Кукурузный точильщик

— Ты ведь отдаешь себе отчет в том, что все равно будешь принимать антидепрессанты? Джим аж поперхивается. Самый действенный антидепрессант находился сейчас у него во рту, но Спок, видимо, был иного мнения. Отстраненный, собранный и исполненный царственного достоинства, он являл собою воплощение монаршего спокойствия даже вот так, со спущенными до колен штанами. Если бы у Кирка на языке не крепло столь внушительное доказательство вулканской заинтересованности, можно было бы решить, что происходящее тому совершенно индифферентно. И как только этот ясновидец прознал, что Джим вскрыл сегодня в ванной блистер с подсунутыми Боунсом тимоаналептиками, выдавил на ладонь два драже… и благополучно спустил в унитаз? — Ты заключил с доктором Маккоем соглашение. И теперь не исполняешь свою часть уговора. Я мог бы заставить тебя. Внушить, навязав максиму своей воли, — Спок опасно, вкрадчиво оглаживает скулу все еще игнорирующего его и упоенно занятого Джима. — Принудить силой, — мягко ведет пальцем по губам, по-прежнему самозабвенно обхватывающим и ласкающим его. — Шантажировать, бойкотируя секс. Вот тут уже возмущенный донельзя Кирк наконец выпускает изо рта чужое возбуждение, чувствуя, как сходит на нет его собственное. Честно говоря, на него еще ни разу в жизни не клали с прибором настолько демонстративно! — Но вместо этого я прошу тебя пересмотреть свое отношение к медицинским назначениям судового врача и начать пить антидепрессанты, потому что ты сам признал это разумным. «Пить антидепрессанты…» Выпить Джиму хотелось только одного — Спока. С той самой секунды, как он узрел его в ростовой раме распахнутых гаражных ворот вот в этом колоритнейшем рабочем комбинезоне, в котором тот походил не то на секси-сантехника, не то на чистильщика бассейна, не то на автомеханика из ретропорнофильмов разом…

Получасом ранее

…Кирк спит куда больше десяти часов и находит в себе силы проснуться лишь в следующем дне, да и то под вечер. Неожиданно пасмурный и прохладный, нужно сказать, вечер. Закрывая окно в осень, выстудившую спальню, Джим непроизвольно поеживается и кривится. Ну просто супер: он не только летучку со Скотти — он и хорошую погоду за эти сутки умудрился проспать. И откуда только принесло холодный фронт? В поле перед домом вовсю бесновался пришлый шквалистый ветер: гнал по травам волну за волной, тревожно хлопал ставнями где-то на первом этаже и нес от горизонта отяжелевшие, будто на сносях, тучи в просверках зарниц, вот-вот готовые разродиться дождем и зычными громовыми потугами. Даже с опущенной оконной рамой Кирку пахло душистой уличной пылью, примятым к земле злаковым духом и зреющей грозой. Споку — наверняка петрикором... Наспех умывшись, Джим выуживает из шкафа рубашку потеплей и захватывает вторую — для вулканца. Которого, к слову, нигде нет. Кирк проверяет комм и извиняется перед главным инженером, который, оказывается, пол-утра чатился со Споком и давным-давно урегулировал с ним все нюансы предложенного по транспортатору решения («…Он гений, говорю тебе! Чертов, мать его, гений! Вот бы нам эту мозговитую голову не в консультанты, а на постоянку, а? Как при Пайке?..»). Кирк усмехается и коротко отбивает: «Как раз работаю над этим». Найти бы еще этого гения для начала… Джим обшаривает все закоулки в доме, заглядывает в подвал и даже на чердак, чувствуя, как внутри шевелится дурной мелкотравчатый страшок из тех, что в одночасье готовы прорасти и сдавить удушьем. Ха! Кто ж знал, что удушье ему-таки будет гарантировано минутой позже в гараже при виде одного знойного вулканца, орудующего за доисторическим столярным станком в щегольском рабочем комбинезоне. Прошедший с отцом капремонт «Кельвина» и болтавшийся на них с Сэмом, нескладных подростках, как на… подростках, коими они и являлись, на Споке тот сидел как влитой. У остолбеневшего Джима как-то само собой вырывается донельзя пошлое: — А можно мне автограф? На что Спок лишь приподнимает бровь. И приподнимает Кирку… настроение еще больше. Весь этот абсурдный, пронизанный предгрозовым напряжением стоп-кадр на фоне гаражной панорамы и так был словно преамбула к постельной сцене в какой-нибудь молодежной эротодраме: Джим в клетчатой фланелевой рубашке с засученными рукавами, провинциальным фанатом застывший при виде черт знает как попавшего в их захолустье кумира. И до невозможности горячий вулканец в списанной олдскульной форме с отцовского плеча, являющий собою ожившее воплощение того самого легендарного гонщика из «Формулы-1», чьими плакатами была увешана вся Джимова комната лет до десяти… Такой же статный, кинковый, в приталенном. Господи Иисусе, если окажется, что Спок полировал свой — то есть их — «болид», Кирк, наверное, кончит на месте. — Я устранил неполадку. Затяжка клемм была ослаблена, — информирует влажная греза Джима, игнорируя его пожирающий взгляд вместе со скабрезным подкатом про автограф. — Разболтало на бездорожье? — с самым невинным выражением глаз, на какое способен, уточняет Кирк. — По-видимому, — соглашается Спок, совершенно не соглашаясь. Ну разумеется, он просек, что за диверсант тут на самом деле намудрил с токовыводами. — Полагаю, на сегодня можно заканчивать. Стеновыми панелями продолжу заниматься завтра — при дневном свете. А сейчас я бы предпочел уделить время медитации, если ты не возражаешь. С этими словами самый роскошный механик, какого Джиму доводилось лицезреть в своей жизни, берется за пуллер, явно вознамерившись извлечь себя из этой психоделической спецовки. Вот уж не раньше, чем это сделает Кирк, доведенный сей развратной картиной до крайности. Он кидается вулканцу наперерез и падает на колени, перехватывая у того язычок молнии и инициативу. Влажный, промозглый воздух тут же набрасывается на оголенные участки тела, и Спок мгновенно делается в мурашку. Джим жадно сцеловывает с кожи каждую, пока бесцеремонно тащит ткань уже с бедер и вулканца — в свое возбуждение. От дерганых движений Кирка из невероятного количества вместительных технических карманов на пол сыпятся отобранные для ремонта гвозди, скобы и прочая полезная мелочевка, разноголосо звенькая на все лады. Джим ловит эту перекличку ухом и ловит губами Спока, мгновенно налившегося, несмотря на читающееся на физиономии неудовольствие, что его планы нарушили. — А это не может подождать? — Ты на полном серьезе хочешь, чтобы вот это подождало?.. Кирк не то насмешливо, не то одержимо взирает на Спока снизу вверх. Любой другой на его месте выглядел бы по-идиотски в приспущенных на пару с комбезом боксерах и… с лазерным карандашом в пальцах. Видимо, эта вещь оказалась единственной, что вулканец успел поймать из той разлетевшейся починочной всячины, которая теперь больно впивалась Кирку под коленную чашечку. Джим в отместку кусливо вгрызается в родинку над бедренной косточкой и недвусмысленно скользит рукой выше — туда, где ветер, оказывается, уже успел куснуть холодом, заострив и тронув болезненной лаской соски раньше, чем это сделал Кирк. Э, нет, так не пойдет: это Джиму можно, а всяким там сквознякам шалым никто позволения не давал! Поэтому Кирк поднимается и толкает стреноженного вулканца вглубь гаража, подальше от уличной сырости, где запирает собой между верстаком и дверью в подсобку, варварски испещренную детскими наскальными рисунками и живописными рубцами засечек. — А ты можешь… заправить его за ухо? — озвучивает свое тайное желание вновь коленопреклоненный Джим. — Ей-богу, ненароком всадишь карандаш мне в глаз в самый ответственный момент, — спешит добавить он, чтобы замаскировать свои фантазмы якобы радениями о технике безопасности. Вулканец смотрит на него скептичнее некуда. Карандаш можно просто бросить на верстак или сунуть в карман. Но Кирк выделывает ртом особенно убедительное «пожалуйста» — и Спок сдается. Осторожно поднимает руку и аккуратно закладывает карандаш за ухо, и все равно очевидно вздрагивает от ощущения инородного тела, помещенного туда, где чувствительнее всего. А Джим мысленно делает зарубку на будущее: уделить внимание и этому местечку тоже. Но сейчас — не отвлекаться, не отвлекаться… Он прикрывает глаза и ловит медитативный ритм, впадает почти в транс, в нирвану. На него нисходит такое умиротворение и спокойствие… Которое Спок, тьфу ты, спугивает своими нотациями про антидепрессанты. Джим в расстройстве цапает вулканца за пальцы, гладящие по лицу. Тот с шипением втягивает воздух и отдергивает руку. Изумленно проводит большим пальцем по подушечкам пострадавших, словно пытаясь осознать, систематизировать травмирующий опыт… либо же вызвать это острое ощущение снова, растравить на коже. Тогда Кирк с совершенно пиратской ухмылкой подносит его ладонь к губам, жаляще проводит языком по самому центру — и ловит прошивающий вздрог. Легонько прикусывает лунки ногтей — и Спока вовсе выгибает. А уж когда Джим вбирает его пальцы в рот целиком… Вулканец в изнеможении запрокидывает голову и судорожно вцепляется в дверной косяк. На мгновение даже кажется: раскрошит в щепу. Но вместо этого еще не скомпрометированная капитанскими поползновениями рука неожиданно разжимается, чтобы… О боги. И без того заведенный сверх всякой меры Кирк, наверное, свихнется наблюдать, как Спок доставляет удовольствие самому себе, с силой скользя подушечками пальцев по дереву и стимулируя нервные окончания о его шероховатости и выступы… Пока вулканец вдруг не распахивает глаза. Дверная рама пестрит хроникой ростовых отметок, и ее история незамысловато проста и наивна. Вот Сэму стукнуло 3, Джиму — год... Сэмюэлю — 8 лет, Джимми — 5… После шрама в «12» о Сэме с Джимом больше ни слова. Это только в сказках дети бессмертны, неуязвимы и победительны. А в жизни… Спок смотрит так, будто для него она тоже окончилась, если бы Кирк не вернулся с Реи… Так, словно тот на его глазах вновь умирал за переборкой ядерного реактора… Так, точно кругом опять стрекотали автоматы, и мертвые погребали под собою живых, а Джим так и не выбрался из-под груды тел на той расстрельной площади, в которую превратился амфитеатр… Кирк медленно, ненавидяще поднимается с колен. Он не заслужил: ни этого взгляда, ни напоминания о том, что произошло. Особенно на Тарсусе. От Спока-то и требовалось совсем нехитрое — просто насладиться минетом. В самом деле, Джим не так уж в этом плох, но вместо этого… Вулканец заводит руку за голову и, не отрывая от человека напротив невозможного своего взгляда, оставляет лазерным карандашом засечку — безошибочно вровень с выгоревшей макушкой Кирка. А после голосом, каким скорбят по ушедшим и славят выживших, провозглашает: — Джеймс Тиберий Кирк. 27 лет. — Ты дохрена усложняешь, — цедит Джим, сквозь сжатые зубы и чужие обеты ощущая, как припекло в груди и сделался труден вдох. — Ты жив, — Спок непреклонно, благодарно и просветленно касается его лица. Осязая и запоминая, как если бы из них двоих это он был так до сих пор и не прозревшим слепцом. — И я не намерен упрощать этот факт. Кирк обозленно, грубо доводит его рукой, наказывая за эту несговорчивость, но Спок не издает больше ни звука. Даже на самом пике не доставив Джиму удовольствия услышать себя. Хотя тот знал: вулканец умел быть громким, умел отпускать себя. Но сейчас заперся, перемолчал. Кирк отыгрывается той же ночью, заставляя Спока звучать. Исходить потом, похотью, криком в своих руках. Выламываться на простынях, стелиться под ним и умолять: — Пожалуйста… Я прошу тебя… Это невыносимо. Оказывается, даже самого ярого стоика можно раздеть до оголенных нервных окончаний и довести до состояния чувственного остервенения, если задаться целью взломать и проштудировать пару запрещенных трактатов на древнем вулканском… Кирк зачем-то пролистал заодно и пару сборников крамольной вулканской поэзии явно из дореформенного периода, и теперь эти жгучие, эти агрессивно-прекрасные в своей темпераментности строки, исполненные лютой жажды обладания и свирепого поклонения, рвались из его гортани и яростно просились с губ к Споку на кожу, разъедая изнанку рта и выдержку. И Джим наконец перестал сдерживать себя, спустив с поводка и их тоже, чтобы рвать самоконтроль Спока и, похоже что свой, в клочья. Заласкивать его кощунственными словами… Откровенно искушать, декламируя чужие (и свои, ну кому ты в самом-то деле врешь, свои) бесстыдные признания… Подчинять ритму строф и не давать, не давать опомниться и вновь облачиться в свои экранирующие щиты… Хмельного, полуослепшего и уже совершенно невменяемого, Кирк берет его на пальцы, берет губами и членом, сенсорно перегружая и пытая удовольствием всю ночь напролет. Находя на его теле кусачие точки, от прикосновения к которым Спок буквально задыхается и забывает стандарт. И, да, словарный запас Джима к утру пополнился не одним вулканским словечком из, кто бы мог подумать, богатейшей обсценной лексики, которую не всегда заглушали близкозвучные раскаты разыгравшейся за окном грозы. Кирка и самого штормило: швыряло то в чистейшую поэтику, исступленно выцеловываемую в позвонки, то заносило в беспримесную, низкопробную пошлятину, без стеснения вышептываемую на ухо. По идее и то, и другое в Джимовом исполнении должно было коробить и оскорблять тончайшие интеллектуальные настройки вулканского разума, но вместо этого как будто только подстегивало и взвинчивало желание еще больше. Этот восхитительный сноб, этот дивный эстет на смешение стилей реагировал столь музыкально и остро, что прямо-таки провоцировал и дальше горячить и раздразнивать не то его, не то себя грязными разговорчиками вперемешку с рецитацией высокой поэзии… Кирк велся на этот отклик в той же мере, что и вел, приучая вулканца к новому сорту удовольствия… А еще смотрел-смотрел-смотрел, как в глубине вулканских зрачков теснят друг друга множество ослепительно ярких и противоречивых эмоций, которые запросто могли бы свести с ума любого терранца. И сводили. Землянин помешанно вглядывался в малейшее движение, в легчайшие тени чувств на чужом лице и не знал, как насытиться, как наесться впрок этой беспрецедентной наготы. Этой готовной покорности любой его прихоти. Этого беспамятства инстинктов и безрассудного, безоглядного доверия, которым Джим вовсю злоупотреблял, чуя чужую слабину, точно самец ле-матьи — кровь. Водить губами по его телу, водить по самому краю и не пускать за него… Снимать с раскаленной кожи в росчерках молний очередной стон и матовую испарину, не разбирая, что слаще… Терзать неумолимо, неутомимо, атакуя все новыми и новыми выпадами, один другого изощреннее… Чувствительная кожа запястий, чувствительнее и отзывчивее — только в сгибе локтя, на изломе челюсти и на острие точеных верхушек ушей… А уж если царапнуть за ними, прикусить под подбородком и без предупреждения полоснуть клыком по горлу — жертвенно выгнутому, подставленному будто под ритуальный клинок… Перевернуть его, истекающего удовольствием и все еще пульсирующего нутром, чтобы хлестко ожечь ягодицы и тем самым усилить наслаждение десятикратно… Бросить его, изнемогающего, под себя, придержать зубами сухожилие на щиколотке, посвятотатствовать над сводом стопы и перещекотать губами впадины под коленями… Огладить немыслимый прогиб спины до самого копчика, подвергнуть изысканному насилию ямочки на пояснице, проследить полуарку каждого ребра и испятнать укусами загривок… А после вздернуть его на колени и, подбив ноги, обжать губами самое нежное, уязвимое, где бедро и не бедро уже вовсе… И руки, конечно же, руки — пальцы и их подушечки… Спок кончает трижды, пока Джим опробывает на нем разные вариации вулканского минета, а после заставляет раздевать себя ставшими сверхчувствительными кончиками пальцев. Всякий раз задевая ткань, Спок вздрагивает, будто схватившись за оголенный провод под током. Четвертый взрыв настигает вулканца, когда он по неосторожности загоняет себе под ногти неподдающиеся пуговицы на рубашке Кирка, все еще вопиюще одетого и возмутительно владеющего собой… Спока выгибает на лопатках да так, что он приподнимает их обоих над кроватью, к которой его тут же пригвождает обратно безжалостное тело Джима и его обжигающий шепот: — Вы блестяще справляетесь, коммандер. А теперь — джинсы. Спока продирает до вскрика, до озноба, до нового выгиба. Потому что джинсы означают, что быть ледяному ожогу скругленным металлом, тугой прорезью петли и грубой материей шва, а еще — откровению острых, царапающих зубцов молнии. Джим понимает, что вулканец находится на грани помешательства, но не отзывает приказа. Лишь голодно наблюдает за тем, как тот беспрекословно тянется к его поясу и не просит пощады, не останавливает человека, который проделывает с ним все то, на что раньше у него не хватало терпения и сокровенных знаний о вулканской физиологии, дающих небывалое тактическое преимущество… *** На рассвете Джим поит вымотанного вулканца водой, набирая ее в рот и заставляя тянуть из поцелуя иссушенными, запекшимися губами. Напившись, Спок мгновенно отключается, упав лицом в подушки. Вот так, прямо поперек измочаленной постели и в позе уморенной морской звезды, один из лучей которой выломало под неестественным углом и бросило поверх сбитых простыней. Кирк проводит по беззащитно обращенной вверх ладони в вулканском поцелуе. Спок, который еще пятью минутами ранее заходился под Джимом в судорогах сухого и нескончаемого оргазма, на это даже не вздрагивает. Тогда насытившийся, удовлетворенный Кирк, в ушах которого еще не до конца отзвенел последний вырванный у Спока вскрик, садится и сыто потягивается на разворошенной постели. Это полная сатисфакция. Даже с процентами. Счет полностью обнуляет Спок, когда глухо спрашивает куда-то в наволочку с цветочками: — А теперь ты будешь принимать антидепрессанты? — Ах ты!.. — вскидывается Джим, так сразу и не находя соответствующих неожиданному повороту разносных эпитетов. Все они — манипулятор! плут! бестия! — придут потом, а сейчас Кирк лишь пораженно? возмущенно? взбешенно? воззряется на спину любовника, после чего хохоча валится на постель, сотворяя пораженческий фейспалм. Аплодисменты. Нет, ну каков махинатор, а! Как всегда, великолепный, чтоб его, стратег и, вот ведь, неожиданно элегантный коммерсант, столь изящно провернувший с Кирком сделку в лучших традициях Ференгинара. И как Джим снова не распознал привкус двойной игры? Вся эта неожиданная уступчивость, вся эта голосистая и щедрая телесная отзывчивость, оказывается, только ради того, чтобы выторговать у него обещание пить Боунсово снадобье в обмен на весь этот постельный разгул и тиранию. «Вот и славно, что этот ушлый дипломат не захотел ко мне в старпомомы. Совершенно ведь неуправляемый тип. Упрямый, своевольный и многоходовистый! Тихой сапой, а делает все по-своему. Точнее обставляет все так, что это я в итоге делаю по его. Ни черта бы у нас в цепи командования не вышло. Ведь не вышло бы?..» Кирк наговаривает все это уже в ванной. В аудиосообщении, которое, он знает, никогда не отправит адресату. Ни разу не романтично сидя на ободке унитаза и щурясь от яркого света с экрана комма в той же степени, что и от рези пробивающихся через занавеси рассветных лучей. В итоге он совершает над собой моральное усилие и наконец встает: честно запивает таблетки водой из-под крана и идет воевать с закоконившимся в одеяло вулканцем в надежде, что тот затрахан достаточно, чтобы дать обтереть себя влажным полотенцем и сменить простыни. Этим утром Джиму, героически перестелившему кровать с чрезвычайно брыкучим соней внутри и победоносно подгребшему к себе вновь скрутившегося в пододеяльную креветку вулканца, снятся шершавые ветры и кварцевые водопады, исполинские ковчеги и древние алтари... Но этот трип, разумеется, был вызван исключительно тимоаналептиками — и только.