Fairly Local

Судя по милой людоедской улыбке плотной пожилой женщины в тяжеловесных золотых серьгах, которая круглым низким почерком заполняет мою карточку-пропуск, я скоро стану здесь своей. Жаль только, что ряды, куда я в скором времени вступлю, выглядят невесёлыми. Каждый из здешних пациентов как будто вливает по баррелю нефти в мой океан притворного спокойствия и мутит воду. Скоро задохнётся последняя рыба. По коридору, прикрывая глаза под потоками мартовского ветра из окна, плетётся высокий парень, икая от всхлипов и тихонько смахивая слёзы – капли солёной воды с растворёнными в них светлыми тенями и просвечивающим кровоподтёком. На белом диванчике в дальнем углу, где я только что сидела, надувшийся и покрасневший от усилий ребёнок пытается отобрать у милой молодой женщины голубую курточку и одновременно оттолкнуть фиолетово-розовый полосатый шарфик. Из ближнего к стойке регистратуры кабинета выходит ярко, но со вкусом накрашенная зеленоглазая девушка со страшной дёрганой улыбкой и, величественно выпрямившись, направляется к стеклянной двери. Стук её каблуков идеально попадает в ритм Stressed Out в моих наушниках, потому что девушка шагает медленно и тяжело, с болью. Понимание того, зачем мы все здесь, решительно запаздывает. Женщина в золотых серьгах протягивает мне карточку и сладким голосом объявляет, что я прикреплена к кабинету 302. Добавляет попутно что-то о том, что Анастасия Петровна Бобровницкая – хороший специалист, училась у самого Яна Голанда и многих спасла. В голове всплывает статья Blueprint, авторитетная, проверенная, и я впадаю в обычное для последнего месяца трансовое состояние: покачиваюсь из стороны в сторону и шёпотом подпеваю Тайлеру Джозефу на восемнадцатой громкости, пока в глазах всё становится выпуклым, ячеистым и ярким. Всё-таки лучше было за жёлтыми стенами и высокими заборами, с кнопочным телефоном на пятнадцать минут в день и нелегальным плеером под подушкой. Не поддайся я минутному порыву наивной веры в благородство и терпимость моей мамы, сидела бы и сидела там, среди ёлок и одинаковых синих пальто, под светом оранжевых и ультрамариновых огней башни надежды. Может, впервые целовалась бы через пару-тройку лет в этом же далёком стеклянном свете и смогла бы спрятаться, запихнуть всё под матрас. Может, на выпускном вместе с красным аттестатом, перстнем и цепочкой бережно несла бы свою искрящуюся тайну и осторожно переглядывалась бы с одноклассницей, осыпанной золотым конфетти. Может, убежала бы учиться в Чехию. Может, тоже сказала бы маме по телефону. Только после разговора меня бы не затолкали сначала в уединённый горный домик к сомнительной женщине с манией величия и несуществующим эзотерическим даром. Не привели бы сюда к какой-то ученице мозгоправа советской закалки, чтобы она меня спасла и вылечила странными антинаучными методами. Не побили бы впервые в жизни, в конце концов. Но возможность упущена, и теперь остаётся только строчить исповедь. Первого февраля сего года я взяла в руку синенькую «Нокиа» из матового пластика, нажала три кнопки и бросила своё будущее в кованую мусорницу в форме сказочной птицы, бросила прямо к сгнившим остаткам груши, клетчатому листочку, обложке от казённой тетради, мандариновой кожуре и наполовину ржавой металлической пуговице от чьего-то пиджака. Мама всегда говорила: избавляйся от всего, что мешает тебе жить, душит или ранит, создавай дистанцию с людьми, причиняющими тебе боль, отказывайся от скучного, вредного и пустого, чтобы ничто не мешало тебе двигаться к мечте. Я была бесконечно горда собой. Я задумалась над своими отношениями и поняла, что приносят они мне только боль и грусть. Я сделала выбор, существенно облегчив себе жизнь, и поступила совершенно правильно. До этого шага – включительно – я была молодцом, умницей и эмоционально почти взрослым человеком, который ценит себя и свои чувства. По ту сторону телефонной линии молчали, и что-то явно было не так. После трёх минут криков до меня наконец дошло, что именно. Я, мерзкое и извращённое существо с отвратительными гомосексуальными наклонностями, молча плакала в тёплой московской темноте, между жёлтой стеной корпуса и высоким забором со стороны шоссе, сжимая «Нокиа» в мокрой ладони. От слёз лицу было очень холодно. Если заплачу сейчас, то раскрошу остатки самоуважения, думается мне. Я просто делаю Stressed Out громче, и теперь, наверное, Тайлера слышит добрая половина приёмной. Мы с мамой, не переговариваясь, идём по кишке-коридору с сероватыми пыльными стенами и останавливаемся у кабинета. Золотые цифры и буквы с мелкими, резкими засечками украшают его белую фанерную дверь и несмело блестят, словно смазанные маслом. Когда мама твёрдо стучит сжатым кулаком, я замираю, как библейский соляной столб, и только немного наклоняю голову в образовавшуюся щель. Нас с широкой приветливой улыбкой чеширского кота встречает психолог по фамилии Бобровницкая, и за её широкой фигурой, затянутой в серую клетчатую ткань, я вижу другую пациентку. На ней чёрная толстовка, значки Blurryface и усталая напуганная гримаса с каким-то сопротивлением в уголках губ и обречённость в глазах. По этому пустому выражению, должно быть, я и угадываю, что она здесь местная и родная – убитая лечением и выправкой, постаревшая от гипнозов и психотропных препаратов, поломанная родителями, почти отобранная сама у себя, но не сдавшаяся целиком. Сильная той силой, которая просыпается в самом хилом на краю смерти. А я пока стою на пороге.

***

Я местная на сто процентов, вросла в первый этаж хрущёвки в мутном районе с концами, знаю каждую пылинку на стойке регистратуры и каждый вопрос прикреплённого ко мне психолога. Жаль только, до сих пор не выучила ответы. Атмосфера начинает напрягаться, звенеть бесплотным статическим электричеством. Голубоватые искры становятся почти заметными, когда Бобровницкая принимается нервно постукивать кнопкой ручки по столу. Что я усвоила за юбилейный полуторатысячный сеанс? Чему научилась в свой день рождения, в очередной раз проведённый в кабинете с облупленными бежевато-серыми стенами? Каково мне слушать нравоучения и цитаты из Фрейда о том, какая я бракованная, вместо шумных поздравлений большой семьи или искренних слов мамы? Ничего. Ничему. Никаково. Мы могли бы разобрать, почему весь разговор я теребила кольцо из красно-чёрно-белого бисера и разодрала ногтем большой палец так, что видна кость. Было бы неплохо обсудить, почему я до дрожи боюсь своей матери и одновременно хочу столкнуть её с крыши Тайбэй-101. Моего любимого человека вчера избили едва ли не до смерти, и я понятия не имею, что с ним сейчас, – как мне это пережить? Я всё-таки не просто так здесь сижу. Мы же пытаемся меня вылечить. Эту фразу Бобровницкая любит, кажется, больше жизни и начинает с неё каждый наш сеанс уже пятый год. Её переняла и мать, привнеся пару новых нот: цедит короткое предложение с металлическими интонациями так, будто скоро взорвётся от злости и безысходности, делая особое звенящее ударение на первом слове. Не только я, бьющаяся над тобой полжизни, не только немолодая женщина в удушливо пахнущей комнате, оклеенной сертификатами, и целый отряд менее устойчивых специалистов. Ты сама должна работать над собой. Дави и прихлопывай бабочек в животе, настойчиво и вдохновенно вспархивающих прямо в волны дихлофоса и какого-то чёрта не умирающих. Выдирай из горла горячую проволоку, глотай комки и волнительную тошноту. Заковывай дрожащие колени в средневековое железо и прикупи пояс верности для сердца, а ключ выкини в пруд где-нибудь в парке Зарядье. Как говорится, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Даже если они не считают, что им есть, от чего спасаться. С памятного мне вечера среди молочно-жёлтых от московской темноты стен изменилось так много и так быстро, что я едва успеваю подсчитывать кусочки моей мозаики, уносимые жёстким ветром. Ветер, наверное, прибывает из самой Антарктики - там скорость движения воздуха достигает 75 метров в секунду. Несётся, чтобы колючими ледяными кристалликами страха и забитости выгнать из меня – меня. Нас осталось пятеро: любовь к дурацким серёжкам, страстное увлечение Twenty One Pilots, застенчивость, куча комплексов и ещё одно настойчиво вырываемое качество, каменная твердыня. Крепость моя выглядит расхлябанной и ненадёжной, но оторвать от неё больше ничего не получится. Сегодня я принаряжена в честь совершеннолетия. Принаряжена – значит выражаю замаскированный протест всем, что на мне надето. Пластиковые голуби за двести пятьдесят два рубля. Лапа правой птички отломана – несчастный раненый. Толстовка чёрного цвета, в загадочных глубинах которой читается моя заношенность и усталость. Неженственный балахон – возможность его носить была выбита и вымолена с огромным трудом. Три значка Blurryface. По центру прицеплен тот, что с зигзагами и отколотым кусочком – следы моей отчаянной защиты последнего увлечения и упорства гель-лака матери. Юбка и тонкие колготки, ношение которых обязательно. Но юбка – затёртая, джинсовая, мягкая и удобная, ни разу не элегантная, и с плеером в кармане. Кольцо, бисерное, сплетённое вручную и приросшее к большому пальцу правой руки. Я занята – девушкой, которая умеет красиво нанизывать маленькие бусинки на леску и защищать от давящего кабинетного тумана. Ей сломали три пальца, вывихнули ногу, отобрали телефон и прислали бабку-ведунью в реанимацию – перевоспитывать. Её троюродную сестру с загадочными болотными глазами родители почему-то решили лечить здесь, в хрущёвке, более гуманными псевдонаучными методами. Семейство экспериментаторов, однако. В голове, заглушая мысли, нарастает привычный звенящий гул, предплечья покалывает, и от взгляда Бобровницкой, пытающейся вырвать-таки клещами ответ, накатывает тошнота и слабость, как при температуре. В интернате от министерства обороны меня спасли бы полчаса сна на кушетке у педиатра или парацетамол из белого шкафчика. Сегодня меня спасает твёрдый и решительный стук в дверь. Прямо передо мной происходит перевоплощение, достойное «Модного приговора»: выражение отвечающего за пытки гестаповца на лице Бобровницкой сжимается, становится полупрозрачным и временно прикрывается милой улыбкой. Она нажимает на ручку двери, предварительно обернувшись и шикнув на меня. В комнату, резко стукнув отжившим своё язычком дверного замка о стену, заходит высокая женщина, и под её уничижающим взглядом я инстинктивно вздрагиваю и тяну край юбки вниз, на колени, сжимая несчастную ткань пальцами. Из приёмной продирается поток прохладного воздуха, и я с нетерпением жду, когда же сквозняк дойдёт до лица: скулы давно жарко покалывает, лёгкие плоско сжаты от недостатка кислорода. Вслед за женщиной, отодвигая её немного в сторону и протирая плечом фанеру, нерешительно заглядывает девушка – волнение и недоумение в тёмных глазах прикрыто спокойствием и равнодушием. Бобровницкая, которая тянет приветствие где-то в коридоре и гостеприимно полностью распахивает дверь, специализируется только на одной специфической проблеме, и я знаю, даже не обменявшись с девушкой словом, какая её особенность привела их сюда. Мы переглядываемся, одинаково убито и устало, и я тихонько завидую её металлическому значку в виде чёрного треугольника, прицепленному слева на футболке. Сама я такой потеряла. Вылетел в окно, хотя собиралась я. Она вперяется глазами в мои кругляшки Twenty One Pilots, одновременно рассматривая их и находя взглядом зону для отдыха. Если абстрагироваться от беседы Бобровницкой и новоприбывшей женщины, то можно услышать, как некачественные наушники пропускают негромкие ритмы Stressed Out. Я проникаюсь уважением фаната к фанату, дополняющим сочувствие, и аккуратно улыбаюсь, стараясь не скривиться до страшной ухмылки от внутренней напряжённой дрожи. Психолог всё ещё здесь, за фанерой двери в чешуях облупившейся белой краски, и расслабляться не стоит. Девушка едва заметно, но довольно отрывисто, как этого требует песня, двигает губами, одновременно водя ногтем вверх-вниз по джинсам, одним глазом косится в дверной проём и то и дело поправляет пластикового голубя, который висит под ухом и путается в верёвочках одноразовой белой маски. Это обилие совсем не обязательных крошечных телодвижений могло бы смотреться смешно, но все эти циклы и повторения неплохо помогают справиться с гигантской прессующей тяжестью эмоций. Негативных, если быть точнее, эмоций. Я зеркально тяну пальцы к своим серьгам и поглаживаю, чувствуя щербатый край, место, где когда-то была отломанная лапка у правой птицы. Бобровницкая продолжает медовым голосом, в котором только иногда прорезываются её обычные возмущённо-визгливые интонации, расточать обещания. Эта девушка скоро выйдет, и мы сможем поговорить с вашей дочерью. Втроём? Как скажете, но должна предупредить, что на последующих сеансах ей нужно быть наедине со мной. Разумеется, только научные методы. Полтора часа, максимум парочка. Я просиживала сначала по три, сейчас - четыре. Я не уверена, что чёрно-белый полосатый шарик и жуткие крики – научные методы. Я знаю, что предосторожность с сеансами наедине - излишняя: моя мать не против, в общем-то, и физического насилия, и визги её не покоробят. Судя по решительной твёрдости в лице женщины, её не покоробит уже ничего. На месте её глаз, прозрачно-голубых, но не водянистых, легко представить глаза матери с их смесью брезгливости к собственному ребёнку и надежды на то, что всё можно исправить и излечить, и её дочь снова встанет в строй радостной и нормальной, выбросив все чёрные треугольники, найдя милого мальчика и перестав плакать при первых строчках Born This Way. При одном взгляде на это подобие семьи мне становится до комка в горле, до тошноты жаль новую пациентку. Она, наверное, как и большинство похожих на нас, потеряла родителей в ту самую секунду, когда, договорив на одном дыхании труднейшую в жизни фразу, осторожно и со слабой надеждой подняла глаза на своих судей. Себя почему-то я никогда не жалела, быстро переквалифицировав родного человека в незнакомую женщину и перестав, соответственно нашим с ней новым статусам чужих друг другу, ждать чего-то хорошего. Беседа наконец кончается, и девушке приказывают убрать наушники. Она подчиняется, с тоской глядя на исчезающий в объёмистом рюкзаке женщины мини-плеер допотопного ярко-малинового цвета. Вот оно, следующее поколение, думаю я. Моя смена уже успела вырасти, тысячи раз вывернуться наизнанку в самоанализе, нерешительно притворить за собой дверь шкафа, вытерпеть истерики родственников и притащиться сюда, в филиал ада на первом этаже хрущёвки, став наполовину скелетом с тихим бунтом где-то в грудной клетке. А мы всё ещё пытаемся меня вылечить.

***

Дома меня ждёт куча юбок и туфли на невысоком каблуке, ворох колготок и другой ворох – джинсов на выброс. Скоро переоденусь. Такой же плеер мне купили когда-то на тринадцатый день рождения, и в знак бессмысленного свободолюбия я выбрала ярко-розовый. Мать скорбно закрыла глаза. Скоро приедут значки – целых девять – и придётся их прятать: под матрас, как в прошлом интернате, или среди белья? Конверсионные психологи, наверное, и в этом вопросе дремать не станут. Когда меня только сюда привели, я на волне ностальгии по уютной, безопасной темноте своего шкафа слушала и слушала Stressed Out без перерывов, на бесконечном повторении. Мечтала вернуться в сумеречный вечер и зажать себе рот. Вот кем я стану под этими милыми улыбками – осколком личности, изувеченным и странным, с безнадёжным протестом в глубине души. Делаю шаг в 302 кабинет. Я принадлежала самой себе бесконечно давно, пока меня не раздавили, как Уинстона Смита, тремя тысячами вольт попыток изменить. Завтра вернусь в комнату, оклеенную сертификатами.

Конец содержится в начале.

Это же я.