Забывая рассвет

Время течёт тихо. Незаметно. Время стеснительно, жмётся в укромных уголках крошечных кроваток, прячется на страницах скучных учебников, зажимается между виноградными лозами, украдкой унося за собой мгновение — лёгкое касание губ. Время жестоко, забирает один момент за другим, оставляет позади — только успей ухватиться. Время милостиво, окунает в свои воды и несёт — несёт, даёт волю плыть с ним, пока не настигнет крутой обрыв. Время постоянно, но лицо его изменчиво, то ускользает, то выжигается в памяти уродливым клеймом. Так бесконечно много и так катастрофически мало. Только рассвет прорезал ночное полотно острыми как мечи лучами, уже вечер красит каждую деталь городского пейзажа в замысловатые оттенки красного. Дилюк не заметил, как солнце опустило краешек обода за горизонт. Он совсем забыл об одном деле, но было ещё не поздно. Близилось самое значимое в году для Мондштата событие — Луди Гарпастум, праздник тепла, веселья и свободы, воспеваемой в песнях бардов, праздник для всех — от простого рабочего, до зажиточного дворянина — на котором вино льётся рекой. В дни празднеств в Соборе Барбатоса проводятся молебны за спокойствие и процветание. Особо набожные горожане не пропадают на шумных улицах, веселясь и пируя, а приходят сюда — показать свою любовь Архонту, что благословил когда-то суровые земли и подарил их простому люду. Мольбы заглушают оживлённый гул, а глоток алтарного вина — традиционного напитка Города Свободы, погружает в таинство единения с Барбатосом. Винокурня «Рассвет» пользовалась большим уважением даже со стороны духовенства, потому Дилюк направлялся в храм, чтобы договориться с пастором о поставке особого напитка. Он ненавидел вино. Даже сакраментальное. Да и вообще, чтобы приблизиться к Архонту Ветра одного глотка опьяняющей жидкости будет недостаточно, но лучше бы остальным об этом не знать. Где-то в далёком детстве Рагнвиндр мог назвать себя верующим. Становясь на колени перед мягкой постелью, переплетая маленькие пальчики, складывая их в замок, и устремляя взор через окно к иссиня-чёрному небу, прося свершения несбыточной мечты. Так наивно, так глупо. Дилюк ступает на широкую площадь, в центре которой стоит величественная статуя. Он мельком бросает взгляд на каменное изваяние, но тут же отводит глаза, цепляясь за странно-белое пятно вдали. Поначалу это кажется чем-то совершенно абсурдным, но с каждым шагом он убеждается в том, что зрение его не обманывает. На самой окраине площади есть живописный уголок: палисад и небольшая лавочка. В теньке от высокой мраморной колонны, опутанной цепкими лозами, скромно устроился человек. Дилюк подходит осторожно, словно боясь спугнуть дикую лань. Взгляд сидящего опущен, длинные ресницы отбрасывают тени на загорелые щёки. Кобальтовые пряди, увенчанные белыми ромашками, аккуратно собраны. Тёмная кожа плеч и груди сияет через полупрозрачную сетчатую ткань. Образ слишком выделяющийся, но в то же время ничем не примечательный для остальных. Как будто он всегда тут сидел. — Кэйа? — Рагнвиндр неуверенно окликнул фигуру. Парень слегка вздрогнул, не ожидая услышать его голос. — Дилюк? Что ты здесь делаешь? Непривычная, почти забытая растерянность. Этот голос не мог принадлежать ему. Быть может, прежнему Кэйе, но не теперешнему самоуверенному капитану кавалерии. Дилюк проигнорировал вопрос и попытался скрыть подступившие эмоции. — Чего ты так вырядился? Альберих нерешительно встал с места, становясь напротив внезапно появившегося собеседника. Уходящее солнце осветило его белоснежный костюм: нежный шёлк рубашки, заправленный в штаны с высокой талией, по бокам которой были бережно вышиты серебряные узоры в виде четырёхконечных звёзд. Символы повторялись и на шифоновой вставке в области груди. Он пригладил ткань рубашки и слегка приподнял уголки губ. — Есть повод. Он попытался накинуть маску беззаботности на своё лицо. Безумно красивое лицо. Что-то не так в нём. Не могло это лицо быть настолько красивым. — До праздника ещё несколько дней. Не рановато ли? Где-то в глубине души возникло желание, чтобы Кэйа не отвечал. Ни несуразным поддразниванием, ни сухим изложением фактов — никак. Альберих снова опустил взгляд, тщетно пытаясь отыскать ответ в выемках между каменных плиток. Его робость настораживала, ведь у капитана никогда не возникало потребности в поиске нужных слов. — Это немного не то событие, о котором ты подумал, — улыбка скользнула на его губах, омрачённая тенью сомнения. Он с силой выдавливал из себя слова, словно каждое движение рта причиняло ему невыносимую боль. «Тогда просто замолчи» — думает про себя Рагнвиндр, пытаясь подготовиться к худшему. Будь у аристократа хоть на толику меньше проницательности, на его скулах бы не заиграли желваки, а ногти не впивались бы в мягкость ладоней. Но Кэйа продолжает, не оттягивает неизбежное, комкает выбившийся из пояса шёлк, стыдливо пряча глаза за вуалью прощального вечернего света. — Дилюк, я… выхожу замуж. Пустота. Первое, что приходит в голову, чтобы описать это ощущение. Не имеющее границ, глубокое, бездонное ничего. Удар под дых, после которого разум покидает тело. Дилюк понимает, что его глаза темнеют, ему даже не надо смотреть на себя. Весь его вид отражается в мужчине напротив, искажаясь настолько, что Кэйа больше походит не на человека, а на кривое зеркало. Яростное неверие, а напротив него сгусток, полностью состоящий из удушающего чувства вины. Это могло бы быть очередной глупой шуткой, но Кэйа был честен. Кажется, впервые за много лет. Происходящее схоже с событиями той ночи, когда их пути разошлись, но даже тогда в Альберихе не было столько печали. Честно говоря, Дилюк уже не помнит. Его накрыла такая ненависть, что всё вокруг просто перестало существовать. Был только предатель, не заслуживающий жизни, и бушующее пламя в руках. Но если чему он и научился за прошедшие несколько лет, так это самоконтролю. Кулаки разжались, распрямляя складки на кожаных перчатках, с силой сомкнутая челюсть расцепилась, и он вновь обрёл моментом ранее потерянный дар речи. — Кто он? Его слова привычно обесцвечены, и Кэйа заметно расслабляется. Он позволяет себе отвести взгляд в сторону и зацепиться одной рукой за вторую в неловком жесте. — Ты, должно быть, знаешь его. Он частенько патрулировал возле «Доли Ангелов», — черты его лица смягчились. Видимо, человек о котором он говорил, вызывал приятные эмоции. — Его зовут Хоффман. Хоффман. Да, Дилюк помнит его. Однажды этого юнца послали проследить за владельцем таверны, когда у Ордена появилась очередная идея фикс — поймать Полуночного героя. Тогда они перекинулись парой фраз. Разговор шёл о Кэйе, но Рагнвиндр сам завёл эту тему. В голове не укладывалось. Как такое вообще могло произойти? Дилюк старался никак не участвовать в жизни бывшего братца, и уж тем более не интересовался чем-то настолько личным. Иногда они могли провести время вместе, посидеть где-нибудь, но случалось это слишком редко, и каждый этот редкий случай доказывал лишь одно: он предпочёл бы вообще не знать капитана. Так тяжело смотреть на эту горькую насмешку из прошлого. Тяжело выкинуть, выбросить как ненужный хлам, оставить позади. Шесть лет не получалось идти дальше. Да и смысла в этом не было. Без него. Не было ничего удивительного в том, что Дилюк не знал. Что он вообще знал о Кэйе? Может, когда-то давно… нет, никогда. А Кэйа смотрит виновато, как грешник перед судом божьим дрожит под испепеляющим взглядом. Знает, что не заслуживает ни семьи, ни счастья. Корит себя за то, что позволил себе влюбиться снова. — Прошу, не думай, что я обманываю его. Я… всё рассказал. Он знает, кто я. Какая-то часть души просто умерла. Это секрет, который дозволено было знать только Дилюку, секрет, из-за которого он был готов убить. А Хоффман принял Кэйу. И теперь они женятся. Просто вздор! Никто бы не сдержался и уж тем более не встал бы с распростёртыми объятьями перед человеком, что так бессовестно молчал столько лет, перед человеком, которому доверял больше, чем себе самому. Но итог был один, и Кэйа не желал бы в этот день встречать Рагнвиндра и в миллионный раз размышлять о том, имеет ли он право даже думать о лучшей судьбе для себя, чем жизнь в нескончаемой тьме одиночества. — Я рад, что ты больше не совершаешь старых ошибок. Нет! Не это он хотел сказать, глядя на того, кто готов под землю провалиться от стыда. Стыда за собственные чувства. Дилюк же видит, не дурак. Но другого сказать не смеет. Слова встают поперёк горла, поэтому он продолжает нести какую-то чепуху, не имеющую смысла: — Но разве нормально, что капитан и его подчинённый заключают брак? — Хоффман больше не мой подчинённый, — оправдывается второй, — он ушёл из Ордена, чтобы мы могли… быть вместе. Вот как. Какой жертвенный поступок. Аж тошнит. Этот теперь уже бывший рыцарь и Кэйа. Что за ужасная пара? Вздор! Кому-то вроде Кэйи не подобает быть с безродным рыцарем. Ему больше подходит… а кто? Дилюк меньше раздражался, если бы на месте Хоффмана был кто-то другой? — Мне очень стыдно за то, что ему пришлось идти на это ради меня, поэтому я долго не соглашался, — Альберих продолжал свою оправдательную речь, боясь взглянуть на Рагнвиндра. — Если уж совсем на чистоту, не думаю, что заслужил его, — он пропустил неуместный смешок. Хотелось кричать. Да сотни рыцарей не стоили и одного мизинца капитана! И этот свадебный наряд. Кэйа шил его сам, это заметно. Видимо, у безработного Хоффмана не хватило денег даже на приличный костюм для своего жениха. Дилюку всё больше казалось, что всё происходящее не более чем дешёвая постановка. — Хм. Раз так, то постарайся не разочаровывать его. Как же чужеродно это звучит. Это не его слова. Но Кэйа соглашается, нерешительно кивая. Он поворачивает голову и широко раскрывает глаза. — Ох! Вот и он. Дилюк замирает. Ловит чужой взгляд, обращённый на приближающуюся фигуру в белом. У Кэйи такое счастливое лицо, такое безумно красивое. Дилюк пытается вспомнить хотя бы один момент из прошлого, когда бы он мог видеть это лицо, и понимает: с ним Кэйа никогда не был счастлив по-настоящему. Всегда была какая-то неуловимая деталь, что-то постоянно мешало этому лицу быть красивым, мешало глазам сиять, а улыбке быть искренней. Он готов зарыдать. Кэйа хоть раз делал то, что хотел он сам, а не то, чего хотел Дилюк? Альберих никогда не был лучше ни в чём. Всегда на шаг позади. Чтобы не разочаровать отца, но и не заслонять своими успехами его родного сына. Всегда на чеку. Всегда бдителен и осторожен. Если оступиться — можно попрощаться со всем, что у тебя есть. Он прекрасно выучил этот урок. Кэйа боялся говорить правду, а когда решился — случилось то, чего он всеми силами пытался избежать. — Кэйа! Радостный крик раздался звоном в ушах. Хоффман, облачённый в какой-то безвкусный свадебный костюм, подбежал к Альбериху. Капитан сразу же повис на его шее, целуя в губы и напрочь забывая о стоявшем совсем рядом Рагнвиндре. — Кэйа, ты выглядишь просто прекрасно! Я… ох, просто прекрасно!.. — щёки парня зардели, пока он влюблённо осматривал своего жениха. «"Прекрасно", хах, и это всё?» — думает про себя Дилюк. Эти куцые слова не описывали и половины всего того великолепия, что было в Кэйе. — А ты ещё прекраснее, — отразил Альберих, снова прижимаясь к чужим губам. От этого абсурда становилось смешно. Слышать такое от Кэйи — смешно. Никакой приторности в голосе, никакой притворной елейности. Звучит так, будто он и вправду искренен. — О, мастер Дилюк, добрый вечер! Его присутствие наконец заметили. — Добрый, — пробурчал он в ответ. Впрочем, о нём забыли так же быстро, как и вспомнили, слишком увлечённые друг другом. — Вот, — Хоффман протянул в руки капитана небольшой букет. — Я долго выбирал, поэтому задержался, прости за это. — Ничего страшного, — замотал головой Альберих. — Ты так стараешься для меня, — он нежно улыбнулся, забирая цветы, любовно касаясь их лепестков. Отвратительный букет. Неказистый и дешёвый. У Хоффмана совершенно не было вкуса. Если бы у Дилюка была возможность выбирать цветы, он бы выбрал что-то изящное и утончённое, то, что действительно подходило бы Кэйе. В прошлом году он собрал огромный букет из сесилий, что росли в саду у винокурни, разбавил их ромашками и добавил акцент в виде парочки лилий калла, так удобно расположившихся у берега озера недалеко от «Рассвета». Правда, вручить букет лично он так и не решился, прося путешественницу сделать это заместо него. — Что ж, церемония совсем скоро, нам надо поторапливаться! Не хотелось бы разозлить пастора, она и так была не в восторге от выбранной нами даты, — рассмеялся Хоффман. А ведь действительно, день для проведения церемонии был странным. Канун Луди Гарпастум, когда у всех полно дел. Устраивать празднество за празднеством было не принято, а такое важное событие как свадьба тем более не проводили перед недельной пьянкой. Но дата была выбрана не случайно. Кэйа не хотел привлекать внимание. И, по всей видимости, никто из его друзей о сегодняшнем бракосочетании не знал. Кэйа посчитал, что не заслуживает того, чтобы за него радовались. — Гости уже ждут в Соборе? — Дилюк вклинился в их тихий разговор, задавая вопрос, на который уже знал ответ. Альберих отстранился от Хоффмана, виновато пряча взгляд. — Я решил, что не стоит отвлекать остальных, сейчас не лучшее время для этого. Хоффман подхватил: — Да и родни у нас нет. Верно. У Кэйи больше нет семьи, и у Дилюка тоже. Они не братья, не друзья, даже приятелями их назвать было сложно. Прошлое давно ускользнуло, пролетело, словно весенний ветерок. А знал ли Хоффман, кто забрал у его любимого первый поцелуй? Кэйа рассказывал об этом? Как он вообще представил ему Рагнвиндра? «Мой бывший брат»? «Мой бывший товарищ по оружию»? или может «Моя первая любовь»? Любил ли Кэйа его тогда? Или это была очередная прихоть юного господина, которой тот вынужден был потакать? В голове пронеслась мысль, что это не имеет значения. Хотел Кэйа тогда или нет. Плевать. — Я хочу присутствовать на церемонии. С вашего позволения, — холодным тоном проговорил Дилюк. Парочка растерянно переглянулась. — Дилюк, ты не обязан, — еле слышно ответил Альберих. Рагнвиндр, скорее, не услышал, а прочитал это по его губам. — Конечно! — завосклицал на радостях брюнет. — Я-то думал, вы друг с другом совсем не ладите, но в такой день лучше оставить все разногласия, — он приобнял Кэйу за плечи и поцеловал в щёку. — Как здорово, что за нас есть кому порадоваться, верно, любовь моя? — Верно. Кэйа с благодарностью заглянул в алые глаза напротив. Без страха и грусти, единожды за этот вечер. — Идём! — объявил Хоффман, разворачиваясь к храму. Дилюк шёл сзади, в тени от будущей семейной пары. Странная сцена, должно быть. Два белых голубя и преследующий их чёрный ворон, что готов был схватить одного, вцепиться острыми когтями и навсегда унести в далёкие дали. Широкие ворота Собора распахнулись, впуская прихожан. Большой зал, залитый мягким светом, и волшебная органная музыка. Хоффман держал Кэйу за руку, а Дилюк проклинал Барбатоса. Единственная мольба, произнесённая так много раз, смелая мечта, доверенная Архонту Ветра. «Ты не милостив ко мне. Совсем не милостив. Если то, что я просил — слишком многое, то почему не я сейчас держу его руку?» Это место не несёт благодати. Только не для Дилюка. Его священный храм — это поле битвы, лишь тогда боги обращают свой взор на него. Он сел на скамью в первом ряду. Время будто ускорило свой ход. Вот уже началась Месса, и Барбара принялась зачитывать молитвы. — Двое возлюбленных, чей союз благословлён Святым Барбатосом, готовы ли вы хранить верность друг другу в горе и радости, в болезни и здравии, а также беречь великий дар любви, данный нам свыше, во все дни вашей жизни? Каждое слово, произнесённое бархатным голосом юного пастора, звучало как самое страшное заклятье. — Да! — нетерпеливо ответил Хоффман. Последние солнечные лучи озарили неземной образ синевласого парня. Он улыбнулся. На мгновение что-то нежное промелькнуло на его лице, странным светом, танцующим вдоль чего-то похожего на смирение. Кэйа бережно остановил взгляд на рубиновых глазах, кротко возвращаясь к светло-голубым. Последняя секунда. Дилюк не чувствует, как вскакивает с места, резкими движениями отталкивая ошарашенного Хоффмана. Теперь он стоял на его месте, и ничего правильнее в этой жизни быть не могло. Только маленькая дрожащая звёздочка напротив пожирающего пламени. — Не смей, Кэйа, — зарычал он, не реагируя ни на что вокруг. Возмущённые крики и испуганные вздохи остались где-то на периферии, а в центре взгляд, полный вины, боли и отчаяния. Время, разогнавшееся до немыслимых скоростей — остановилось. Слеза жидким золотом стекла по смуглой щеке. Дилюк не собирается её смахивать. Слишком красиво. — Ты пойдёшь со мной, — не вопрос — приказ. Рагнвиндр хватает ледяную руку и тянет за собой. Кэйа не сопротивляется, в нём будто бы совсем не осталось воли. Он знает, что Дилюк прав в своих действиях. Как Альберих посмел думать о себе, когда разрушил жизнь родного человека? Как смеет он? Чёрная галка, нацепившая на себя павлиньи перья. Что может нести она с собой, кроме горя и несчастья? Он должен перестать осквернять жизни детей свободы. Хоффман в ярости пускается в погоню за ними, но Рагнвиндр бросает искру в воздух, воспламеняя безвкусный белый костюм парня. Пока Барбара в панике пытается потушить пожар, двое успевают скрыться за воротами храма. Дилюк бежит, крепко сжимая чужое запястье, бежит, пока они не оказываются за стенами города. Это даже весело, совсем как в детстве удирать от разгневанных хиличурлов, в которых "совершенно случайно" попал снаряд, запущенный из рогатки. Рагнвиндр молча продолжает вести за собой Кэйу. Больше никто не пытается остановить их. Хрустальные анемо бабочки парят возле могучего дерева, освещая вечерние сумерки. Дилюк останавливается у статуи и только сейчас отпускает чужую руку. Он оборачивается, чтобы с уверенной улыбкой взглянуть на заплаканное лицо. Он ни о чём не жалеет. В конце концов, Кэйа не мог пойти против его воли. Так было всегда. — Что теперь? — шепчет ему Альберих сквозь слёзы, мучительно нуждаясь в ответе. Его голос теряется в блеске кристальных крыльев и шуме величественной кроны, слишком древней, чтобы её вечнозелёные листья вникали в жалкие человеческие слова. Дилюк не собирается отвечать. Кэйа тот, кто по праву принадлежит ему. Нужно лишь время, чтобы другие это поняли.