджун — фактически глава охраны Пака Сонхва, — помог дотащить спящее тело айдола до спальни, осадила себя последними словами.       То, что она сделала вообще-то можно было считать попыткой изнасилования.       Гарантии на адекватность и осознаваемость действий Сонхва — он был под действием наркотиков — у неё не было. Однако Карин готова была понести ответственность за свой чудовищный просчёт.       Она так ему и сказала следующим вечером, на что в ответ получила едва ли не возмущённый взгляд и сказанное низким рычащим шёпотом "Я знаю", которое Сонхва процедил сквозь зубы. Карин также на всякий случай уточнила, что и в тюрьму её могут засадить по-тихому — без шумихи и прессы, если он обратится в агентство; "его лицо" не пострадает. За эти слова Сонхва уже наградил её настолько пугающим взглядом, несвойственным его вечно капризному лицу, что Карин стало немного не по себе.       А дальше — началось то, что началось.       На тринадцатый день, один из немногих выпавших в выходной, — Юнхо, как обычно, подсуетился, заботливая мамочка, вечно вступающая в решительную битву за любой самый маленький плюсик для Сонхва, — к вышеупомянутому в гости решает заехать старый знакомый. Вернее, коллега по цеху.       Предупреждать Карин Сонхва нужным не считает.       Просто, когда в доме раздаётся звонок в дверь, неожиданным он оказывается только для Карин: Сонхва, шустрым подвижным тушканчиком метнувшись в прихожую, перепрыгивает ступени лестницы и открывает входную дверь. Дальше начинаются радостные приветствия, вполне возможно объятья и финальным аккордом Сонхва просит своего гостя:       — Минги-а, ты не мог бы подождать в гостиной? Я сейчас спущусь.       — Как скажешь, Сонхва-а. — отвечает ему усталый низкий голос. Так на пороге гостиной, где Карин сидя в кресле читает книгу, появляется вытянутый бледный силуэт ещё одного айдола, по совместительству "друга" Сонхва, Сона Минги.       Они с Карин ещё не были представлены друг другу, но она об этом кадре узнала заранее. И теперь понимает, что он будет в ближайшие часы её головной болью и наиболее мерзкой частью дня.       Немного мутные, как после очень долгого сна, узкие глаза, по форме более всего напоминавшие лепестки ромашки, впериваются в неё колючим полным невыраженной неприязни взглядом, прежде чем прибывший к Сонхва гость, вальяжной походкой, слегка пошатываясь, добирается до дивана гостиной и обрушивается в него долговязой худой субстанцией.       — Сонхва-а, с каких пор ты оставляешь шлюх у себя на утренник? — пронзительным равнодушным тоном кричит незнакомец через всю гостиную.       Появившийся на пороге Сонхва, уже одетый в домашний кардиган крупной вязки, возмущённо распахивает рот и его глаза метают молнии.       — Она не шлюха. — почти чеканит он, не успев скрыть свой гнев. — Она моя… — он обрывает сам себя, замечая недоумение Минги, и неловко представляет её: — Это… Мун Карин — мой телохранитель.       Мгновения беловолосый "ангел" смотрит на хозяина дома, прежде чем равнодушно додуматься.       — А. — коротко выдыхает он сиплый звук. — Ааа… — Минги добавляет уже более долго, повернув голову и посмотрев на неё, как на протухший фрукт. — Я читал. Та история со сталкером? — он приподнимает бровь, взглядом возвращаясь к приближающемуся Сонхва.       — Да, её наняли на время, пока его ищут. — кратко информирует её подопечный, присаживаясь на краешек дивана на расстоянии вытянутой руки от развалившегося в углу Минги.       — Так вроде же вчера или позавчера печатали, что его поймали? — Минги неприязненно кривит левый глаз и щёку — будто ему задело лицевой нерв и у него теперь хронически исказилось лицо, взбугрившись мышцами под тонкой бледной кожей. Сонхва на миг прикусывает губу, что он всегда делает, когда волнуется.       — Да… — медленно и осторожно тянет он, прежде чем пояснить: — Но у Карин договор ещё на две недели. Полиция всё ещё пытается доказать, что та сасенка — мой сталкер. Улик против неё почти нет.       Минги расстроенно качает головой, хмурясь и облизывая сухие губы; звук создаётся ровно такой, как шелест песка в подводном никогда не спящем океанском царстве.       — Гадство. — почти сочувственно, но всё равно ядовито тянет он. — Даже не знаю что более мерзко: быть нездоровой психичкой, пускающей слюни на айдола или быть маньячкой, помешанной на всём, что связано с айдолом? Брр… — с едким смешком он передёргивает сильными плечами и расслабленно откидывается на спинку дивана, сев ровнее и закинув длинными руки на спинку.       — Мне кажется это в целом связано с культурой нашей страны. — Сонхва едва заметно отодвигается от "друга", но корпус тела напротив наклоняет вперёд — подсознательный жест, выражающий желание открыться, быть понятым. Карин, практически не отрываясь от книги, боковым зрением сканирует их взаимодействие со своего места у барной стойки.       — Я имею ввиду, на западе если ты поклонник чего-то — ты тоже визжишь от восторга, скупаешь плакаты и футболки, но также и радуешься за любимого исполнителя, если он… — запальчивая речь Сонхва обрывается, когда он смутившись под молчаливым прямым взглядом Минги, стесняется выразить свою мысль, но потом видимо всё же набирается решимости: — … ну, заводит девушку, например. Типа, ты разделяешь его счастье — что он нашёл кого-то, кто дорог ему, и кому он сумел открыть свою душу. Ревности и собственничества меньше…       На некоторое время — секунд пятнадцать между ними повисает молчание. Карин хотела бы сказать "неловкое", но больше подходит слово "гробовое". Сонхва в это время возвращает себе каплю самообладания, а Минги сощуривает и без того узкие глаза. И набирает воздуха в лёгкие.       — Ты пересмотрел "Властелина колец", Сонхва-малыш? — шелестящий змеёй в пустыне вкрадчивый полушёпот обрывается, когда Минги резко наклоняет корпус навстречу ошарашенному "другу" и безжалостно хохочет, едко оскалившись. — Или как тогда это объяснить? Ты же не первый день в индустрии… — он вдруг становится пугающе серьёзным, сплетая пальцы в замок на животе и вновь приваливаясь к спинке дивана. — Конечно, это особенности культуры. На каждого из нас — на наш стафф, песни, одежду, образ и продвижение, агентства тратят такое количество денег, что любой западный исполнитель покрутит пальцем у виска, услышав суммы… — губы Минги, кажется, живут своей жизнью всё равно расползаясь в ехидной улыбке, прежде чем он продолжает: — Однако и зарабатываем мы в десятки, а то и сотни раз больше, дабы компенсировать убытки. Ты только вспомни своих менее удачливых коллег по цеху… — Сонхва неуютно ведёт плечами под его хищным взглядом. — Ах, да… — вновь негромкий язвительный смешок. — Их имена столь быстро забываются. Если айдол теряет популярность, он — корова, переставшая приносить молоко. Корова, переставшая приносить молоко — бесполезна. А что делают с бесполезными коровами, Сонхва-малыш? — Минги с холодным расчётливым видом, склоняет голову набок, улыбаясь пугающе по-маньячески. — Их отправляют на убой. — отвечает он, не давая Сонхва возможности даже пискнуть хоть что-то.       — К слову… — Минги чинно закидывает ногу на ногу и чуть склоняет голову назад и вбок, с прищуром изучая напряжённую фигуру Сонхва. — Слушал тут на досуге твой последний альбом. Ты бы заканчивал с этим, и начинал писать песни, которые девочкам нравятся, а не которые заставляют их копаться в себе и окружающем мире, и, как итог, плакать.       То, что даже в мыслях не было советом, звучит ещё отвратительнее, когда произносится вслух. Карин в этот миг всё же отрывается от книги, которую последние минут десять она уже даже не читает: она смотрит в их сторону, замечает, как Сонхва бледнеет, и это не результат освещения. Без косметики он выглядит по-домашнему беззащитно: глаза у него без линз и выразительной манеры "смотреть исподлобья", присущей ему лишь на сцене, округляются и становятся почти большими. Он, однако, быстро берёт себя в руки и неуверенно оправдывает своё желание:       — Я просто хотел сделать что-то похожее на Evanescence…       — Так если тебе так нравится американский рок — езжай в США и пиши там. — из уст Сона Минги даже самое безобидное предложение звучит как оскорбление, что уж говорить об "иглах", которые изначально из его помысла должны колоть собеседника.       — Нет-нет! — поспешно взмахивает руками перед собой Сонхва, тут же переходя на полуправду: — Мне не нравится американский рок! Просто… — он запинается, то ли вспоминая, что чувствовал, то ли пытаясь подобрать слова, которые должны достигнуть сердце Минги. — … у них была такая красивая песня и такой чувственный голос у вокалистки…       Лицо Минги не меняется ни на йоту, выражая безразличие и разом едва заметные недоумение и презрение — они мутноватым серо-гнилистым осадком колыхаются на дне его тёмных глаз.       — Неужели? — он вскидывает бровь, и сарказм в его голосе можно ложкой зачерпнуть — как густой творожок. — По мне не скажешь, но я в шоке и волнении.       "Тут даже не остаток сердца — тут яма с шипами. Один шаг — и смерть гарантирована" думает Карин, снова переводя взгляд в книжку. Не нужно быть гением, чтобы понять, чем окончится этот разговор — у Сонхва уже опасно блестят его чёрные глубокие глаза. Минги тем временем вкрадчиво продолжает:       — Сонхва, ты же видел продажи. — тон его почти неугрожающе меняется на эдакую вариацию "мамочкиной" интонации, увещевающей своё чадо не выходить на улицу в мороз без шапочки. — Они были хуже, чем предыдущий альбом с пиратской темой…       — Я… — вскидывается Сонхва, загораясь решимостью и тут же угасая в своём сомнении. — Просто Pirate King не казался мне достаточно хорошим.       Минги вдруг не ядовито улыбается — красиво, до ямочек на щеках и… по-доброму. Карин бы даже сказала, что это его искреннее понимание, наконец, прорвалось наружу. Вот только взгляд Сона Минги, направленный на Сонхва всю эту картину крушит и вдавливает осколки под кожу.       С таким умилением и снисхождением обычно смотрят на кого-то очень недалёкого, глупого откровенно говоря и оттого унизительно забавного.       — Неважно, кажется ли он тебе хорошим. — шелестящим тоном поправляет почти напуганного "друга" Минги. — Важно, что подумают другие. Что скажут твои фанатки, если хотя бы на миг им втолкуют, что ты ставишь своё мнение над другими? — заметив, как чужой кадык дёргается, и как Сонхва чуть сгибается, будто от вероломного удара в живот, он чуть меняет тактику: — Сонхва, я же не со зла тебе это говорю. Не с целью расстроить! Я говорю, чтобы ты подумал. Подумал, в первую очередь о себе и о том, что действительно важно. Ты, правда, думаешь, что спеть про чью-то там трагедию какого-то мальчика и не-пойми-какой девочки, важнее чем улыбнуться и сказать твоим фанаткам, какие они красивые?       Сонхва дышит загнанно, как дикий олень, затравленный огромным тигром.       — Нет. — наконец набирается он сил на одно единственное слово: на лице у него боль-боль-боль.       Карин впервые видит, как легко нужными словами достаточно злой человек при желании может пробить чужое самообладание и возведённые для защиты стены разума. И видит у кого, возможно, Сонхва пытался перенять те язвительные низкие шутки.       — А петь о близости смерти или одиночестве? — продолжает Минги, словно бы с участием. — Этого так мало в нашем мире, что тебе обязательно нужно это выразить?       Он похож на психиатра, пытающегося проработать очередную травму пациента. Жестокая ирония в том, что он её наносит.       Сонхва поднимает голову и чуть распрямляет плечи; Карин мысленно прибавляет ему балл, потому что когда он начинает говорить, голос его не дрожит:       — Мне кажется, если раскрыть свои боль и страх и показать, что их можно преодолеть, то… можно будет поделиться и силой… — заканчивает он уже полушёпотом.       Минги раскидывает ноги в стороны, опуская локти на колени и исподтишка уточняет:       — Ещё раз, Сонхва. Сотни милых девочек, которые никогда не читали текста длиннее чем страница А4, должны за половину этого объёма испытать катарсис? А ты будешь готов к последующей реакции? — Минги умеет быть жестоким, потому что это очевидно умение, которое он тренировал в течение всей своей жизни. — Они приходят смотреть на тебя, красивого, всесильного, улыбчивого, всегда освещающего их жизнь. Ты действительно думаешь, что хоть одной из них нужна твоя тьма?       Сонхва ломает — речевой аппарат почти отказывает ему, мысли, наверняка, истерично бьются в голове, не желая мириться с отчаянием, но и не способные собраться в целые предложения. Поэтому он в итоге говорит апатичное, болезненное и ненавидимо-горькое:       — Нет.       — Тогда быть может, важнее спеть про непонятного слабака-парня, который хотел жить как призрак? Или про этих… небеса, как же отвратительно… — Минги морщится, расслабленно откидываясь на спинку дивана; жест удовлетворения. — … детей, режущих запястья всего-навсего от недостатка внимания?       Сонхва смотрит не на него, а куда-то перед собой, выпотрошенный болью, опустошённый и наполненный единовременно. Его губы едва шевелятся, когда он произносит тихое:       — Нет.       И первые слёзы долгого плача скатываются по его щекам, чертя хрустальные дорожки выплёскиваемого страдания. Лицо Сонхва, до этого мига бывшее бледной маской-слепком от настоящих его эмоций, будто исходится трещинами, когда он морщится, кривит губы и с силой зажмуривает глаза, находя утешение лишь в своих ладонях.       Карин гадает насколько более жёстким он станет после этого дня, окончательно отворачиваясь к книге. Сколько ещё таких "опустошений" сможет пережить Сонхва, пока разум, желающий защититься от боли, избавит его от чувств — выжжет и отгородит непреодолимой стеной? Ведь если ты пустой — ты не будешь чувствовать ни боли, ни сожаления. А, исходя из опыта рядом сидящего Минги, пустоту в целом можно заполнить океаном кислоты…       Наблюдая за периодически нарушаемой шумным свистящим вдохом или всхлипом картины в целом бесшумного плача, Минги неприязненно-устало хмурится, скривив уголок губ и наклонившись к рыдающему Сонхва, начинает широкими жестами гладить того по согнутой подрагивающей спине.       — Сонхва-а… — открывает было рот он, однако видимо тут же изменив своё решение, через паузу говорит уже другим тоном: — Вот, что. Ты — взрослый мальчик, поэтому, пожалуйста, избавь меня от этого…       Сонхва тут же выпрямляется, старательно утирая слёзы рваными быстрыми мазками — Карин со своего места плохо видно насколько опухли глаза, однако покрасневшую кожу даже под тенью ассиметричной чёлки, ниспадавшей на левую половину его лба, она видит вполне отчётливо.       — Извини-извини, Минги… — полушепчет-полупохрипывает он, старательно прочищая горло. — Это… Просто… Извини, я сейчас.       Сонхва резко вскакивает со своего места и вихрем уносится куда в коридор. Дверь гостиной захлопывается с негромким стуком, оставляя Карин в помещении с человеком, который обещает испортить выходной Сонхва самым наимерзейшим из способов.       Карин старательно давит в себе осколки давно уже не посещавшего её чувства — чувства глубокого неизбежного негодования, грозящего перерасти в настоящий, неудержимый и пылающий гнев.       Книга перед глазами пестрит страницами, исписанными хангыль, и охотно предлагает избежать ненужной конфронтации. Карин опускает зрачки к иероглифам, буквально вцепляясь в них взглядом, и старательно напоминает себе, что её наняли для охраны тела Пака Сонхва — не для охраны его чувств.       Неожиданно со стороны прилетает короткое:       — Он походу задержится в ванной ещё минут на пятнадцать. Эй! Как там тебя? Карин оборачивается к мужчине, уже вновь развалившемуся на диване в расслабленной позе. Лицо у Сона Минги выражает одну единственную эмоцию — скуку.       — Эй! Я к тебе обращаюсь вообще-то. — он показательно щёлкает пальцами пару раз и черты его лица искажаются в гримасу раздражения. — Ты оглохла?       Карин моргает и всё же соизволяет ответить.       — Не оглохла, мистер Сон, — он вперивается недовольным взором в её спокойное непроницаемое лицо. — Меня зовут Мун Карин.       Минги хмурится сильнее прежнего, не обвиняя, но достаточно колко тянет:       — С Сонхва ты была почтительнее…       — Разумеется. — не изменившись в лице чуть кланяется Карин, не моргая глядя на сгрудившуюся на диване долговязую фигуру айдола. — Господин Сонхва — мой подзащитный. Заботиться о его комфорте — моя прямая задача. Ведь если господин Сонхва начинает нервничать или раздражаться, значит что-то вокруг него… — её голос невесомо опускается на пару нот, и опасно леденеет наливающейся сталью. — … идёт не так, как правильно. Моя задача — избегать подобных ситуаций. Если потребуется — любыми силовыми или ментальными методами.       Минги вздрагивает под её немигающим пронзающим его взглядом и громко чертыхается, ударившись коленом о журнальный столик.       — Тебе стоит быть поучтивее с… дорогими друзьями твоего господина. — шипит он практически как гремучая змея.       Карин позволяет себе редкость — едва заметную полуулыбку, — однако глаза её остаются колючими — как осколки металлической стружки.       — Уверяю вас, я всегда вежлива с друзьями моего господина. — чётко произносит она, делая небольшой акцент на определённом слове. — Я ни разу не посмела бы себе грубость или необходительность в отношении Чона Юнхо, Чхве Сана или Чона Уёна.       — Пфф… Обычный менеджер не может быть другом айдола, — от неуютного чувства передёрнув плечами, цепляется к первому названному ею имени Минги. — А вот я — вполне себе. Принеси мне выпить сока. У меня разболелась голова.       — Слушаюсь, — кратко бросает Карин, поднимаясь и откладывая книгу на барную стойку за своей спиной.       Карин достаёт сразу две упаковки сока из холодильника — яблочный и апельсиновый — и не торопясь подходит к нему.       — Нет. Не эти. — тут же опровергает её выбор Минги. — Хочу другой.       Карин молча возвращается к холодильнику, ощущая провожающий её взгляд с полуприкрытым, однако вполне ясным ей интересом: Сонхва ведь сказал, что они не любовники.       — На выбор также есть: мультифрукт, гранатовый, томатный, морковный и ягодный соки. Какой вы предпочтёте?       — Думаю, ягодный. — протягивает задумчиво Минги.       Карин подхватывает бутылку и повторно направляется к айдолу.       — Нет, всё же морковный, — чуть язвительно ухмыляется Минги, отрицательно качнув головой в ответ на протянутую бутылку.       Карин с всё таким безэмоциональным лицом возвращается к холодильнику, забирает нужную упаковку и подхватывает небрежным жестом с сушилки высокий стакан. Оба предмета она ставит на журнальный столик перед Минги и возвращается на своё место: раздражаться смысла нет — и так ясно, что Минги заставил её побегать перед ним, чтобы оценить фигурку.       Карин надеется, что он разочаровался достаточно, чтобы более не досаждать ей, и уже берёт книгу, дабы вернуться к чтению. В комнате повисает недолгое молчание, прерываемое лишь звуками наливаемого в стакан напитка, и шумными глотками мужчины, пока…       — Ну, а кто твой ультра-биас?       Боковым зрением Карин замечает какое-то движение. Вроде как, Минги зачёсывает пальцами выкрашенные в белый волосы назад, наверняка демонстрируя свой изумительный профиль. Почему «наверняка»? — потому что Карин не считает нужным оборачиваться.       — Честер Беннингтон. — безэмоционально проговаривает она не отрывая взора от книги.       Она не видит, а скорее ощущает, как мрачнеет айдол, скривив лицо в кислой злобной гримасе.       — Скука. Отстой. — выплёвывает он сразу два комментария подряд, завершая в высшей степени кислотным: — Ты из тех девочек, что ещё в детстве сохли по мальчикам в кожаных куртках и с гитарами наперевес. Лучший выбор в пользу самоубийц и наркоманов…       "Хотя бы не пользу кукольных нарциссов с блёстками вместо мозгов и ужасающей пустотой вместо сердца" думает Карин, но привычно не говорит ничего вслух. Хотя в этот раз губы её на миг всё же дрожат.       Сонхва возвращается спустя пару минут и обнаруживает их обоих в гостиной в весьма удручающей атмосфере: вернее, Карин — полностью безразлично, а вот над Минги едва ли не грозовые чёрные тучки летают. Лицо Сонхва, румяное от ледяной воды, вытягивается в удивлённую мордашку, однако глаза уже почти в норме и даже не опухли (может быть нанёс одно из своих чудодейственных косметических средств).       — Минги, — почти осторожно, как с часовой бомбой, пробует Сонхва. — А что здесь..?       — А, ты же в курсе был, что твой прелестный телохранитель — японочка? — Минги переводит на него хитрый прищуренный взгляд и вскидывает уголки губ в язвительной довольной ухмылке.       Сонхва чуть морщит нос от обдавшего его дыхания собеседника, но потом, сосредоточившись на словах, всё же отвечает:       — А. Да… Юнхо что-то такое говорил. — и уточняет скорее неосознанно: — Вроде, отец Карин — японец.       Минги переводит взгляд на читающую девушку, потом снова поворачивается к "другу" и едко гнусавит:       — Не думал, что всех j-pop-мальчиков уже разобрали… Раз уж им даже сюда приходится ехать.       Сонхва снова едва заметно морщится от запаха.       — Ты что опять бухал всю ночь? — как можно расслабленнее и фамильярнее спускает он с языка.       Минги криво ухмыляется, с охотой меняя тему.       — Ага. — качнув головой, он поправляет выкрашенные в белый пряди и отпивает из высокого стакана морковный сок. — Агентство всё равно уже сообщило фанаткам, что я, блистательный и великолепный, всегда трудящийся в поте лица, приболел. Так что недельку я дома поваляюсь. Я и фотку в инсту выложил: с шарфиком и грустной мордашкой. — Минги лезет за телефоном в карман обтягивающих белых джинс, извлекая на свет смартфон и что-то показывая Сонхва; тот кивает с видом удовлетворения, мол, видел-видел. — Эти идиотки даже под постом уже наоставляли всякой своей привычной дряни: типа "выздоравливай Минги-оппа", "мы скучаем", "мы любим тебя", "поправляйся, мы без тебя ничто"… — Минги, хохотнув, с отвращением выключает телефон и с негромким стуком опускает гаджет на журнальный столик. — Короче типичная серая масса, которая уже не знает, чем бы себя занять: предел их интеллектуальной деятельности — пятнадцатисекундные тиктоки и сраные асмр, нет бы почитать что-то полезное на досуге, слепые наивные курицы… Впрочем, неважно. — ядовитая тирада недовольного Минги быстро обрывается, когда он чуть оживившись, полностью переключается на собеседника со своих мыслей. — Ты уже зависал с Чонхо?       Сонхва не иллюзорно передёргивает.       — Виделся с ним на общей тусовке. — признаётся он негромко, больше испуганно, чем зло. — Голова теперь болит страшно — я больше никогда не прикоснусь к наркотикам.       — Не зарекайся. — Минги щурится, поигрывая бровями и ухмыляясь. — У нас и потяжелее чего бывает.       Карин видит, как Сонхва реагирует, потому что привычно анализирует его эмоции: при рассказах о сексе с малознакомыми девушками, он неловко поджимает губу, но всё равно не теряет интереса, при оскорблениях кого-то — отводит взгляд, когда не согласен, про наркотики — вымученно приподнимает уголок губ, стараясь полностью абстрагироваться от неприятной темы. Но всё равно не пытается выпроводить любящего подгадить «друга». Сон Минги меж тем только распаляется, рассказывая, как они с Чонхо «охуенно» провели выходные, умудрившись разбить бар в снятом для них коттедже, развести стриптизёршу на постельную близость сразу с двумя, как потеряли где-то в такси мешок «белого и весёлого»… Благо, как он выразился, они оба были в масках, так что опознать их таксист бы не смог.       Карин будучи невольным слушателем, в какой-то момент отстранённо думает, пялясь в расплывавшийся перед глазами текст: после какой по счёту шутки Минги Сонхва не улыбнётся через неприязнь, а уже полноценно похихикает?       Сонхва ведь наверняка приходил в индустрию, ненавидя весь этот пошлый бессмысленный юмор и лицемерие, ценя иные человеческие качества — вроде доброты, искренности, сострадания… Кто его успел обжечь? Или, вернее, если никого конкретного не было, то, за сколько времени он перенял правила игры, переиначил, вывернул себя самого наизнанку? Сколько общения и шуток Сона Минги, сколько яда и злобы Чхве Чонхо понадобится для окончательной метаморфозы?..       Карин хмурится и думает, что это — вообще не её дело. И что она не будет думать об этом не потому что не хочет знать ответ, а потому что в ответе она не нуждается. Под левой лопаткой зачесалось, однако Карин одёргивает себя, успокоив недремлющий инстинкт — в страхе нет надобности, ибо пялится на неё Сон Минги. Карин вздыхает, собираясь перебраться за барную стойку, однако Сонхва опережает её, практически толкая плечом, и заходит к бару, дабы выполнить просьбу Минги о коктейле. Спустя миг он чертыхается.       — Минги-а, лёд кончился. Я с кухни возьму — подождёшь?       — Само собой, — тут же растягивает губы в жеманной улыбке гость.       Сонхва едва успевает покинуть кухню, как за барную стойку рядом с Карин обрушивается грузное долговязое тело беловолосого айдола. Она едва успевает поднять голову, оторвавшись от текста, как Минги придвинувшись ближе прежнего и обдавая её слабым запахом перегара, уже начинает "советовать".       — Ты бы поменьше пялилась на него, японочка. Он — не твоего полёта птица. У нас знаешь ли есть стандарты…       Карин озадаченно хмурится, про себя не понимая, чего вообще к ней прицепился Минги: ведёт он себя так, будто Сонхва — золотой принц, самый знатный и желанный жених в Корее. Но так могут думать разве что не слишком осведомлённые девочки-подростки, которые просто не понимают и не знают, что это такое — выйти замуж за k-pop-айдола.       — Я такие взгляд как у тебя — будто всё на свете знающие — видел сотни тысяч раз. — он безжалостно дразнит и задирает её, насмехается над нею. — Ты не думай, что ты — первая. Нет, таких на всю голову улетевших девах в мире миллионы. Вот только хер там, когда ваши игры и манипуляции прокатывали бы должным образом. Так что скажу прямо, японочка, — он ухмыляется, медленно отталкиваясь локтем от барной стойки, прежде чем покинуть её общество. — Ты, может быть, и не тот сталкер, которого сейчас ищет полиция, но когда ты промахнёшься — я буду в числе первых, чтобы засадить тебя за решётку.       Остаток вечера проходит для Карин, как и планировалось отвратительнее некуда.

***

      Менее чем через неделю Сонхва отправляется на запланированный концерт с Чхве Чонхо. В эти дни он оказывается раздражительнее обычного: что, в целом, неудивительно, ибо полиция затаскивает его по допросам, активно ведя процесс пойманной девушки-сталкера — они ищут любые ниточки связи, задают сотни бесполезных (по мнению айдола) вопросов. Сонхва свирепеет вдвое больше обычного, прикрывается сладкими нежными улыбками в три раза чаще, божится, что ни разу в жизни не видел эту сасенку. А если её лицо и мелькало в толпе среди сотен других девушек — он видит больше миллиона поклонниц в год — где ему запомнить каждую?       Разумеется, полиции его ответы не сильно нравятся, Сонхва, разумеется, работа полицейских совсем не нравится — Карин, разумеется, достаётся больше всех: айдол продолжает изводить её игнорированием, мелкими придирками, раздражающими жестами — вроде постоянного щёлканья ручкой в её присутствии, прихлёбывании сладкого какао с карамелью с громким звуком, стука ногой по полу автомобиля…       Апогеем всего становится суматоха перед началом концерта.       Карин привычно стоит у стены возле двери, ведущей из гримёрки, периодически сверяясь с часами и проверяя наушник-гарнитуру: связь с Хонджуном и остальными тремя телохранителями работает превосходно — даже оголтелый шум вокруг не мешает. Четверо девушек из стаффа носятся вокруг Сонхва, поправляя ему макияж, укладывая причёску волосок к волоску, всё это фиксируя лаком, добавляя больше блёсток, либо напротив убирая их. Карин немного нервничает из-за появившейся чесотки под левой лопаткой, однако ни мельком брошенные анализирующие взгляды, ни тщательное приглядывание к деталям вокруг не приносят желаемого результата — внутреннее чутьё словно взбесилось без причины.       Очередной раз ощутив покалывание в лопатке, Карин всё же решает обратиться к занятому поспешными сборами айдолу:       — Господин Сонхва, мы не могли бы осмотреть гримёрную ещё раз, возможно…       — Никаких "возможно". — резко обрубает Сонхва, прикрывая глаза и позволяя визажисту поправить тени и стрелки на своих веках. — Гримёрную осмотрели трижды, и мы более не будем тратить на это времени. Мне нужно выходить на сцену.       Карин смалчивает, однако продолжая бродить взглядом по гримёрке. Её взгляд цепляется то к одной мелочи, то к другой не в силах распознать отгадку. В дверь стучатся, и под повелительно-разрешающим ответом Сонхва: "Войдите", ещё одна стройная девушка из стаффа вкатывает куб с мётлами и швабрами для уборки. Она торопливо семенит к девушке у зеркала и передаёт ей плойку — всё под соколиным взглядом Карин.       Когда телохранитель хватает её, уже уходящую за руку, девушка даже не вздрагивает, смело подняв взгляд и посмотрев Карин в глаза.       — Госпожа Мун, мне нужно ещё успеть в гримёрную к Чхве Чонхо.       — Карин, отпусти её немедленно! — гневливо окликает её Сонхва, который уже распахивает глаза в раздражении хмурясь.       — Да… Да, простите, — добавляет Карин, тут же отпуская пятую девушку.       Та, кратко поклонившись, быстро покидает гримёрную.       При упоминании Чхве Чонхо, в голову Карин закрадывается нехорошая, но такая верная мысль: возможно, как и в случае с Минги, организм лишь реагирует на неприятный внешний раздражитель. Неприятный, но не смертельный.       Однако, на всякий случай, она всё же решает продолжить анализирующие наблюдения.       В какой-то момент, под пристальным взглядом Карин, одна девушка всё же не выдерживает и, вздрогнув, с коротким: "Ааах!..", роняет нагретые щипцы.       И в этот миг Сонхва вскакивает со стула, более не выдерживая.       — Прекрати сейчас же! Моего сталкера поймали, Карин! Поймали! Ты мне больше не нужна! — он всё же срывается на крик. — Хватит душить меня своей опекой — я не беззащитный ягнёнок! И твой контракт кончится уже через пару дней! Так что вот: либо заткнись и будь тенью у двери, либо — выметайся отсюда и не мешай моему стаффу делать их работу!       После его гневной тирады в гримёрке на полминуты зависает зловещая тишина: Сонхва тяжело дышит, всё ещё прожигая растерянную Карин рассерженным взглядом, четыре девушки из стаффа, испуганно ютятся по углам, не смея двинуться с места…       Карин не остаётся ничего другого, кроме как, бесшумно вздохнув, покорно покинуть гримёрку. Она устало бредёт вдоль стены, немного ссутулив плечи и ощущая на них неимоверный груз, скопившийся за последние недели.       Не выдержав, Карин всё же прислоняется спиной к стене, вытащив молчащий наушник-гарнитуру и проехавшись вниз, опускается на корточки, вдавливая лопатки — нормальную и зудящую в холодную твердь.       Это то, в чём сложно признаться даже самой себе.       Ей тяжело. Впервые за столько лет настолько тяжело. И всё потому, что Карин позволила себе показать больше эмоций. Позволила испуганному мальчишке, чьи чувства ежедневно пытаются растоптать, и который отчаянно не хочет стать монстром, залезть ей под кожу, пошевелиться и сказать:

"Я в домике. Я знаю — ты меня защитишь."

      — Узнаю эту причёску из тысячи. — вдруг звучит над нею гулкий, насмешливый, но такой знакомый женский голос.       Карин вскидывает голову, тут же увидев перед собой громадную фигуру стройной темнокожей девушки. И пышный высокий хвост волнистых чуть подкрашенных снизу в огненный рыжий, и чёрные блестящие глаза, но более всего — яркая белоснежная улыбка красавицы — были ей знакомы.       — Йоу, Карин-сан. — проговаривает нарушительница покоя.       Карин степенно кивает, едва-едва меняясь в лице и вздёргивая уголок губ.       — Лоран. — прохладным почти не стальным тоном отвечает она. — Просила же так не называть.       — А что? — ухмыляется Лоран, одарив её светящимся подначивающим взглядом. — По-моему, в самый раз! Тебе идёт…       Не дожидаясь приглашения она садится на корточки рядом с Карин, попутно успевая едва-едва толкнуть ту плечом — жест дружеской поддержки.       — Как ты тут? — тут же почти звеняще отзывается она. — Слышала, что тебя сделали телохранителем этого… Пака Сонхва, точно! — через короткую паузу всё же припоминает правильное произношение афроамериканка. — Вроде же он — один из самых успешных молодых парнишек в индустрии?       Карин лишь сдержанно выдохнув кивает.       — Вот и отличненько! — Лоран заговорщицки подмигивает и с некой страстной ноткой тянет, поигрывая бровями. — А я тут, ты не поверишь с кем…       Карин оставляет давней знакомой паузу для триумфа, прежде чем разрушить миг чужого торжества.       — Чхве Сан? — спокойным тоном почти без интереса уточняет она.       Лоран захлёбывается возмущением, коротко ахнув.       — Да, — почти с обидой забавно морщится она. — Чхве Сан. Коллега твоего подопечного и, между прочим, очень достойный соперник. — всё же вздёргивает подбородок.       Они молчат некоторое время, прежде чем Лоран, глядя перед собой с лёгкой ностальгией во взгляде и открытой счастливой улыбкой, делится:       — Эхх… Классно, наверное, вернуться домой, да? — её глаза в полутени изгиба коридора сияют двумя крупными агатами с золотыми солнечными огоньками — Карин в очередной раз позволяет себе думать, что Лоран — очень красива. — Я немного скучаю по маме и братьям — очень уж непривычно после Техаса и его пыльных одичалых, но по-своему романтичных дорог крутиться в этом… мире из блёсток! — сильный акцент за то небольшое время, что она провела в стране практически не исчез, но это лишь придаёт ей очаровательного шарма; Карин уважает её уже за то, что она старательно учит их язык. — Однако мы хорошо устроились. — Лоран бросает ей хитрую полуулыбку, указывая на них двоих. — Сиди себе на жопе ровно, пылинки с золотого мальчика сдувай, платят отлично, так ещё и досуг — сплошной курорт. Жалко, что я корейский почти не знаю — так бы осталась тут на всю жизнь… — она практически хохочет, но затем вновь искренне говорит: — Благо, Сан — вот же ж добрая булочка с корицей — помогает, учит меня произношению всей этой непонятной ханга… хангы…       — Хангуго, — подсказывает Карин.       — Да… — Лоран улыбается, демонстрируя жемчужно-белые ровные зубы меж пухлых тёмно-вишнёвых губ. — Знаешь, Карин, до встречи с Саном всегда думала, что корейцы — они все либо как ты, спокойные, неспешные, холодные, как течение полноводной реки, либо просто злобные ёжащиеся о своей репутации мудаки, готовые при первой выгоде воткнуть тебе нож в спину. Но Сан… Он такой живой, такой солнечный, такой любопытный и… участливый, в конце концов. Сонхва — такой же?       "Нет", думает Карин, несколько мгновений глядя в глаза давней почти подруги.       — Да, — отвечает она, чуть вздёрнув уголком губ.       Глаза Лоран загораются двумя чёрными сверкающими камнями.       — Как же нам повезло, Карин! Как же нам повезло!..       Буквально через полминуты в коридоре раздаются поспешные шаги — идущий явно не уверен двигается ли он в правильном направлении, как подмечает Карин. А ещё через десяток секунд из-за поворота невдалеке выглядывает невысокий улыбчивый юноша в сценическом сверкающем костюме.       Заметив их двоих сидящих у стены — вернее, лишь Лоран, полностью закрывавшую Карин, — он радостно прокричав имя телохранительницы поспешно семенит к ней посверкивая очаровательными ямочками на щеках.       Обратив внимание, что Лоран не одна, юноша — явно айдол — смущается и вопросительно стреляет глазками в сторону темнокожей телохранительницы, переводя взгляд с одного лица на другое.       — О, Сан! Нельзя же так беспечно убегать от Пимина, который остался присмотреть за тобой! — Лоран вмиг поднимается на ноги, оказываясь на голову выше миниатюрного в сравнении с нею Сана, и активно жестикулирует.       — Так, я знал, куда ты ушла, и тут же недалеко! — звонко усмехнувшись, с улыбкой опровергает Сан, одаривая всё же растаявшую Лоран нежной улыбкой, но после всё смущённо смотрит в сторону Карин: — А твоя очароват… твоя знакомая?       Карин нехотя поднимается на ноги, но учтиво протягивает руку.       — Это Мун Карин, — охотно представляет её Лоран. — Моя подруга и телохранитель Пака Сонхва.       Сан робко пожимает её руку, однако улыбается открыто и говорит:       — Ого! Так это вы! Я слышал рассказ журналистов. Как вы не дали той девушке из толпы отрезать Сонхва прядь волос…       Карин не меняясь в лице кивает — мол, да так.       — Пустяки. — характеризует она собственный поступок. — Это моя обязанность. Я же его телохранитель. — в горле после этих слов першит.       Лоран, тем временем, уже успевшая свериться со временем на научных часах, ахает:       — Так, а я, как твоя телохранительница, обязана прямо сейчас отвести тебя к концертной площадке — выступление менее чем через пять минут!       Они оба суетливо прощаются с Карин, и та понятливо кивает им.       — Рад был познакомиться, Карин. — напоследок обернувшись, всё же говорит Сан, и в глазах его действительно пляшут солнечные забавные зайчики. — Теперь я понимаю, что Сонхва действительно с вами повезло. До скорой встречи!       Он улыбается, оставляя её с искренним тёплым напутствием, и ощущением, будто тот самый выдуманный ангел-хранитель прикрыл её спину от ледяных кинжалов мирского дождя и погладил ободряя. Обе фигуры — высокая мускулистая Лоран и стройный энергичный Сан быстро удаляются от неё по коридору, шустро обмениваясь репликами; хотя, конечно, болтает в основном Сан, периодически "незаметно" касаясь кончиками пальцев кончиков пальцев Лоран. Что интересно — последняя не одёргивает руки.       Глядя им вслед некоторое время, Карин впервые за много месяцев ощущает нечто похожее на тоску.       Хотя бы ненадолго хочется оказаться дома.       Карин прикрывает глаза, и под веками тут же расцветает, озаряя темноту разума ярким образом далёкая Япония. Карин понимает, что отдала бы многое, чтобы хотя бы ненадолго отправится домой к подножию горы Фудзиямы, где круглый год лежит снег и воздух морозен и свеж, настолько, что можно буквально ощутить, что такое "открылось второе дыхание". Она мечтает увидеть тёплый, лишённый равнодушия взгляд отца, и согласна даже перетерпеть взгляд матери — холодный, вечно-снисходительный и презрительный.       При воспоминании об Отце и его лице, украшенном слабой улыбкой, Карин вспоминает первого их самодельного змея и его неудачный полёт, первую рыбалку, первый урок по стрельбе из лука. Карин с несдерживаемой улыбкой и опасно заблестевшими глазами вспоминает, как во время очередного ужина молча передала ему медаль и грамоту — о её победе в школьном турнире по стрельбе из лука (о котором она ему не говорила).       Отец Карин, вопреки японской классике и традициям, был у неё понимающий. Он был чуткий, добрый, честный и благородный настолько — что Карин восхищалась им, как ребёнок умеет восхищаться чудом, которое никогда не видел. Отец всегда разговаривал с нею на равных, всегда стремился к пониманию, всегда стремился поддержать и дать совет. И Карин уважала его за это безмерно. Вся её любовь и вся её забота доставались ему, даром что росла она как дикая не привитая сакура — гордая и сильная, но одинокая. Вся её любовь до последней капли доставалась ему, и матери, Карин росла, не оставляя в конечном счёте ни-че-го.       У них не было хороших отношений.       До шестнадцати лет мать смотрела на неё сверху-вниз, холодно, всегда недовольная и способная лишь на скудную похвалу. Сколько Карин себя помнила, мать ни разу не показала, что была рада факту её существования: если для Отца каждый день с нею был подарком, то для матери — постыдным обременяющим грузом. Непохожая на вечно-болтливых и блещущих энергией кореянок, мать вопреки своей национальности, была скорее хладнокровной и гордой китайской принцессой: не живая бойкая птичка — нет, скорее белый одинокий журавль, вышитый на призрачном драгоценном полотне.       Карин иногда в детстве задумывалась: как её дышащий тёплым ласковым пламенем, в ночи согревающим путников, отец сумел полюбить заснеженную горную вершину, не склоняющуюся ни перед кем, и, — что более важно — равнодушную до всего мирского…       В её воспоминаниях призрак матери стёрся настолько, что единственное, что она вообще помнила — запах мелконарезанного табака, смешанного с лепестками вишни, в белоснежной украшенной затейливым орнаментом кисэру в изящной белой руке женщины, чьи запястья были столь тонкими и хрупкими, что казались выточенными из сердцевины белоснежного тиса, и чей силуэт в иссиня-чёрном кимоно, одинокой неприкаянной тенью замер под иссохшим древним вязом, у озера в пасмурный зимний день на фоне величавой громады спящей Фудзи…       У них и до этого никогда не было хороших отношений.       Но после шестнадцати мать смотрела на неё исключительно сверху-вниз, всегда холодно и как на грязь у своих ног. А в семнадцать впервые сказала ей прямо перед своим уходом: "Прости, Карин, я действительно пыталась: твой отец постоянно говорил мне — походи с нами к семейному психотерапевту, будь к ней терпимее… Но, я так не могу. Ты — грязная, Карин. Ты же понимаешь о чём я? Я не могу оставаться в этом доме — ты всё время перед глазами, и я всё время думаю об этой грязи… Будь счастлива, если можешь. Прощай…"       Карин тогда, в первый и последний раз, так рыдала на её памяти.       Что странно — потому что мать она никогда не любила так, как Отца.       Мать ушла от них и сразу вышла замуж за другого мужчину. Возможно, именно осознание того, что у неё всегда был кто-то запасной, кто-то на стороне, и подкосило её Отца столь сильно. Возможно, он мог бы продержаться дольше — в конце концов рак желудка был у него тогда ещё не в финальной стадии…       — Вы бы не брали в привычку так с закрытыми глазами замирать посреди полутёмного коридора, — вкрадчивый чуть усмехающийся голос внезапно раздаётся совсем рядом.       Карин моментально распахивает глаза, не позволяя себе роскоши вздрогнуть, и встречается взглядом с последним человеком, которого ожидала бы здесь увидеть.       — Господин Уён?       — Он самый, — с небрежной ухмылкой кивает ей в ответ режиссёр.       — Что вы здесь делаете? — на автомате продолжает Карин, однако Уёна её вопросы похоже не огорчают.       — Ну, организаторы шоу — мои давние… знакомые, так что я на бесплатном перфомансе. — хмыкает он. — Но ты мне лучше вот что расскажи: ты чего не с нашим влюблённым? — поигрывая бровями уточняет усталый мужчина.       Карин едва-едва хмурится.       — Не понимаю вас.       — О, да брось. — махнув рукой, прыскает Уён, вновь глядя ей в глаза. — Тут же как день всё очевидно. — и зачем-то уточняет. — Ты и Сонхва.       Карин окончательно запутывается в логике этого странного мужчины, а потому учтиво старается его поправить:       — Вы, наверное, что-то путаете.       Уён корчит до смеха забавное в своём изумлении лицо — возможно, потому что это изумление он гиперболизирует.       — Я? — переспрашивает он, с экспрессией Квентина Тарантино тыкая себе в грудь. — Единственный человек в Корее, снимающий дорамы о реальной, а не "киношной" любви, путаю великое чувство с чем-то ещё? Самой-то не смешно от таких предположений? — хохотнув заключает он, после решая смилостивиться над всё ещё недоумевающей девушкой. — Сонхва любит тебя Карин. — в пустом коридоре негромко-сказанная истина оглушает её. — Он пока ещё не всецело это осознаёт — но и ты его пойми: любовь свалилась на него в мгновение жизненных испытаний, став ещё одной графой в череде сильно-изматывающих событий. Он не сразу всё осознает — ему нужно немного подразобраться: история со сталкером должна завершится, связь с Минги и Чонхо должна закостенеть, дабы они больше не имели влияния на него, в конце концов ему надобно научиться у тебя черпать спокойствие из бурной реки времени, коя составляет часть нашей повседневной жизни…       Перед глазами у Карин — фигура Отца — бледного, измождённого, уже пойманного, схваченного той самой страшной болезнью.       В его глазах тогда застыла боль — не от болезни, не от случившегося с ними, а от предательства. Отец так до самого дня своей кончины больше и не произносил имени женщины, что предала их маленький, тёплый и уютный домик в горах. Карин была ему за это благодарна, готовая разделить боль от предательства.       Он боролся до конца.       Так, как и следует сильному человеку, которому есть что терять.       Он боролся до самого конца.       Однако одним холодным февральским днём, Карин осталась одна, усваивая вторую горькую истину своей жизни.       В жизни есть множество испытаний, перед лицом которых нужно оставаться сильным и ни за что не сдаваться, даже если знаешь, что проигрыш неизбежен — потому что только это и делает тебя человеком.       Первой истиной, как бы это ни было банально, стало пресловутое, до сих пор скрипящее на зубах эфемерным призраком прошлого — мир несправедлив.       Потому что люди говорящие эту фразу не всегда понимают, что для всех она имеет разный вес.       — Мне это не нужно. — возвращаясь мыслями в настоящее, холодно, без единого намёка на угрозу или злость, говорит Карин.       Господин Уён молчит некоторое время и анализирует её реакцию — вернее, её отсутствие, — несколько мгновений бегая глазами по чужому красивому лицу, и в конце концов вздыхает.       — Ты совершаешь ошибку.       — Вы знаете, что нет. — опровергает Карин.       Уён тяжко вздыхает — почти по-стариковски — и, кратко распрощавшись, покидает её общество.       Карин вновь садится у стены, маринуя себя старыми воспоминаниями. На время она даже забывает о чесотке под левой лопаткой. Должно быть это накопленный стресс — отрешённо проносится в её голове. Здесь вдали от сцены, в глубине здания до неё всё равно долетают счастливые крики беззаботных фанатов, слившихся с песней и наверняка живущих только одним этим вечером.       — Карин, — слабый замогильный шёпот вынуждает её в который раз за вечер резко отвести взгляд от собственных коленей. — Ты не видела Сонхва?       На бледном измученном лице Чона Юнхо отчётливо пропечатался смертельный страх.       Карин в мгновение ока вытягивается в твёрдую прямую вертикаль — ледяное самообладание перемешивается с готовностью действовать. В левой лопатке уже практически ноет — а значит творится что-то плохое.       — Его нет в гримёрке? — тут же как гончая она кидается на след.       — Нет. — Юнхо едва ли не плачет, хватаясь за стену.       — Уборные? — жёстко допрашивает Карин, аккуратно придерживая друг за руку. Юнхо вдруг поднимает на неё наполненные болью и испугом глаза — в них чувства вины и страха сплелись невыплаканным океаном слёз.       — Я... — он шепчет почти с отчаянием, и Карин осознаёт, что у него начался шок, когда он бессвязно принимается бормотать: — Карин, я даже не знаю...       — Юнхо. — Карин твёрдо перехватывает друга за плечо и резко встряхивает, вынуждая посмотреть ей в глаза. — Юнхо, послушай меня: мы его найдём. Сейчас не время для истерики — ему может быть нужна наша помощь. — она вколачивает это в его голову, на подкорку мозга буквально по слогам, отрывисто вбивая короткие инструкции как клинья. — Осмотри уборные на всём этаже — сообщи организаторам. Я свяжусь с Хонджуном. Мы обыщем здание.       Юнхо прикусывает губу, смаргивает влагу с ресниц и судорожно кивает. Однако стоять на ногах начинает всё же прочнее и вроде как даже выпрямляется — Карин решается отпустить его.       — Да. Да... — она вставляет наушник-гарнитуру в ухо, проклиная себя последними словами за невнимательность, когда слышит последнее не до конца развеянное свидетельство чужого испуга. — Карин, что если..?       Карин жёстко стискивает зубы: сердце в груди бьётся ровно и гулко, и она без страха чеканит:       — Всё в порядке, Юнхо. Его сталкера поймали.       Она успевает сорваться с места, когда ей в спину потерянный голос обречённо сообщает:       — Начальник отдела звонил мне час назад. Я не заметил его вызов и прочитал сообщение только сейчас. Карин, сталкера Сонхва не поймали. Он всё ещё на свободе.       И у Карин внутри всё обрывается: сердце на мгновения сбивается с ритма, кровь в жилах холодеет, а воздуха не хватает, однако план действий её как запущенный механизм — он будет действовать даже если запустивший уже мёртв.       Ну, конечно. Изначально что-то было не так.       Карин настолько резко останавливается посреди коридора, что чуть кубарем не перелетает застывшие враз мышцы ног.       Точно. Чесотка под левой лопаткой.       Она чувствовала её весь вечер, но решила игнорировать, ведь на концерте был Чонхо — она ошибочно посчитала, что это его взгляд вызвал такую реакцию.       Карин в ужасе оборачивается к всё ещё стоящему на месте Юнхо и в два шага оказывается рядом прихватывая того за грудки. Рубашка менеджера опасно натягивается.       — Ты ему звонил?       Юнхо молча показывает телефон. О, ну, конечно, это же Сонхва: зачем ему держать средство связи при себе? Карин скрипит зубами от раздражения. И как будто бы всё не может стать ещё хуже.       В коридоре появляется собственной персоной Сон Минги. В сопровождении двух телохранителей.       — Вот это встреча, однако... — елейный голос бьёт по барабанным перепонкам, и Карин мысленно обещает свернуть шею айдолу, если тот не заткнётся — и без того тошно.       — Вызывай полицию и санитаров, — непререкаемо цедит она в губы Юнхо, после чего резко отступает на шаг. — Звони организаторам — нам нужны камеры.       — Уже решила сменить жертву? А ты бойкая девчонка оказывается, японочка... — от ехидной ухмылки Минги хочется убиться об стену, а ещё больше — убить об стену его.       Однако Карин помнит о своём самоконтроле, поэтому проигнорировав слова мужчины и его самого, молча направляется мимо него. Но Сон Минги на то и Сон Минги, чтобы вместо того, чтобы оставить её в покое, вырастает перед ней внезапным препятствием.       — Что, даже поболтать не задержишься? — вскинув бровь, ядовито уточняет он. — А то мне есть, что тебе сказать...       В этот миг наушник-гарнитура в её ухе неожиданно оживает. Карин прикладывает ладонь к уху, кратко соглашаясь и добавляя:       — Хонджун, пусть приведут девушек из стаффа — я хочу знать, кто последний видел Пака Сонхва. — она вскинув голову, говорит уже обращаясь в айдолу перед собой. — Извините, мистер Сон, я чрезвычайно спешу.       В лице Минги вмиг происходит разительная перемена. Он ловко хватает её за руку возвращая на исходное место.       — А ну-ка стоп. Что это там с Сонхва? И почему вы двое здесь околачиваетесь, а не в гримёрке с ним? — Минги переводит сощуренный, явно недовольный и подозрительный взгляд с её мрачного непроницаемого лица на дрожащую фигуру Юнхо в нескольких шагах, прежде распахнуть глаза в осознании. — Он пропал?! Пропал?!       — Мы пока не знаем, мистер...       — Вздор. — резко обрывает её Минги, цепляясь за плечи и кратко встряхивая. — Вот только мне не надо это пихать под нос. — полыхающие волнением и злобой глаза вперивают свой взор в её равнодушное лицо. — Не из сахара слеплен — не растаю, и не об такое зубы не обламывал. Лучше говори, какой план и с чем нужна помощь. У тебя ведь есть план, японочка?.. — от этого тона и впервые обнажившейся искренней улыбки вперемешку с циничными репликами, Карин на миг теряется, думая, что теперь Сона Минги она более не считает таким уж плохим человеком и даже немного больше уважает.       Сон Минги пусть и не умел быть благодарным и ценить личное душевное пространство другого человека, однако, как минимум, он умел ценить чужую жизнь и без колебаний готов был помочь даже тому, чьи ценности и идеалы не разделял.       — План есть. И мы разыграем его быстро. — уверяет Карин, едва не дёрнув уголками губ в ответ на злобное предвкушение, исходящее от человека напротив. — Не одолжите мне пару кого-то из своей охраны?       — Для осмотра здания? — пытливо прищуривается Минги, и в ответ на положительный кивок, только соглашается. — Бери всех, кроме одного. Чем больше людей и пар глаз будут задействованы — тем лучше.       Карин не решается спорить, а Минги уже звонит своему менеджеру, отдавая указания и вступая в жаркую дискуссию без задней мысли.       Из-за поворота в этот миг появляется Хонджун в сопровождении охраны и четырёх девушек из стаффа. Карин непонимающе хмурится, но всё в миг разрешается, когда Хонджун протягивает ей два листа с именами.       — Нашёл в документах один список. — проясняет он ситуацию. — А этот с вахты пропуска.       — Пройдёмте в гримёрку — там есть стол, — вездесущий Юнхо появляется из-за спины Карин.       Из-за поворота выбегает взмыленный охранник с плакатом в руках, который он с кратким поклоном передаёт Минги. они всей толпой заваливаются в гримёрную. Карин почти бегом приближается к столу и припечатывает оба списка к деревянной поверхности ладонями: зоркий внимательный взор, уже привычно цепко, отделяя зёрна от плевел, молнией пробегается по именам.

1 Ким Хоми 1 Ким Хоми

2 Ким Чиён 2 Ким Чиён

3 Чхве Ынё 3 Чхве Ынён

4 Ван Чипым 4 Ван Чипым

5 Сон Дживон

5 Сон Дживон?       Карин хмурится, но после резво вскидывает голову. Паззл в её голове уже сложился в картину действий.       — Немедленно перекройте все выходы на парковку персонала. — отдаёт она приказ.       — Сделано!       — И на парковку фанатов, приехавших на транспорте.       — Разве нет смысла обыскивать только крупные автомобили? — спрашивает один из молоденьких парней охраны Минги.       — Нет. — решительно обрубает она неверное предположение на корню. — Чтобы похитить человека достаточно накачать его хлороформом и уложить на заднее сидение, накрыв какой-будь простынёй. Сонхва весит примерно 139 фунтов — справиться могла практически любая. Особенно, если она готовилась.       Хонджун рядом в точности отзеркаливает выражение хмурого тщательно запрятанного беспокойства и твёрдости, отпечатавшегося на её лице.       — У неё есть приметы? — прохладно уточняет он.       — Не могу гарантировать. — качнув головой, честно признаётся Карин. — Она могла быть в парике. Всё, что могу сказать — невысокая, ниже меня, кореянка, внешность самая непримечательная, возле левого глаза чёрная родинка, нос — с горбинкой.       — Передам всем! — один из бойких молодых парней — Мино тут устремляется в северную часть здания с небольшой группой.       — План здания на стол! Всем разделится на пары и прочёсывать здание сверху до низу! — кричит Карин и все единогласно внимают. — Мы должны найти их до того, как ей удастся увезти Сонхва отсюда! Мы ищем девушку по имени Сон Дживон! — обернувшись к бледным перепуганным девушкам из стаффа, Карин коротко уведомляет: — Четверо человек останутся здесь и допросят вас! Остальным: преступница скорее всег одета либо в форму стаффа или в форму уборщицы! У неё с собой должна быть крупная тележка, в которой без проблем можно перевозить тело! будьте на связи — начинаем поиск!       Они быстро распределяют зоны поиска для всех групп, и Карин с Хонджуном устремляются на выручку их подопечному. В тёмном коридоре у южной парковки на развилке они обменявшись молчаливыми уважительным взглядами разделяются — их боевой опыт позволит им действовать в одиночку. И пока Карин мчится от одного прохода к другому, она думает, что неважно, кто такая Сон Дживон. Потому что она остановит её любой ценой.       Услышав краткий скрип за очередным поворотом, она резво тормозит, подкрадывается к углу и вытаскивая пистолет из кобуры, снимает оружие с глушителя. Карин настигает её уже у выхода на парковку: девушка воровато оглядываясь тянет за собой знакомый куб на колёсиках. Она успевает выкатить его на парковку, не замечая следующую за ней по пятам Карин. Наконец, наступает идеальный момент.       — Сон Дживон? — Карин выступает из тени, держа сталкера на мушке. — Стой, где стоишь.       Девушка резко оборачивается — в полусиних светлых тонах парковки её лицо из-за неестественно глядящих больных глаз выглядит как лицо зомби или одержимого демоном.       — Ты не понимаешь! — начинает она негромко, но экспрессивно шептать. — Мы созданы друг для друга!.. Я люблю его!       Миг, — и её маска трескается, выпуская наружу розоватые щёки, поплывший от нездорового возбуждения взгляд, к измазанным блеском губам приклеивается улыбка. Она почти выглядит обыкновенной влюблённой девчонкой, но Карин этим не обманывается, ибо ужас взбирается по её шее коготками поднимая волоски на затылке.       — И поэтому накачала наркотиками? — тихо интересуется телохранитель, делая один крохотный шажок вперёд.       — Здесь совсем немного... — с притворной грустью выдыхает Дживон, даже не глядя в сторону Карин, только на куб, в котором находится бессознательный сейчас Сонхва. — Это только для его безопасности!       Карин хмурится и делает ещё шажок, ступая на опасную дорожку: не дай небо, — невменяемая может выкинуть, что угодно.       — Ты собственноручно заставила его вдохнуть мутаген и канцероген в одной субстанции. Думаешь, это пройдёт бесследно?       Давление на чувство вины никогда не является сильным в таких случаях — не в случаях с расчётливыми жадными психопатами.       — Я не заставляла его! — тут же кричит ей в лицо Дживно, вскинувшись всем телом, и глаза её почти готовы выскочить из орбит. — Он... Он сам этого хотел! Он звал меня! — она почти воет, вцепившись одной из рук в поручень каталки, во второй руке у неё — синий отблеск — появляется кухонный нож. — Просил забрать его и спасти! — Карин отступает на шаг, не разрывая зрительный контакт. — Как я могла отказать — ты бы отказала тому, кого любишь?! Я должна его спасти!       Зрительный контакт. Зрительный контакт. Два удара сердца. Когда Карин отвечает — голос её не дрожит, отчётливо звеня предвестием скорого очевидного поражения для безумной.       — Ты никуда его не заберёшь и больше никогда не навредишь ему.       Дживон впервые настолько дико вращает глазами, скалится, замахивается ножом, но Карин делает один единственный выпад.       — Ты ничего не понимаешь, тупая бесчувственная грязная мра...       Карин прикладывает кричащую девушку рукоятью ствола по точке возле шеи и крик тут же обрывается: подхватив стройное тело, она аккуратно укладывает его на асфальт, переворачивает на живот. Обе руки девушки она стискивает своим кожаным ремнём, туго затягивает и защёлкивает. Кухонный нож, она обхватывает чистым мусорным пакетом из каталки и убирает — от греха подальше.       Сонхва обнаруживается внутри куба: бледный и весь в смазанных блёстках, одежда его слегка помята, но не выглядит как-то опасно-подозрительной — Карин вытаскивает его с предельной осторожностью, изо всех сил напрягая мышцы и тяжело пропыхтев пару раз. Она думает, что согласилась бы даже на пару въедливых комментариев, если Сонхва прямо сейчас очнётся. Разумеется, он не приходит в себя.       Карин слушает пульс, осматривает зрачки, и приходит к выводу, что он в порядке: просто спит от дозы хлороформа, которую успел вдохнуть. Однако (в этот раз, по крайней мере) им везёт — безумная "влюблённая" не переборщила с дозой, а значит по пробуждении проблем быть не должно.       Карин по наушнику вызывает медиков и Хонджуна, кратко проинформировав о состоянии айдола и о том, где они находятся. Получив ответ, что менее, чем через три минуты, к ним прибудут все необходимые инстанции и им нужно лишь оставаться на месте, Карин окончательно успокоившись отключает связь.       Повторно бросив взгляд на его лицо, глаза её внезапно замечают на губах Сонхва какой-то склизкий след — вроде смазанной помады — Карин на секунды холодеет, застывая недвижно, и в сердце её поселяется пустота, отразившаяся в глазах. Вытащив платок из нагрудного кармана, она не задумываясь протирает губы Сонхва: тряпкой она готова пожертвовать и отдать, как вещдок полиции, в рапорте также отчитается, а вот Сонхва хотя бы в первые часы после пробуждения о таком мыслить не стоит.       Прибывшие медики грузят айдола на каталку: охрана и персонал здания оперативно выводят недовольных и крикливых, взведённых на нервы странными ограничениями "без объяснений", фанатов к их машинам и на улицу. Организаторы бесконечно кланяются и извиняются перед надувшимся от вскипевшего гнева Юнхо. Карин безразличны их лебезящие рожи и лживые продажные душонки, однако она прекрасно понимает, что для её друга — это лучший способ выместить весь свой накопившийся за вечер стресс. Она лишь кратко хлопает Юнхо по спине проходя мимо и на секунду привлекает его внимание к тому, что поедет с Сонхва в госпиталь. Юнхо болезненно хмурится, глаза его сверкают двумя гагатовыми звёздочками переживания как за неё, так и за их общего подопечного, однако на губах у него играет благодарная радостная — от того, что всё наконец завершилось — улыбка.       Уже на улице, Карин видит, как очнувшуюся Сон Дживон, руки которой скованы наручниками, ведут двое полицейских к машине с мигалками: некоторые взволнованные фанаты оборачиваются на окружившие часть улицы полицейские машины, однако представители закона успешно отгоняют наиболее любопытных, не позволяя посмотреть, что же там творится и для кого была вызвана скорая. Карин бросает лишь один безразличный взгляд в сторону преступницы, которую усаживают в машину.       В груди у Карин — точнее, под левой лопаткой — зудит чувство дежавю.       Это странно, потому что Карин ни разу не видела такую картину.       Сон Дживон находя её взглядом, кривит лицо в страшной злой гримасе и начинает что-то кричать, оскалившись и брызгая слюной. Что именно — Карин, конечно, так и не узнает. Что более важно — ей абсолютно всё равно.       На вопрос санитара об отправлении, она удосуживается кивнуть и забирается в карету скорой помощи, захлопывая дверь и переводя всё своё внимание на лежащего на каталке перед ней бледного спящего Сонхва.       Они уезжают в госпиталь, где Сонхва почти сразу тайно-быстро переводят в дальнюю палату. Карин обязуется остаться с ним до его пробуждения: Хонджун отзывается на первый же телефонный звонок и обещает приехать не более чем через два часа — для успокоения чувств фанатов и "отведения глаз" журналистов им нужно сопроводить машину Сонхва до отеля. Карин жмёт отбой и придвигается к Сонхва, которому опытный врач уже поставил капельницу, дабы очистить кровь от наркотика.       Когда она возвращается в палату после того, как сходила в уборную, в комнате слишком явно ощущается след присутствия Чона Юнхо.       Об этом свидетельствует в основном отчётливый миндальный аромат извечного парфюма, разливающийся в сухом воздухе больнице, пахнущем десятком антисептиков.       Второй положительной новостью оказывается то, что Сонхва очнулся.       Карин медленно подходит к его койке, внимательно оглядывая приоткрывшего глаза айдола: Сонхва всё ещё бледен и сонлив, однако уже очевидно в сознании и это успокаивает Карин.       Она садится на стул у его койки и молча ждёт чужого вердикта.       Он вправе обвинить её в служебной безответственности. Вместо этого Сонхва слабо-сонно улыбается ей — растрёпанный, со смытой косметикой он выглядит почти домашним, — и говорит всего два слова:       — Ты справилась.       Карин едва не вздрагивает и отчаянно хмурится. Мысль о том, что вот такого Сонхва, беззащитного, ни в чём невиноватого, накачали наркотиками и почти похитили хер знает куда, кажется ей невыносимой.       — Вы хотели сказать, что я подвергла ваши жизнь и ментальное здоровье неоценимой угрозе? — всё же удерживая профессиональную маску и сжимая так и рвущиеся изнутри эмоции в капкане стальной выдержки, отвечает Карин.       — Ты спасла меня. — просто говорит Сонхва. Будто это факт.       — Я едва успела. — поправляет его Карин. Не хватало ещё, чтобы он мнил её героем.       Это была совместная работа всех в здании.       — Это моя вина. — признаётся Сонхва, и это звучит в точности как извинение. — Моя. И не спорь с больным. — обрывает он её, едва успевшую открыть рот. — Я изводил тебя.       Карин сухо поджимает губы. Внутри под грудиной скребётся и ноет, но Карин соврёт, если скажет, что боль ей не нравится.       — Мне не следовало реагировать. — заученно утверждает она.       Сонхва дарит ей очередную мягкую улыбку. Слабо, но всё же пытается приподняться: Карин не даёт, аккуратно придерживая дрогнувшие плечи.       — Я радовался как мальчишка каждый раз, когда ты реагировала. — он смотрит ей в лицо снизу вверх, почти с восхищением, большими чёрными безднами. — А ещё я изводил себя.       Карин снова чувствует, что тонет. Но в этот раз, чтобы он ни сказал, она будет легче воздуха и любой ценой всплывёт. Сонхва не разочаровывает — бьёт под дых без единого "ты мне нравишься" или "я тебя люблю".       — Ты нужна мне.       Лицо Карин остаётся неизменным — восковая маска, сердце внутри пытается порваться надвое.       — Это не так. — медленно проговаривает она, внутренне понимая, что ей не удастся его переубедить.       Они оба слишком упрямы.       — Это так. — опровергает Сонхва, всё же чуть приподнимаясь. — Я только сейчас это в полной мере осознал — можешь шутить про близость смерти, если хочешь. Ты нужна мне как Ханган — от его бурных истоков, а я готов поставить хоть миллион вон, даже не зная про твоё детство, на то, что, что ты была маленьким самураем своего отца, и до его впадения в море и океан.       Чёрт, возможно господин Уён был не так уж и не прав, хвалясь своим искусством.       Из всех вариантов, что у неё есть — уйти, возмутиться, решительно отвергнуть, — она выбирает самый неправильный.       — Вам нужно отдохнуть, — Карин малодушно сбегает от разговора, полуприкрывая веки: это равноценно поражению; это равноценно "поговорим об этом позже". — Вы многое пережили за этот вечер.       — Мы многое пережили. — поправляет её Сонхва, уже более уверенно приподнимаясь на больничной койке и в итоге полусадясь. — Но я сделаю вид, что не заметил, как ты хочешь перевести тему.       Карин мягко чуть дёргает уголком губ, и Сонхва, кажется, не замечает боли, застывшей в этом жесте: благо, её мимика уже десятилетие с небольшим была настолько скупа, что даже Юнхо, знавший её с детства, порой был не в силах распознать её сокрытые эмоции. Сонхва экспрессивно вскидывает брови, прежде чем сам переводит тему.       — Кстати, а почему Юнхо сказал: "Хвала небесам! Я знал, что Карин не допустит этого!"? — спрашивает он. — Откуда такая странная пугающая исключительность? — спрашивает он.       "Это ни разу не профессионально" думает Карин, вздыхает, однако губы её размыкаются словно их кто-то раскрыл плоскогубцами, чтобы вытащить секрет.       И Карин рассказывает ему о старшей школе, о том, как у неё появился сталкер на последнем году обучения, о том, как одним вечером она выбрала короткую дорогу, срезала квартал через неосвещённый проулок между домами, и о том, как за пять минут, которые хотела сэкономить, — расплатилась двумя годами и жизнью юной преисполненной надеждами и мечтами девушки. Шрам под левой лопаткой не зудит, когда Карин впервые рассказывает о нём спустя почти двадцать лет после произошедшего.       Сонхва смотрит на неё некоторое время, и Карин — повзрослевшая и непоколебимая — думает о нём даже с уважением, потому что он не плачет, не жалеет, а размышляет. Сонхва спрашивает у неё в конце концов только одно.       "Его поймали?"       И Карин и на этот вопрос отвечает честно.       "Нет. Но два месяца спустя внизу канала всплыл труп. Его опознали по ДНК из моего дела."       Сонхва смотрит на её спину с застывшей в глазах болью: он просит её пересесть к нему на койку, кладёт пальцы на её левую лопатку и они с минуту просто молчат. И пальцы Сонхва, прижатые к её спине дрожат.       После этого ещё некоторое время они говорят одновременно обо всё и и ни о чём, стараясь не тревожить обе крайности сегодняшнего вечера — Сонхва романтично улыбается, при мысли, что следующую песню можно будет назвать "Death&Love". И в какой-то момент, Сонхва, неизбежно снова начинает засыпать.       — Карин… — уже едва шевеля языком шепчет он, всё же держа её за руку. — Слушай, а давай я продлю контракт? Обещаю платить даже больше, если скажешь. Просто… останься защищать меня.       Карин молчит. Она дожидается, пока его веки окончательно смыкаются, в тишине палаты под мерное дыхание спящего айдола размыкает замок их рук и выходит из палаты.       В какой-то прострации она доезжает до участка, дабы отдать улику, даёт краткие показания и обещает позже описать всё в подробностях. Некоторые копы косятся на неё с уважением, иные шепчутся между собой, какая она выскочка и любитель повыпендриваться. Карин оставляет свой адрес, прощается с ведущими дело о почти похищении и преследовании Сонхва следователями и едет в дом, где она жила все последние месяцы.       Карин собирает свои скупые пожитки в чемодан — забирает томик подаренной ей Сонхва манги про зеленоволосого парня, который так хотел быть героем. Напоследок она даже решает заглянуть в спальню Сонхва. Увидев непонятный комок одежды на кресле Карин хмурится — парень обычно очень оперативно относит все свои вещи в стирку. Неуверенно подхватив предмет — им оказываются штаны, сильно пахнущие табаком и остатками какой-то травки.       Пожав плечами, она откладывает их в сторону: поправляет покрывало на постели, протирает пыль на столике и комоде, и долгое время рассматривает статуэтки на полках, изображающие разных персонажей аниме, фильмов и компьютерных игр. Уже позже, собрав вещи парня для стирки, Карин замечает жемчужно-застекленевший след на внутренней стороне тех самых джинс.       Аккурат в районе ширинки.       Что-то внутри неё звенит при мысли о том, что…       Что её подопечный кончил от того, что она назвала его "своим мальчиком".       И пока Карин пишет заявление об уходе, она думает, что нанималась охранять его тело — не его сердце.