Интересная любовь

      Фарфоровая плакала, сидя у кустов. Ей было слишком больно и обидно, чтобы хоть как-то реагировать на внешний мир. Очень близкий друг предал её. Она доверяла Курасану, рассказывала все свои секреты, поддерживала его как лидера. А в итоге получила взамен полное игнорирование и безразличие в её сторону. И главное ведь даже не то, что Курасан так поступил с ней. Буквально все из «Банды» стали не обращать на неё внимания, словно она пустое место.       А раньше же было так хорошо       Замазыч мог собрать всех и они вместе решали бы кроссворды. Курасан бы отвлекал от раздумий Замазыча, читая анекдоты и тем самым поднимая настроение Стёрки и Чашечки. Даже Нансенсу могла прыснуть со смеху, если посчитает анекдот забавным. Потом Стёрка собрала бы целебных трав и заварила бы вкусный чай. А Чашечка с Нансенсу пошли бы за ягодами, чтобы сделать чай ещё вкуснее. Потом, за чаепитием, Курасан бы начал рассказывать различные интересные истории из своей жизни. А Замазыч со Стёркой комментировали бы его поступки и действия в тех или иных ситуациях, но не колко и со злобой, а мягко и с любовью. Словно они были родителями, что учили своих детей жизни. И ведь в каком-то смысле это правда. Все они — Нансенсу, Чашечка, Курасан, Замазыч и Стёрка — были большой семьёй. Были крепкой и счастливой семьёй. Были.       Почему всё так изменилось? Почему Курасан стал таким злым и чёрствым? Может, дело в его статусе лидера? Может, дело в напряжённых испытаниях, в которых воздух так и искрит от соперничества? А почему Стёрка с Замазычем так поменялись? Где та гармоничная и спокойная женатая пара, в которой Чашечка видела родительских персон? Почему теперь Чашечка видит в них глупых и эгоистичных обджектов, что заглядывают в рот Курасана, словно он — божество? Может, дело в этой глупой Пшике? Может, дело в самой Чашечке?       Такие мысли разбивают изнутри и от того ранимую и хрупкую Чашечку. Да, она виновата Она где-то чего-то не доглядела, чего-то не сделала, и теперь всё привело к этому. Может, дело в том, что она вела себя где-то грубо? Может, дело в том, что она всё время мешала? Может, дело в том, что она всех бесила? Может—       — Ты выглядишь подавленной, — раздался сверху чей-то голос. Спокойный, уравновешенный голос. Фарфоровая подняла глаза. Чёрный парящий комок ниток. Нансенсу. — Ох… Ты плачешь?       Только не перед ней она хотела выглядеть в таком виде. Лучше бы сейчас перед чашкой стоял Ёшка, Кнайф, И Краткий или пусть Брялок. Но не она. Пожалуйста, слёзы, остановитесь. Пожалуйста.       Она проглатывает горький комок в горле и, прокашлявшись, отвечает.       — Да… Я плачу.       Перед Нансенсу всё равно было напрасно лгать. Хоть этот комок ниток и выглядит так, словно ему на всё наплевать, но чашка знает настоящую Нансенсу. Нет, ей не плевать. Никогда и ни на что. Особенно на своих друзей. А Чашечка не то чтобы просто друг, а самый лучший друг. И ведь если Нансенсу и в самом деле было бы пофиг, то зачем она акцентировала своё внимание на подавленное состояние подруги?       Нансенсу опустилась на уровень Чашечки. В её руках был бинокль, но она поспешно отложила его в сторону, дабы не мешался.       — Это из-за Курасана, да? И из-за Пшики?       Ах, какой же была Нансенсу умной и внимательной. Чашечка её считала умнее даже Замазыча и Брялка вместе взятых. Чашка просто кивнула и поджала под себя ноги. Горло все ещё болело, а дыхание было рваным от длительного плача. Если она попытается что-нибудь сказать, то получится не связанные между собой заикающие слова.       — Отвечу честно, мне тоже не особо нравится, как ведёт себя Курасан.       Это удивило Чашечку. Она знала, что Нансенсу не пофиг на происходящее вокруг, но Нансенсу редко когда высказывалась по какому-либо поводу. А тут прямое недовольство.       — Пшика многое себе позволяет, Курасан зазнался, а Замазыч со Стёркой совсем отдалились от нас.       Ладно, это удивило ещё сильнее. Чаха упустила бы недовольство Нансенсу, ведь всякое бывает, но такое… Похоже, всё и вправду так плохо, что сама Нансенсу решила не молчать?       Это заставило чашку ещё сильнее разочароваться и в себе, и в окружающих одновременно. Слёзы полились новой рекой, в тело вернулась мелкая дрожь.       — Воу, хей, успокойся, всё хорошо, я с тобой, — Нансенсу поспешила вытереть слёзы, а после начала поглаживать края чашки.       На удивление, Чашечка успокоилась. Пару раз глубоко вздохнула и посмотрела на Нансенсу.       — Спасибо, — хриплый голос и уставшая, но искренняя улыбка чашки заставили что-то ёкнуть в груди Нансенсу. Комок ниток ещё пару раз погладил Чашечку по краям, словно котёнка.       — Они не достойны тебя и твоих слёз, солнце.