берегу

чайник закипает, пока сережа опирается локтями на подоконник и смотрит в окно на серое небо уставшего февраля. день становился длиннее, а солнце выходит все чаще, заставляя пешкова окунаться в атмосферу прошлой весны, когда они с ваней познакомились. тогда серёжа понял, почему для многих весна пахнет влюблённостью и цветущей вишней. только вот для него та весна — акриловые краски, тихий смех в пустой мастерской и слишком сладкий зеленый чай. серёжа просто помогал маме перетаскивать вещи в новую студию, в которой она преподавала живопись. коробки, наполненные мамиными воспоминаниями, были слишком тяжелыми, чтобы пешков смог сегодня побыть бездельником в её глазах. в момент, когда одна из коробок чуть не валится из рук парня, чтобы все свое содержимое рассыпать по полу и безжалостно заставить сережу собирать все это, с другой стороны коробку перехватывает мальчишка с волосами цвета сладкой карамели и искрящимися в свете старых ламп глазами. — серёж, познакомься, это ваня, — говорит мама, неожиданно появляясь из-за спины парня с кучей каких-то папок в руках. — очень талантливый мальчик, давно занимается у меня. — ваня бессмертных, — самостоятельно представляется он, когда мама серёжи снова куда-то уходит, оставляя их наедине. — твоя мама много о тебе говорила на парах, да и вне их... пешков чувствует как щеки розовеют, а на губах расплывается легкая улыбка. ваня почти всегда говорил вот так — спокойно, размеренно; так, чтобы собеседник то ли смог без проблем каждое его слово уловить, то ли голосом его насладиться, как серёжа это и делал (он так и не понял истинную причину). на следующий день после знакомства ваня подошел к сереже с папкой рисунков, которую тот, очевидно, украшал самостоятельно, судя по разбросанным по обложке рисункам, выполненными черной, местами потертой ручкой. бессмертных достаёт оттуда выполненный в карандаше портрет сережи, к которому была прикреплена бумажка с аккаунтом парня в телеграмме, а также место и время, в которое пешков обещает прийти. но обещает он это уже только исчезающему в дверном проеме затылку, ведь бессмертных слишком застенчив, чтобы серёже в глаза взглянуть ещё раз. у вани, если честно, весь скетчбук в сережиных портретах был, ведь мама его не просто о сереже рассказывала, но и фотографии из колледжа показывала ване, рассказывая о сыне, как о драгоценном камне. таким бессмертных его и видел, себе в этом изначально совершенно не признаваясь. сережины черты слишком сильно впечатались ване в мозг, в каждом прохожем заставляя пытаться пешкова увидеть. мысли при виде сережи у него путались, прямо как пальцы в сережиных волосах, когда он непослушные прядки поправлял. они впервые пьют горячий чай на какой-то давно забытой обществом площадке, разговоры больше на мечтания похожи, но оба увлечены до безумия. ваня многие вещи ему говорил, пересказывая книжки, о вселенной ему рассказывая — для серёжи в такие моменты больше ничего в мире не существовало. только ваня с перепачканными грифелем карандаша пальцами, бесконечное количество раз поправляющий волосы; только ваня, ярким светлячком освещающий сережины тоскливые вечера. они туманно-тусклым пятнышком среди всех в мастерской выделялись, оба одеваясь в черно-серое, под длинными рукавами пряча яркие фенечки, которые серёжа самостоятельно сплел им на месяц общения, всю ночь просидев на ютубе за видео-уроками, надеясь ванину улыбку увидеть.

стали друг для друга секретом, закрытым на маленький хрупкий замочек.

мартовский ветер по пальцам пробегает, когда они впервые переплетают пальцы, в шарфах пряча покрасневшие щеки и влюблённые улыбки. старые качели на площадке неприятно скрипят, пока в наушниках альтернатива тихо играет, унося обоих в их личный мир без запретов и проблем. ваня для сережи — главный антидепрессант в списке, что врач отдал на днях; волшебная таблетка от тревог и грусти, одиночества, крепко обвившего пешкова за последний год колючей лозой. он о своих проблемах ване всегда рассказывал, фальшивую улыбку натягивая — лишь бы тот не переживал. знал бы, как я тебя берегу. — как думаешь, я бы смог нарисовать чьи-то губы, зная их вкус? — бессмертных серёжу держит за руку, пока тот по брёвнышкам возле просыпающегося после зимы пруда перешагивает. — разве это как-то связано? — пешков плечами пожимает, спрыгивая с брёвнышек и случайно перед ваниным лицом оказываясь; в тот день он впервые задумывается об их отношениях, а точнее о том, кто же ване нравится. — естественно, дурак, — ваня в тот день на щеке серёжи влажный поцелуй оставляет, в кудрявых волосах первый весенний цветок. кажется, пешков понимает теперь, кто ване, кроме живописи и умных книжек нравится. влюбиться совсем не хотели, закаты вместе провожая, крепко пальцы друг друга сжимая. ладони крепче любого замка, пока солнце за мкад опускается, своими лучами обоих снова заставляя в разговоры о мечтах погрузиться. серёжа на ваниных рисунках совершенно разнообразный — даже не верится, что в чьих-то глазах он может быть прекрасным кудрявым мальчишкой, игриво улыбающимся и очень глупо шутящим. серёжа уверен, что ваня единственный, кто видит его таким (ваня не спорит совсем). за пределами ваниного поля зрения серёжа ведь обычный студент, еле отношения с одногруппниками вытягивающий, глотающий обезболивающие, лишь бы голова не болела, вечно сидящий перед компьютером и ждущий от жизни чего-то хорошего. казалось бы, они знакомы не так давно, но будто вся жизнь сейчас помещалась на той детской площадке и сосредотачивалась на качелях, где сидели два влюбленных парня, улыбками обмениваясь. впервые они целуются в середине апреля, когда ваня не появляется на парах по рисунку, а серёжа просто в очередной раз дома остается, глотая антидепрессанты в перемешку с газировкой. окно шторами прикрыто, когда серёжа решает ване рассказать о том, что в книжке прочитал: — если ты хочешь кого-то поцеловать, то ты, вероятно, влюблен, — серёже шепчет на ухо, затем кончиком носа по линии челюсти вани проходя. — такого в книгах не пишут. ваня целует первым, чтобы покраснеть вторым. получается, ведь серёжа такого не ожидает — по коже мурашки пробегают, а внутри эйфория абсолютная. так вот как ощущается первая влюбленность. серёжа для вани — вдохновение вечное, луч света в темноте, через которую порой проходить приходится. с серёжей жизнь казалось раскрашенной яркими красками, брызгами разноцветными, которые все вокруг покрывали. пока они вместе — все остальное карандашные наброски. серёжа заваривает две кружки чая, ощущая, как две уже родные руки обвивают его за талию со спины, а на плечо ванин подбородок ложится. бессмертных улыбается нежной улыбкой, все такой же влюбленной и на весну похожей. говорят, что со временем любовь теряет свою особенность, в обыденность перерастая, но пешков с этим согласится пока не может — ваня в этом споре на его стороне, ведь в его работах все также только один главный герой. они пачкают друг друга красками, смеха уже совершенно не сдерживая; в мастерской в их съемной квартире только они — два влюблённых студента, все также носящих парные фенечки, пока на улице просыпается март.