Ёк Ёк

Ворох незабудок на руках жгущим винным градусом разрастается. Незабудки – банально-небанально. Хакон отчетливо проговаривает себе: "незабудки - травянистые цветы из семейства бурачниковых", и рисует на полях какой-то книжки, найденной в чьем-то заброшенном по виду тайнике, голубой цветок. Такой же голубой, как чистое небо в ясный день. Такой же голубой, как красный огонь, как зеленый чай, как шторм в море, как льды Елены, как доброта Персефоны. Голубой, как какое-то внеземное сияние. У его первой жены дыра в щеке и маленький комок колокольчиков. Она ушла от него к девушке, которой шею душит колючий эпифиллум. У них вроде там любовь. Не Геры и Зевса. Объятия на улицах Вилледора, песни у костра. Хакон знает: любовь по-честному не всегда. Хакон знает, что где-то там, возможно вовсе и где-то за стенами, есть кто-то с точно таким же букетом цветов. А возможно, в таких реалиях, его-ее уже и нет в живых. У мужчины обе руки от запястий до плеч увиты переплетениями нежно-голубых бутонов. Хакон носит одежду только с длинным рукавом и не хочет даже думать об этих глупостях любви, хотя казалось бы, в его время вообще не вариант перебирать одежду. Хакону тридцать, он слишком взрослый, и считает, что проживет всю жизнь один. Иногда Хакону хочется пробоину в щеке и пару белых колокольчиков. Потому что первая жена была очаровательной и он был бы не против ее вернуть. Но у Хакона голубизна на коже, да и под ней тоже. И вместе им не быть. Не считая той, к которой ушла его первая любовь. Когда он еще совсем мальчик-мальчик, десять лет, он постоянно просит мать пригнуться, чтобы можно было дотянуться своей крохотной ручкой до чужой головы. Ободком по верху черепной коробки у матери сотня цветков хамелациума. Таких редких и красивых крохотных цветков. У отца точно такие же. Хакон думает, что они слишком особенные. А его только начавшие распускаться незабудки – глупая банальность. В вечер каждой субботы, когда ему двенадцать, он часто видит за окном соседнего дома мужчину с покоцанным единственным бархатцем на предплечье и женщину с сафлором вдоль диафрагмы. Хакон вопросительно смотрит на родителей. Те лишь советуют закрыть ему глаза: такое иногда случается. Потому что точно девочка или мальчик с точно таким же ворохом незабудок может быть с другого конца света. И Хакону придется постараться на слишком много. Парню тринадцать: он знает родной английский, каплю исландского, немного тайского и мечтает выучить немецкий. В Афгане с таким набором не выживешь. В четырнадцать он смеется над собой. А вдруг тот, кого он ждет, сам президент или известный серийный убийца из трущоб. Он предполагает самые банальные варианты и думает, что возможно все. И не знает точно, насколько глупо любить по цветам. Он чиркает на листке пару слов и приклеивает его на стену куском скотча или жеванной жвачкой. На бумажке неровным почерком пару строк: "незабудки - травянистые цветы из семейства бурачниковых" и думает, что этого пока достаточно. На обоях его комнаты эфедра. И Хакон, кажется, чувствует этот хвойный запах сквозь краску и жидкий клей. В те же четырнадцать Хакон пытается впервые выдрать хоть один цветок из запястья. Лезет тонкими пальцами и подхватывает чуть скользкий стебель указательным и средним. Он легонько тянет незабудку и будто слышит шипение. Шипение в своей голове. Вокруг оглушительно тихо. Хакон знает, что никаких подкроватных монстров в ночи нет, а радио выключено. Когда он дергает это голубое небо, вырывая с корнем, то слышит ор. Хриплый, задыхающийся, разрезающий, будто льды Арктики. Мальчику страшно. И несколько цветков рядом вянет. Голос такой не девчачий. Хакону уже пятнадцать и целовать мальчиков он не считает дурным делом, но хранит где-то в глубине себя.

***

У Эйдена руки в цветах. Нежно-голубые незабудки оплетали запястье браслетом и поднимались вверх по предплечьям. Кожа обрубается мягкой гладью, как краем глубинной ракушки. Когда Эйдену исполняется девятнадцать, он уже является пилигримом. С "клумбой на руке", как он это называл, он еще не до конца смирился. Вернее просто пытался игнорировать. Как человек, главной целью которого является выжить, искать родственную душу бессмысленно, возможно она или он уже мертва. Эйдену лучше думать где добыть хорошее оружие и еды, чем это все. И конечно же, не быть укушенным кусаками. Нежно-голубые незабудки еще в детстве завяли на левой руке из-за незаконных опытов Вальца. Парень косо улыбается и кривит губы в ехидной ухмылке когда очередной попутчик спрашивает его о цветах. Хотя ни черта не весело. О ней спрашивают, потому что на руке остались завядшие стебли, которые темными витиеватыми завитками так же оплетают руку. Они почему-то не отсыхают и не отваливаются. Не шибко привлекательно выглядит, да. Их невозможно не заметить. И даже тогда, когда никто не спрашивает, Эйден ощущает заинтересованные взгляды, прикованные к левой руке. Тем, кто думают что они тактичные, Эйден может с уверенностью сказать что им это кажется. Потому что взгляды ощутимы даже больше, чем слова. От взглядов хочется стыдливо спрятать руку, отвести за спину.

***

В Эйдене Хакона сперва заинтересовала именно рука. Как раз таки та, на которой завядшие бутоны. Конечно само по себе сложно было не обратить внимание на появившегося на базаре полуобращенного чужака, которого к тому же собирались повесить и уже накинули петлю на шею. Но первым делом взгляд Хакона зацепился именно за руку. Тогда он подумал что парню несказанно повезло жить с осознанием, что ты не будешь привязан к кому то волей судьбы. Конечно видя человека с такими увечьями, понимаешь что тот лишился своего шанса на "счастливую" жизнь с родственной душой не просто так, скорее всего с ним случилось что-то поистине ужасное. Хакон думает, что парень слишком молод и слишком много пережил, да и значок пилигрима говорит о многом, он решает спасти его. И лишь оттащив пацана в безопасное помещение и вколов ингибитор, взгляд мужчины невольно падает на запястье другой руки пилигрима. Голубые незабудки ехидно выглядывают из под рукава чужой одежды, будто бы с насмешкой смотря на Хакона. Сердце екает: то ли от досады, толи от трепетной радости, сперва непонятно. Понятно только то, что в том же сердце зарождается предательская надежда, что его кто то полюбит. Предательская, отдающая неприятным, давно забытым теплом, которое начинает разрастаться по всему телу. Даже гребанные цветы будто расцвели и стали еще краше. Когда Эйден приходит в себя, их с Хаконом сразу же выпирают на улицу. Мужчине приходится на протяжении нескольких часов объяснять пилигриму как у них в городе все устроено, при этом испытывая жуткую необходимость подумать: что же делать дальше. Сам пацан вряд ли догадается, а решать что-то со свалившимся на голову соулмейтом надо. Черт бы дернул Хакона еще предложить ему сделку, в ходе которой частью пилигрима было исполнить давнюю мечту мужчины: отвести его к морю. Пожалел он об этом просьбе через неделю, потому что проводить время с Эйденом приходилось много, помогая осваиваться в городе, знакомя с нужными людьми. Хакону приходилось сдерживать порывы коснуться руки пилигрима, потрепать по волосам. Но вот от насмешливо-ласкового прозвища он удержаться не смог. "Малыш" первое время бесился, но все же потом привык. Количество проведенных вместе часов увеличивалось, а в глазах у пацана ни капли догадки либо же сомнения. А Хакону тем временем все сложнее сдерживаться. Хакон ставил себе цель ни с кем не сближаться, отталкивать людей мудаческим характером, но система дает сбой. Эйден, человек с такими же цветами на руке как и у Хакона, рушит все те защитные стены, которые строились мужчиной долгие годы. Всю жизнь твердил себе: "любви нет, как и одинаковых цветов, родители - лишь исключение" и вот на тебе. В какой-то момент Хакон просто не выдерживает и целует пилигрима, который беспечно оперся спиной о стену какой-то пристройки на крыше очередного здания. Целует, а потом уже объясняет. И показывает. Руки Хакон стал прикрывать после смерти родителей, еще до падения. А еще Хакон рассказывает Эйдену все: про то, как впервые заметил цветы, про ощущения. Про то, что уже и не надеялся найти кого-то родного.