затянувшийся прикол

«просьба странная какая», — думает. а перед ним серёжа с честными глазами, заставляющий верить в искренность. ваня, простодушный ребёнок, рискует. неделями он обдумывает это скомканное «всё по приколу», привыкая к навязчивым касаниям, к тяжёлым вдохам и красноречивому голодному взгляду. напоминает себе поминутно, что это всё — цена эксперимента, на который он добровольно согласился. разве что бумагу не подписал, где обещал снять с виновного всю ответственность. и как же просто, оказывается, всё странное, незнакомое, неизведанное оправдывать «рофлом». как просто привыкнуть, даже если сердце вываливается и руки дрожат. у такой таблетки только одна побочка — повлекшиеся сомнения в реальности, но с ними можно уживаться. ване, талантливому притворщику, удаётся. на стриме обманываться проще. он позволяет серёже мелкие приставания, невесомые поглаживания по голове, к которым почему-то хочется придвинуться, пошлые слова; и оправдывает своё решение зрительскими симпатиями. это им нравится, не ему. и неважно, что дрожат именно его коленки — чат всё равно видит только красные щёки. серёжа заканчивает. смотрит внимательно, с улыбкой, вызывая у вани подсознательное желание сбежать. он и бежит — собирает вещи в рюкзак и стаскивает смешные тапки прямо в комнате, желая выйти, вдохнуть полной грудью. попытка проваливается. он повелся на какое-то дерьмо, захотев поверить стопроцентному обману. и теперь вот, спустя два часа, очухался, понимая, что его губы сминают чужие, пока они с серёжей прижались к двери. где-то в ногах валяется рюкзак, там же остатки ваниной гордости, затоптанные собственными босыми ступнями. он отвечает, тянется к его талии, судорожно водит руками по мягким бокам, а на губах влажно и горячо. в голове нет ничего, что оспорило бы решение — это ради шутки, по приколу, просто исследование. сначала целует, потом толкает. только потому, что поцелуи без продолжения, где только дыхание смешивается, а руки висят безвольно, ему не нравятся. а ебаться он не будет. серёжа всё же отстраняется, только ладошкой гладит его закрасневшееся ухо. — стрим уже кончился, — напоминает задыхающийся ваня, но не отодвигается. стоит, пригревшийся под чужими пальцами, и мелко подрагивает. — это рофл, ванёк, прости. зарофлился, — усмехается серёжа. в глазах что-то пустое и несчастное. ваня знает, но не верит. — рофл тоже кончился уже. — да, борщ. извини, ванюша, — и панибратски хлопает по щеке пару раз. ваня сам не понимает — правда верит или делает вид, что они оба не соврали. молча обувается и уходит, по пути домой кусая губы. ему ничего не ясно. понятным становится лишь одно — он идиот. соглашается на новую встречу, делает вид, что ничего не было, продолжает упрямо повторять себе, что шутки могут быть любыми, главное чтоб слушателям нравилось. если бессмертных аудитория такого цирка — это его проблемы. серёжа придвигается и руку на него кладёт. коленка под чужой ладошкой потеет, само её присутствие волнует, но взгляд карих глаз просит успокоиться. бессмертных сглатывает и откидывается на спинку кожаного дивана, крепко затягиваясь из кальянного мундштука. раз за разом, пока не отключается та часть разума, что ответственна за смущение, он переводит взгляд на цепкие пальцы, но не смеет шевельнуться. «игнорируй, игнорируй, игнорируй». а они поглаживают. становится только сложнее с каждой минутой. он совсем не понимает, что у серёжи в голове. с каждой новой затяжкой на это всё больше плевать. накурившись до покачивания, он и сам льнёт к чужим рукам, потому что позволяет себе шутить так, как шутят с ним. отпускает сомнения, которые мешали до этого (возможно, это была совесть). трётся носом о пропахший фруктовым дымом свитер, гладит подрагивающей ладонью оголившийся живот, щупая границы дозволенного. а можно, кажется, всё. карт-бланш на касания, на влажный язык по горячей коже, на смазанные поцелуи в висок. — не смешно, это же не смешно, серёжа, — убито шепчет ваня, но трогать напряжённые плечи не перестаёт. только сильнее сжимает мягкую бледную кожу, тычась губами в шею. от скачущих по телу пальцев жарко и колется, сердце в висках стучит от трепета и блядского замешательства. не целовать не получается, не получается не вжиматься со всей дури, стараясь сохранить на себе следы дурманящего тепла. — шутки такими не бывают, — признаётся ваня, качая головой, потому что для него уже давно это — полноценное серьёзное чувство, которое внутри клубится, нервируя. — я знаю. и дальше молчит. только кусает за щёку. — мы же сейчас потрахаемся, серёж. и плевать, что вокруг другие люди. плевать, что услышат, увидят. ваня только что признал, что ему не всё равно. никогда раньше не хватало смелости, а теперь нет сил скрывать. внутри только собственная чистая и искренняя… как там это называют нормальные люди, у которых происходящее не «шутка»? только бы оставить на себе серёжины вмешательства, широкими мазками запачкать пустой холст, которым выступит его тело. — я знаю. значит, так надо, — просто шепчет пешков, надавливая шершавыми пальцами на выпирающие тазовые кости. ваню сносит ебучей лавиной чего-то безнадёжного, но хочется от этого не меньше. — потом разберёмся, что смешно, а что нет. — нет, так нельзя, — убеждает ваня, неохотно отстраняя чужие руки. мама учила его разбираться раньше, чем он столкнётся с последствиями. он уже налажал, но исправить всё ещё получится. может быть, серёже тоже страшно. может, он такой же трус. — нельзя трахаться по рофлу. это неправильно. серёжа тяжело вздыхает, неосознанно оглаживая ткань на тощем ванином бедре, не отодвигаясь полностью. того колотит возбуждением сквозь вынужденную серьёзность. — ты сам-то веришь, что это шуточки? — спрашивает. нет. и даже по взгляду это понятно. по искрящимся азартом глазам. по горящим щекам, по искусанным губам и взлохмаченным волосам. весь ваня — такой открытый, отчаянный, запутавшийся — признаётся в своём чувстве. он, вывернутый наизнанку, только больше теплоты разжигает. — и я не верю, — хмыкает. по ване, может быть, всё и видно, словно по кофейной гуще гадаешь, но от этого не менее страшно. «хочет» — не значит «любит». если скрывать всё за шуткой — можно идти до конца. если блефовать, что это любовь от безделья, от безответности и недосягаемости — получается запихнуть свою искорёженную влюблённость так глубоко внутрь, что даже не торкает. даже не любовь — просто плотское желание. так ещё проще. «притворяйся, пока это не станет правдой». раненый серёжа этим живёт. — тогда зачем мы это делаем? — шепчет ваня. пешков не знает — он просто не умеет по-другому. «хоть как-то» всегда лучше любого «никак». и трогать бессмертных очень нравится, когда он не отползает, а только тянется, выпрашивая большего. — если мы оба не рофлим, зачем продолжаем этот цирк? — ещё раз спрашивает ваня, не получив ответа даже на прошлый вопрос. глубоко внутри колет что-то, что вынуждает спрашивать ещё и ещё в поисках нужного ответа. — почему нельзя серьёзно? — что значит «серьёзно»? серёжа о «серьёзном» не знает. он стоит на коленях перед распластавшимся ваней, не имея сил отвести от него взгляд. после тысячи отказов нельзя верить в тысяча первое «да». не от этого человека уж точно. а он говорит. сам тянется, сам за подбородок привлекает к себе, держась влажными трясущимися пальцами, и целует по-серьёзному, как строгая сорокалетняя женщина, как трудовой договор, как выплаты по кредитам. серёжа думал — страшно будет, а от этой монументальности неукоснительного «серьёзно» только больше бошку сносит. и мир как-то чересчур быстро превращается в «после». пока ваня оплачивает, серёжа лихорадочно скидывает вещи в сумку. следом, такси, где быстрые, почти незаметные, смазанные поцелуи превращаются в покалывание в груди, и ворота во дворе. подъезд, лифт ебучий, потерявшийся где-то на четвёртом этаже, и проигнорированный сосед. ваня на ощупь ведёт серёжу вглубь, не трогая выключатели. в спальне без штор, под бледным неровным светом луны, заползает на кровать, стаскивая с себя толстовку вместе с футболкой. чувствует себя так, словно способен взорваться от одного только прикосновения длинных пальцев, и ждёт, пока кудрявый окажется рядом. под тысячное пылкое, сводящее с ума «серёжа», он раздевается, стараясь не оставлять надолго разгорячённую кожу. скидывает в кучу подушки, их одежду, ненужное покрывало — лишнее только мешает наслаждаться. — найди… найди! — требует ваня, отпихивая от себя длинные руки. серёжа и сам догадывается. пропадает почти на десять минут, чуть ли не со слезами роясь во всех полках. ебучая смазка, где же она блять, когда так нужна? — быстрее можно, серёга? — сергей, я сейчас вообще перехочу. и звуки чьих-то сторис в инстаграме. в нижнем ящике в ванной, наконец-то, находится. и серёжа, что и до этого был готов ваню трахнуть, теперь желает выебать его так, чтоб он ещё как минимум год не мог смотреть свои ебучие соцсети, не вспоминая об этом перепихоне. — ложись, — просит, вытаскивая из чужих пальцев телефон и скидывая в кучу вещей, отброшенных на пол. плевать, что каждые пятнадцать секунд оттуда доносится новый голос или какая-то песня, им обоим не до этого. плевать даже, что ваня и так лежит. — давай быстрее, — стонет бессмертных, пока серёжа грубо растягивает, стараясь сократить время до главного. быстрее не получается, но поцелуев по хребту становится больше. — я сейчас уйду, серёжа. пешкову хочется заткнуть этого разговорчивого попугая хоть чем-то, но под рукой только собственный член, что нужен для другого. он и представить себе не мог, как много ване хочется сказать, почему-то именно во время секса. ебучий молчун постоянно отвлекает своими угрозами, стонами, просьбами. серёже хочется петь ему о любви, о его красоте и органичности, о красных щеках и следах пальцев на его теле, но он молчит. боится, как бы они не заболтались в ущерб интиму. — как приятно!.. — скулит, входя в разомлевшего ваню, — когда ты молчишь!.. тот посылает нахуй и тянется целоваться. слава богу, пока рот занят, можно ещё раз провести по телу руками: сжать тонкую кожу на груди, слабо щипая, пройтись пальцами по выпирающим кое-где рёбрам, подрочить, заставив хныкать. ваня в ответ тяжело дышит и холодными пальцами водит по чужому торсу. — ты такой красивый, — шепчет, — я бы тебя трахнул. и серёжа не знает, где этот грязный рот теряется в обычной жизни, но старается не слушать, чтоб не кончить позорно за пару минут. это сложно, когда на твоих глазах идеальное тело, засыпанное родинками, выгибается и стонет, вызывая ответный гул. — ты такой хороший, серёжа… блять, у тебя такой хороший хуй. — заткнись, — еле цедит пешков, припадая щекой к груди. — я бы не хотел, чтобы это было шуткой. да, ты так правильно… да, вот так… серёжа ненавидит этот шум под собой, ненавидит то, как сильно его эти несвязности заводят. — кудрявая моя, посмотри на меня, я прошу, потрогай… — настаивает ваня, криво придвигая его руку к своему паху. серёжа всё ещё пытается не слушать мелкое пыхтение, звучащее как самый-сексуальный-звук-в-его-жизни. у него не получается. ваня всё же замолкает, кончая серёже в кулак, и ещё пару раз беспорядочно подаётся вперёд, доводя до конца и пешкова. какая же всё-таки соска этот лохматый… — спасибо, серёж, — бурчит бессмертных, утыкаясь лицом в подушку, на грани сна и яви. — ебанутый, кто благодарит за секс? — бормочет серёжа, завязывая использованный презерватив. он чувствует неприятную прохладу на липком от пота теле, но мыться идти не хочется. он и сам готов уснуть. — а кто начинает встречаться по рофлу, а? — язвит ваня, поворачивая голову. внимательно наблюдает, как голый парень ходит по комнате. — а кто? — хихикает кудрявый, вытираясь валяющейся футболкой. они на пару секунд пересекаются взглядами, пряча улыбки. — ты, кукуруза ты ебаная. но теперь, считай, у тебя снова никого нет. — ты меня сейчас оскорбил! — ухмыляется серёжа, присаживаясь на кровать и вкладывая руку на голое бледное бедро. — это я по рофлу. и если они, два приколиста, просыпаются утром, скрутившись в неясную загогулину, то всё это явно не было простой шуткой.