мои воспоминания о...

      взгляд итэра всегда топил скарамуччу где-то глубоко-глубоко, в самых недрах медовых озёр.       затягивал, как бабочку янтарная смола.       и было в этом что-то притягательное; что-то ядовито-сладкое; что-то, что заставляло скарамуччу хотеть заглянуть итэру в глаза ещё раз.       для него было важно, чтобы взгляд был направлен именно на него, а не на что-то или кого-то: в таком случае всё теряло своё очарование, хотя, конечно, не теряло свою красоту.       возможно именно поэтому, итэр иногда делал им обоим чая и садился напротив, безмятежно ища в чужих тёмных, как две бездны, глазах зрачки.       и скарамучча бы соврал, если бы сказал, что в такие моменты у него не дрожали держащие кружку костлявые пальцы, а губы не дёргались, в попытках изогнуться в улыбку.       (а итэр бы соврал, если бы сказал, что не видел этого; если бы сказал, что не боролся с щемящей нежностью внутри, в такие моменты; если бы сказал, что сердце в грудной клетке не отбивало звонкую чечётку.)       скарамучча думает, что такие переглядки успокивают всегдаиграющую бурю внутри: волны перестают вздыматся над скалами и разбиваться о них, преващаясь в секундный дождь; тучи расходятся из плотного хоровода и открывают яркое солнце (оно кажется подозрительно медовым); и наконец успокаивается холод, морозящий до самых костей.       он вообще после них, как однажды ехидно сказала ху тао: «ласковый и шёлковый», и скарамучча не то чтобы сильно отрицает.       только даёт говорящему книгой, подвернувшейся под руку, по голове, а как только в поле зрения появляется итэр, как ни в чём не бывало, невозмутимо открывает своё оружие на том месте, где прекратил чтение.       и скарамучча прекрасно понимает, что итэр смеётся над этим, потому что всё равно всё знает.       но пока они продолжают играть свои роли в таких мелочах, он чувствует себя лучше.       (это итэр тоже знает.)