Халяль

— Кто тебе сказал, что я сдам бабая? Неправда! Никого не слушай, Роза, меня слушай. Или останешься без сена. А ещё в поле не пойду тебя провожать! Наша первая серьёзная ссора произошла из-за старой двери в бане. Высокая влажность не шла на пользу древесине, со временем она всё сильнее темнела и набухала. Почерневшая дверь перестала закрываться плотно, и с улицы всегда было видно, чем заняты люди в предбаннике. Обычно ничего интересного — бабай с размаху кидал дрова в печку, чтобы к вечеру парилка хорошенько прогрелась. Иногда он садился на скамейку напротив печки и следил за разгоравшимся огнём, заботливо поправлял брёвна. Четыре пальца правой руки крепко сжимали кочергу, а пятого я никогда не видела. Бабай рассказывал, что ещё в молодости потерял мизинец во время работы на станке. В день страшной ссоры дверь в баню снова была приоткрыта, и я снова увидела сидящего на скамейке бабая. Он не подкидывал новые поленья, не проверял качество угля, потому что нашёл себе занятие получше: его большая правая рука на этот раз сжимала не кочергу, а сигарету. Три минуты, чтобы добежать от бани до сарая. Две минуты, чтобы снять красный башмачок и достать оттуда врезавшийся в пятку камень. Минута, чтобы открыть тяжелые ворота. — Роза, бабай курит! Моё неожиданное появление смутило корову, она даже перестала жевать своё свежее обеденное сено и только смотрела на меня глазами- глобусами. Я захотела подойти поближе, погладить её влажный нос и сказать, что всё будет хорошо, что бабай не предатель и что люди иногда ошибаются. Знаешь, как легко перепутать правый и левый башмачки! Я тоже иногда так делаю, но меня никто предателем не называет. Чем бабай хуже? Перепутал сигарету и кочергу. — Не предатель, поняла? Я любила Розу, но не любила её коровье упрямство. Если что-то решила, то переубедить невозможно. Да, она старше меня, и у неё семнадцать красивых рыжих пятен на теле, но это не значит, что и она не может иногда ошибаться. Однако Розе было всё равно. Перед тем, как спокойно продолжить есть своё сено, корова медленно провела головой из стороны в сторону, отогнала хвостом пару мух и в последний раз неодобрительно на меня посмотрела. Она обо всём догадалась. — Кто тебе сказал, что я сдам бабая? После страшной ссоры я выбежала из сарая вся в слезах. Комки грязи прилипали к красным ботиночкам, отрывать от земли ноги становилось слишком тяжело. Я не оглядывалась и не останавливалась, потому что чувствовала, как Роза идёт за мной. Конечно, ей стало стыдно, она захотела догнать меня и пожалеть. Надо было думать раньше! В одном она была права: сдавать бабая — это поступок подлый. Из-за моего разговора с Розой дэуэни так никогда и не узнала, что обещание было нарушено и бабай снова начал курить. После того, как он вернулся из бани, на столе его ждала целая тарелка супа с лапшой. Роза стояла привязанной к своему стойлу и жевала свежее сено. К моей корове я приходила каждый день, и каждый день она терпеливо выслушивала истории о том, как больно падать со старого скрипящего велосипеда, как тяжело говорить с татарскими детьми на разных языках и как страшно возвращаться домой после долгого теплого лета. Розе всегда было дело до меня и моих разбитых коленок, до нового платка, который апа купила в городе, и до чабреца, из которого можно было сделать самый вкусный в мире чай. Перед возвращением домой я медленно считала ее пятна, проверяла, что все семнадцать рыжих островков на месте. Доходила до последней коровьей отметки на боку — и уже знала, что завтра будет точно такой же день, где будут пятна, будет Роза, будет яркое августовское солнце над нашей деревней. И завтра наступило. Во всём доме чувствовался запах, который мог значить только одно. Сегодня будет самый счастливый день недели, потому что сегодня будут эчпочмаки. Треугольные пирожки с мясом и картошкой, увенчанные шариком из теста. Ради них я была готова с самого утра мыть полы во всём доме, поливать цветы на подоконниках и выбивать ковры до последней пылинки. После генеральной уборки третьей по счёту комнаты коленки начинали краснеть от трения, но я этого не чувствовала, потому что знала: скоро будет обед, осталось совсем немного. Иногда в комнате появлялась дэуэни в длинном платье и с белым платком на голове. Она оценивающе смотрела на результаты моей уборки, улыбалась, отряхивала руки от муки и оставляла после себя ощущение тепла и выпечки. Так пахнет несколько вещей в этом мире: эчпочмаки, платье дэуэни и дом, которого я не замечала в детстве и куда мечтала бы вернуться сейчас. До обеда оставалось десять минут. Тарелки наполнялись горячим супом, и мне предстояло донести их до накрытого стола, чтобы ничего не разлить и не обжечься. Протереть стол, убрать полотенца с фруктовых корзинок, которые спасали абрикосы и сливы от толстых вечно жужжащих мух. Сосчитать всех в доме, вынести вилки и ложки. Не забыть поставить чайник кипятиться. Громко позвать семью на обед. Ждать эчпочмаков. Вместе с мамой мы расставляли тарелки с лапшой, когда в дверном проёме появились они. Сочные, только что из духовки, блестящие от сливочного масла. Дэуэни едва смогла уместить их на подносе, и эта пирамида из пирожков казалась мне лучше, чем пирамида Хеопса, о которой я читала в детской энциклопедии. Она точно стоила истёртых коленок и рук в мозолях. Понятно, почему самый ценный поднос в доме дэуэни никому не хотела доверять. — Я один возьму, вот этот, он самый маленький. Только чтобы попробовать, можно? Не сомневаясь, что никто не пострадает от одного съеденного эчпочмака, я уже отчётливо представила вкус горячего мяса во рту, когда запиваешь его молоком прямо из холодильника, после вытираешь рукавом губы и уже планируешь свой побег в поле, где будешь играть с друзьями в «казаков-разбойников», пока на улице не станет совсем темно и бабай не позовёт домой. — Нет, эчпочмак только после супа. Жди всех. — Ну мам! Самый маленький... — Сначала обед. Ты в доме не одна работала. Моя Роза лежала напротив пустой кормушки. И она сегодня без еды осталась, наверное, коровам сено тоже после супа дают. Ну и пусть, пусть взрослые живут по своим злым взрослым правилам, а я буду кормить Розу тогда, когда сама захочу! Бабай хранил сено в кладовке на втором этаже сарая. Запасов было так много, что если поднять голову, то в щелях между половицами можно было увидеть крупные пучки травы, которые пытались сбежать из своего тёмного плена. Мне не хватало роста, чтобы дотянуться до них рукой, поэтому приходилось высоко прыгать и выхватывать по одному прутику. Не о таком обеде мечтала Роза, но он всё равно казался мне лучше, чем голодная смерть. Сама я даже крошечный кусочек эчпочмака не получила. К Розе я вернулась уже с целым букетом из сена. Некоторые травинки были совсем короткими и жёлтыми, их я попыталась спрятать в центре композиции, чтобы корова ничего не заметила. Умная Роза сразу почувствовала, что готовится подарок, поэтому встала, подошла к кормушке и радостно замычала, заметив в моём кулачке долгожданный обед. Хвост её забегал из стороны в сторону — это было нашим тайным приветствием, знаком дружбы. Или же Роза пыталась отогнать мух, чтобы поесть в одиночестве. — Да, она так и сказала! «Жди всех». А зачем мне всех ждать? Как будто я сама с эчпочмаком не справлюсь. Роза внимательно слушала меня, не переставая жевать подаренный букет. Когда я протягивала ей новые прутики, корова высовывала свой длинный шершавый язык и облизывала мне ладонь, говоря «спасибо» на нежном коровьем языке. — Я не злая мама. Обещаю, что буду каждый день приносить тебе сено перед супом. Потому что я тебя люблю. Дэуэни нашла меня гладящей Розин нос. Суп остывал, пора было возвращаться домой. Не хотелось оставлять корову одну в сарае, где вокруг неё бегали только глупые курицы-несушки, где её огромные глаза-глобусы не видели ничего, кроме деревянной стены и пустой кормушки перед ней. Но предчувствие нежного вкуса мяса потянуло меня на кухню, я крепко схватила дэуэни за руку и помахала жующей Розе на прощание. Она подняла свою мордочку и громко промычала в ответ. Последний раз, когда я слышала её голос. Вам запрещено есть мертвечину, кровь, свинину, а также то, что заколото без упоминания имени Аллаха, убоину удавленную, забитую палками, издохшую при падении с высоты, убитую рогами и скотину, которую задрал хищник, — если только вы не заколете её по предписаниям, — и то, что заколото на языческих жертвенниках. Запрещено вам также предсказывать будущее. И все это — нечестие. В сентябре началась школа и я вернулась домой. Звонила по праздникам в деревню, скучала по высокой траве, где мы играли в «казаков-разбойников», по рукам дэуэни, когда ночью она укладывала меня спать, по запаху моторного масла, который помогал определить присутствие бабая рядом. Закрывала глаза перед сном и — Роза, не знаю, почему она смеялась над моей новой тетрадкой, мне мама сама ее сделала. И мишку сама вырезала! А я плакала и ничего не могла ответить. Мясо я не ела семь лет.