Хроники Меди и Грома

Обычно Северин привык наслаждаться закатом один. Тем, как горное солнце превращает тусклый серый камень и белый снег в величественный пурпур и благородный аметист. Но с прибытием новичков его уединение ежевечерне нарушают. Отныне он несет караул на форпосте Лилиевых врат в компании одного солдата. — Замерзнуть решил, рядовой? — привычно ворчит Северин, снимая свой офицерский плащ и укутывая им светловолосого ведьмачонка, который предсказуемо вздрагивает при виде старшего офицера. — Никак нет, господин капитан, — бормочет он в тысячный раз, наверное, — Я стойкий! — “Стойкий” он. Гляди, сляжешь с пневмонией — кому тебя лечить, травник? — Я правда-правда не мерзну! — Мята обращает на него свой травяной взгляд, смотрит смело — обычно новички тупятся в землю, разговаривая со своим капитаном — и Северину его смелость нравится. — Я с детства закаленный. Меня и ледяной водой приучили обливаться, и босым по снегу бегать, и… — Суровые в ковене методики, — перебивает, хмыкая, Северин. И принимается набивать трубку. В Медноземье пока спокойно — но война не закончилась и нужно сохранять бдительность. Впрочем, трубка и беседа этому не мешают. — Я нордстеййец по рождению, — признается Мята. Северин не очень удивлен: он в курсе, что ведьминские ковены в некоторых случаях принимают маленьких сирот и из других стран тоже. — Что же, у вас там в Нордстеййе — есть ли такие закаты? — он кивает на залитые лавандовым светом и малиновым пламенем Стальные горы. — Такого пурпурного величая нет, — признает Мята. — Ведь наши горы всегда во льду. И многие из них — уснувшие и засыпающие вулканы. Наши закаты — лесная бледная фиалка и рябиновый сок. — Красиво, должно быть, — предполагает Северин, пытаясь представить то, о чем говорил его напарник по караулу. — Очень! Не в обиду сказать, но краше Нордстеййи нет в мире места! — Хорошо ее помнишь? Я думал, в ковен совсем малышей берут. — Н-нет… Не всегда, — смешавшись, бормочет Мята. — Разве тебе не нравится в Медноземье? Ты ведь тут вырос. — Ну… Я из тех, кто отдает сердце раз и навсегда, — краснея, отвечает Мята. В следующий раз Северин проводит с Мятой закат за два дня до Самхейна. — Суровая зима будет, — говорит Мята, и жмется к установленной треноге-очагу у дверей караулки, трет руку об руку. — Когда Самуин приходит рябиновым огнем, всегда суровая зима… Снежная и морозная, ветреная. — Вот уж удружил, — ворчит Северин. — Бабка-гадалка! Нам только суровой зимы не хватало. Итак пять лет была. И когда я родился, тоже была. — А вы родились в Медноземье? — Да. Я — уроженец этих мест, Среброземья. Мой род от стальногорских горцев идет. Говорят, они носили такие длинные фартуки из кожи и меховые унты. Насчет фартуков не знаю, а вот меховые сапоги я б и сейчас носил. Да не положено по форме. Наши командующие, верно, думают, что телячья кожа славно согревает! — Согласен с вами. В Нордстеййе тоже носят меховые сапоги. Снаружи — мех росомахи, он отталкивает влагу, а внутри — овчина. Называются “угги”. — Ты многое знаешь про свою родину, — замечает Северин и пытливо смотрит на Мяту. — Я… — он опять смущается и переходит на шепот. — Я много читал о ней. Все, что мог, на самом деле… Северин ловит себя на странной мысли: смущается рядовой Мята очень мило. Снова они видятся уже после Самхейна. Закат опять красит горы пурпуром — но теперь Мята и Северин вместе с другими рядовыми носят тюки сена в конюшни, чтобы горным проворным мохнатым лошадкам Дома Грома и их молочным козам было, что есть. Когда работа окончена, Мята выходит последним — он навещает свою кобылу. Потому Северин его ловит едва не за руку. — Давай выпьем. Ты сегодня все время кашлял. Они сидят в душистом свежепринесенном сене и пьют горячий глинт из колочка походного термоса. — Господин капитан, можно я задам вопрос? — Задавай. И зови меня уже Северин и на “ты”. Обращаться по званию к тому, с кем пьешь — идиотски звучит. — Хорошо. Как скажете… Скажешь. Так вот. Северин, а у вас есть братья или сестры? Тот морщится: не самая приятная тема для него. И отвечает лаконично: — Нет. Я один на свете. Родители отошли с миром в разное время. Меня растили бабка и дед со стороны отца. А еще дядья, братья матери и отца. Ну и отец, когда был жив. Про тебя не спрошу, и так ясно. — Ну… — задумчиво качает головой Мята, — Ковенские дети были мне братьями и сестрами… А наставники — отцами и матерями. В некотором смысле. Так что я всегда буду больше ведьмаком, чем кем-либо еще. — Могу и я спросить? — Д-да… Конечно, — и вновь краснеет. — А откуда ты знаешь магистра Квеннтеритта?.. — О, это длинная история… Йольский закат приходит к Северину через окошко лазарета. Он сидит у постели Мяты, тот улыбается смущенно и чуть виновато: — Прости… Тебе бы на балу танцевать, пить вино и есть перепелок… А ты со мной в унылом госпитале… — Дурачок! — Северин ерошит светлые волосы. А потом, очистив очередную дольку привезенного магистром Альфонсо Арагони на Йоль мандарина, сует ее в рот Мяте, чтоб тот замолчал и послушал. — Я тебя на горбу тащил в лагерь, что ж, теперь оставлю одного?! — Спасибо, что спас меня, — Мята с трудом придвигается — у него повязки на животе и груди, где заживает рана от магического клинка “жемчужных”. — Я безмерно тебе обязан и верну свой долг, когда смогу… — Не мели чепухи, — отмахивается Северин. — Я бы спас любого из своих братьев по Дому. Ты мне ничего не должен. Живи, главное. — Теперь точно буду, — улыбается Мята. — Благодаря тебе. На Йольскую ночь пускают магические фонарики — и Северин уговаривает фельдшера и медсестер позволить принести Мяте вина и вкусностей. Конечно, приходится дать взятку — выздоравливающим не положено выходить на улицу. Но Северин выводит закутанного в его собственный горностаевый плащ Мяту на холм — откуда видны фонари и магические фейерверки. И, когда небо освещает вспышка цвета аметиста, Мята, держащийся за его руку, прижимается вдруг к Северину, словно обессилев, обнимает за пояс и шепчет: “Я люблю вас, капитан Нигрумфулгур”. Новый поворот Колеса года окрашен пурпурным горным величием — и обещает Северину и Мяте счастье и любовь. Не будучи магистрами, они не ведают еще, что Колесо запустило не долгое счастье, но долгую беду. И в пурпуре гор еще не видят они алых брызг крови. Здесь и сейчас они счастливы – и гроза еще кажется так далеко, впереди теплая весна с черешневым цветом и жаркое лето. Но осень рано или поздно прилетит, укрыв небо черными вороньими крыльями. Песок пересыпается из верхней части часов — и невидимая рука переворачивает их, запуская неумолимый ход истории.