Redemptio

      Такси приехало, и, слава богу, водитель оказался тихим, так что я посвятил весь свой путь обдумыванию всего происходящего. Естественно, я попросил остановить машину возле магазина, чтобы не выдавать адрес своего временного убежища.       Он меня заинтересовал. Послужной список распутанных дел поражал, особенно учитывая его возраст. Ещё меня немало удивило место его проживания. Семья Достоевских была достаточно известна в Ленинграде и обладала нескромными доходами, но наследник Михаила Андреевича обитал в одном из самых бедных районов и курил просто отвратительный дешёвый табак. Я уверен, родня не отрекалась от Фёдора – он имел хорошую работу, статус, не был пьяницей или гулящим. Смею предположить, что он намеренно отказался от наследия и родительского обеспечения, чтобы заработать на жизнь самому, стать независимым и доказать, что он способен на что-то и без своей именитой фамилии. В любом случае, у меня сложилось крайне положительное впечатление о нём.

Думаю, не зря я выбрал его.

      По возвращении из бара чувствовал я себя действительно паршиво, но к утру тяжесть сняло. Неудивительно, я многие годы тренировал организм быстро справляться со следами похмелья или любой другой интоксикации – у убийцы не должно быть слабых сторон. Утром на порог дома явился новый посыльный от Огая с очередным поручением. Ничего необычного, двое богатых дядек повздорили, и одного нужно убрать. Датой назначено завтрашнее число, вечер. Ненавижу, когда мне не дают конкретики.       Утро я провёл как обычно, с сигаретой и чёрным чаем, листая свежую газету. Буквы расплывались, и сколько бы раз я не перечитывал написанное, мысли возвращались к нему. Спросите, как я узнал о нём? Первого апреля я был не таким уж и пьяным, так что события того вечера я помню, очевидно, лучше, чем Фёдор. Узнать о нём было несложно: его друг Гоголь – милейшей души человек! Он был весьма сговорчив, и после лишней стопки водки выложил мне всё, что знал о своём соседе. Как он называет его «осой» за колкие высказывания, как тот относится к своей работе, и как за это другие относятся к нему. Именно в этот момент я узнал о профессии Фёдора и даже о некоторых его достижениях (Николай прямо таки гордился своим приятелем и, по совместительству, протеже). Я выказывал немало интереса, задавая уточняющие вопросы, что, казалось, ужасно нравилось Гоголю, и он охотно рассказывал мне ещё больше. А когда я сказал, что Достоевский меня ещё и заинтересовал в личном плане, Коленька ещё больше воодушевился и не препятствовал нашему дальнейшему диалогу и его последствиям. Но, полагаю, в силу своего состояния, он вряд ли вспомнил это на следующий день. И вот, после всего услышанного, а потом ещё и почувствованного, я точно утвердился в своём желании сблизиться с ним, пусть даже и таким нестандартным способом.       От прокручивания в голове событий недавнего времени меня оторвали новые мысли: подготовка к полученному заказу. Я действую в одиночку. В Японии у меня был напарник – Чуя Н., но от «гастролей» по Союзу он отказался, так что теперь я солист.       Весь день я обдумывал с какой стороны будет лучше зайти, какой способ выбрать, насколько нужно светиться, что ему обо мне известно. Касалось это предстоящего заказа или столь заинтересовавшего меня Достоевского, я так и не понял. Но так или иначе, теперь они переплетались для меня. Говоря об убийствах, я всегда действовал по ситуации, но одно правило оставалось неизменным: в живых не оставлять даже мухи.       Мне нравилось экспериментировать. В зависимости от настроения я мог пытать жертву самыми изощрёнными из ныне известных способов, мог говорить с ней перед смертью, или же убить быстро и без промедлений. Разговаривая с жертвами, я жаждал услышать в их словах, увидеть в их глазах нечто большее, чем животный страх за свою шкуру, нечто глубже, чем меркантильные взгляды, но таких на моем опыте пока не было. Вот с течением времени я и делал это реже и реже, давая предпочтение буквальному устранению препятствий.       Собрав свои небольшие пожитки в дипломат, я оставил временное убежище и отправился в новое место ночлега, которое нужно было менять каждую ночь, чтобы не вызывать подозрений милиции. Открыв двери очередной коммуналки, я первым делом закурил. Моё нынешнее убежище ничем не отличилось от предыдущего: фактически, всё, что мне было нужно это кровать и душ, так что привередливым я себя назвать ну никак не мог. Каждое из моих пристанищ в первые минуты моего пребывания в них пропитывалось запахом любимых Мальборо. Своему выбору я не изменял с 14 лет. В Японии достать их было гораздо проще, чем в России, так что я даже начал побаиваться, что моя привычка выдаст меня, но в профессионализме я был уверен если не на все 100, то на 95%, оставляя ещё 5 на различные форс-мажоры.       Время приближалось. Темнеть начинало приблизительно в 7 вечера, так что в 6:47 я покинул свою временную квартиру и отправился на работу. С собой у меня излюбленный револьвер S&W new century .45, привезённый когда-то в качестве памятного сувенира из Штатов. В России он был не особо популярным, и опознать его будет непросто. Магазин был забит полностью, но не из-за сомнения в собственных силах, а скорее по привычке и «на удачу». Одеваться на работу я старался неприметно. Шляпа, чтобы скрыть лицо, серая шинель средней ценовой категории, как у каждого третьего здесь, обычный брючный костюм асфальтного оттенка и недорогие туфли, которые я меняю постоянно. Обязательным атрибутом стали перчатки, спрятанные в дипломате. Когда я действовал в Японии с напарником, никогда их не носил. Чуя брал на себя всю работу, где нужно было касаться места преступления, так что я оставался на дистанции и не оставлял отпечатков пальцев. Но сейчас, выполняя заказы в одиночку, я резко ощутил необходимость перчаток и надевал их перед тем, как войти в здание, если цель нужно было устранить на короткой дистанции.       Хозяина, согласно предварительным данным, дома не было. Двух охранников я ликвидировал без затруднений – оглушил и свернул шеи. Первым делом проскочила мысль вскрыть им глотки, но это было бы опрометчиво, и лужи крови перед домом сказали бы всё за меня. Мне чертовски нравилось смотреть на этот бурлящий поток крови и чувствовать в нём последние капли жизни, которые с неистовой скоростью покидали тело хозяина. В такие моменты я и сам чувствовал себя живым. Покончив с охраной, я выбросил их тела куда-то в кусты и продолжил выполнять заказ.       Наручные часы показывали 18:59. Ровно через 6 минут должна появиться цель. Этого времени с головой хватило на вскрытие всех замков и быстрой оценки планировки дома. Дожидаться я решил на втором этаже, в личном кабинете. Как полагает хозяину, я уселся в кожаное кресло и закурил.       Как раз в 19:05 жирная сальная рожа моей цели показалась в дверном проёме. Он явно не ожидал увидеть меня здесь, так что телохранителей в кабинет не взял. Я сразу же выпустил две пули: в лоб и в грудь. Чиновник бился в предсмертных судорогах несколько секунд, и за это время я выстрелил еще несколько раз в грудь, смотря в широко распахнутые в испуге глазёнки. В них не было ничего, кроме того животного страха за свою шкуру, о котором я упоминал ранее. Ни капли благородства или достоинства. Хоть я и не знал его лично, по его противному жадному лицу можно было понять многое. За годы работы я научился оценивать людей по их посмертным гримасам, хотя в большинстве моих заказов не было ничего запоминающегося. Другое дело охрана и телохранители: изредка в их взглядах я видел доблесть, в последних стуках их сердец я слышал желание защитить хозяина, и в последних их вздохах я чувствовал отвагу.       Покончив с работой, я быстро затушил окурок и оставил в пепельнице. Мне было жаль бросать его на дорогой персидский ковёр. Не жалко ли мне было марать его кровью? Нет, я считаю, что кровь красит ковры, она впитывается, надолго оставляя флёр страха после своего хозяина, она – часть истории. Сигаретные окурки это обыденность, прожжённые ими дыры в коврах не несут никакой ценности, поэтому я, как ценитель прекрасного, не позволяю себе такой дерзости. Сразу после четырёх выстрелов в тело, я сделал ещё один куда-то в угол между книжным шкафом и стеной, дабы повеселить своего нового товарища, который наверняка возьмётся за это дело. На полках шкафа было в основном скучное пресное чтиво, которое, я уверен, моя цель так ни разу и не открыла, используя книги только чтобы крутить из страничек трубочки. За это время как раз успели набежать телохранители.

–Я вас заждался.

      Следом в голову каждого прилетело по одной пуле прежде, чем они успели среагировать. В последние мгновенья жизни я увидел в их глазах тут собачью преданность и желание защитить, а в нашем случае, уже отомстить за хозяина.       В доме больше никого не осталось, так что я мог бы просто поджечь всё, тем самым скрыв все следы своего пребывания, но это было слишком скучно, так что я оставил «оса», на этот раз написанное кровью жирного богача, и просто ушёл, выждав пол часа для отвода возможных глаз.       В ожидании я успел изучить дом. Это было по истине роскошное здание, с дорогой резной деревянной мебелью, оббитой кожей, с громадными коврами, на которых были выведены витиеватые узоры, с дорогим винным баром… Тут я вспомнил о своём бывшем напарнике – Чуя бы точно оценил его содержимое, и может, даже взял бы что-то в качестве сувенира. Я тоже не захотел отказывать себе в возможности отхлебнуть дорогого напитка и открыл бутылку Кипиани 1909 года( богач умело прятал его во время сухого закона, видимо). Неподалёку я нашёл хрустальные бокалы, сделанные из самого хрупкого материала; казалось, будто они могут буквально треснуть под небольшим натиском пальцев, но я был абсолютно спокоен, мои руки не дрожали, а сердце билось в обычном ритме. Налив вино в бокал, я отпил, медленно пробуя его на вкус. Оно было отнюдь неплохим, но переусердствовать не хотелось.       Расхаживая по поместью, я рассматривал детали интерьера, семейные фотографии на стенах и переплёты заумных книг. У этого человека была семья, и я это знал. Но для меня это никогда не значило ничего особенного. Все люди приходят и уходят, разница лишь в том, как быстро это случится. В моей жизни тоже никто не задерживался надолго, так что я перестал придавать значения таким потерям. Я изо всех сил пытался делать вид, что расстроен, раздавлен или удивлён, но были ли это искренние эмоции? Очень сомневаюсь. Так что семью своей жертвы я рассматривал сквозь призму хладнокровия и незаинтересованности, будто это были пейзажи какого-то весьма посредственного художника. Книги здесь выглядели совершенно новыми, я даже не уверен, открывал ли их кто-то с момента покупки. Думаю, они исполняли преимущественно декоративную функцию.       Эта мысль заставила меня ухмыльнуться, и я перевёл взгляд на напольные массивные часы. Пора уходить. На дне бокала ещё осталось вино, так что я демонстративно поставил его на рабочий стол в кабинете, предварительно убрав все возможные отпечатки пальцев и смочив губы убитого мною коррупционера этим же вином. Бесспорно, после меня осталось много следов обуви, так что я переобулся, прежде чем выйти за ворота особняка и сжёг наследившую обувь по пути к своей квартире.       Сегодняшнее поручение ничем не отличалось от сотен предыдущих, но теперь помимо гонорара у меня появилась ещё одна цель – развлечь его и развлечься самому.       Это было уже вторым подарком Достоевскому, несмотря на то, что первое дело ещё не раскрыто. Вообще, я не единственный подчинённый у Огая, и не буду получать поручения так часто. В этот раз я специально взялся за два убийства подряд, чтобы привлечь его внимание. Он определённо будет осведомлён и о других подобных инцидентах от моих коллег, и, я уверен, заметит мой отличный от их почерк.       Почему я так уверен, что на меня не выйдут? На самом деле, я не так убеждён, как может показаться, в глубине души я даже верю, что Фёдор сможет меня поймать. Я бы очень хотел, чтобы мою душегубскую карьеру прервал кто-то вроде него. Но сейчас я чувствую, что во мне вновь разыгрался азарт и желание играть в прятки с копами. Я наконец почувствовал достойного противника и не намерен сдаваться. По крайней мере сейчас.