no exception

      Люди всё снуют туда-сюда, часовая стрелка на часах бежит чуть ли не быстрее минутной, а на глаза нацепили чёрно-белые фильтры. Всё выглядит приевшимся до зубного скрежета, даже снова брошенный Чуей взгляд в сторону Дазая – что-то вроде своеобразного приветствия, которое как было, так и остаётся незамеченным – не исключение.       Даже мысли, посещающие Чую изо дня в день, кажутся одинаковыми. Вот например, какая у Дазая сегодня красивая прическа. Даже неважно, что она не менялась с момента его прихода в первый класс младшей школы.       Или же, сейчас самое время подумать о складках и чернильных пятнах на рубашке все того же Дазая? Ну, наверное её действительно стоит постирать и погладить... Чуя даже мог бы это сделать.              Ну, Чуя может подумать о том, как сразу после первой пары пойдёт в курилку и будет дожидаться, когда Дазай снова прийдёт туда со своей компаний. Как всегда, будет до ужаса много разговаривать и шутить, а Чуя даже и посмеяться не может, хотя ой как хочется. И Дазая тоже хочется... И случайно сковырнуть сонную артерию канцелярским ножом тоже хочется.       – Эй, ты можешь подсказать, как пройти к восьмой аудитории?       Чуя же пытается сосредоточить до невозможности сонные и наверняка красные глаза на своих потрёпанных кроссовках. Даже вспоминать о том, откуда они у него такие классные взялись неохота. Ощущение, будто под нижние веки щедро подсыпали пенопласта. Зато глазами теперь можно хрустеть. Антистресс.       – Глухой что-ли?..       Чуя наконец поднимает свои хрустящие глаза на разговаривающего с самим собой человека, который, как оказалось, пытается заговорить с ним. Чтобы осознать, что с ним, Чуей, пытается заговорить Дазай, потребовалось без малого двадцать секунд. Ну, не то чтобы он считал, но...       – Алё!       Чуя даже не вздрогнул от непривычно громкого голоса, который всегда такой мелодичный и тихий. А что ответить? Ну не скажет же, что вообще не услышал, о чём тот говорил. Или скажет? Спросил ли, что сегодня на редкость жаркая погода или, может поинтересовался, не занят ли он сегодня? А если у него что-то на лице? А вдруг, какой-нибудь клок волос смешно торчит в сторону? Вот от такого Чую едва заметно, но передёрнуло. Если достать телефон и начать смотреть на свою рожу, не будет ли это выглядить слишком странно?       Растерянный взгляд Чуи бегал по не менее растерянному лицу Дазая.       Зато глаза больше не хрустят. Очевидный плюс. Чуя уже предвкушает, как перед сном будет вспоминать эту наиглупейшую ситуацию и пытаться не удавиться со стыда.       – Ну так что?       Видимо, Дазай уже просёк, что его собеседник только-только отмер и, вроде как, больше не собирается повышать голос.       Вечно занятые и куда-то спешащие студенты, даже не замечают разворачивающегося прямо перед их носом сцены, хотя, кому какое дело?       Ну а Чуя, наконец, взяв себя в руки, просто гордо развернулся и зашагал в сторону двери аудитории номер восемь, оставляя все ещё растерянного Дазая, ищущего её уже около получаса, хлопать глазками и потерянно стоять около заставленного засохшими цветами подоконника. У него, кажется, нервный тик.       Может, Чуе всё ещё удастся убедить его, что он был всё это время в наушниках?..       – Как же я заебался.       На это Чуя улыбается. Не злорадно, не насмешливо, или, возможно, с ехидством, а с пониманием.       Палец машинально щёлкнул по сигарете. Пепел медленно падает вниз: пролетает несколько этажей и пропадает из зоны видимости в тягучей темноте. Ноги в одних только тоненьких носках дрожат. Чуя не знает, как унять эту внезапную трясучку.       – Ты дрожишь.       Скорее не вопрос, а констатация факта. Иногда, Чуе кажется, что Дазай и вовсе не умеет спрашивать, а просто и нагло ставит всех перед фактом. В принципе, даже не важно, кто именно этот человек: взрослый или ещё совсем ребенок, ровесник или мертвый. Хотя, кто будет что-то спрашивать у мертвого, а тем более и одолжения делать? Действительно, кто?       – Ага.       Дазай смотрит вниз. Туда, где в кромешной темноте почти ничего не видно. И даже редкие фонарные столбы не помогают – то и дело мигают, как чёртова пульсация при зубной или головной боли. Он медленно протягивает раскрытую ладонь, а Чуе всё гадай: руку ли свою туда вложить или подымить дать.       А в итоге молча достал новую сигарету из помятой пачки и осторожно положил в немного дрожащую руку. Окна закрыты, а приглушённая музыка все же доносится до ушей. Вроде ничего песни, классные, но сейчас они выступают неким раздражителем, подавляющим и без того дерьмовое настроение.       Хотя, был бы у Чуи фотоаппарат, его можно было бы скрасить. Вероятно, без вспышки Дазая практически не было бы видно, но та почему-то не работает уже около полутора года. Почему же?Остаётся только впитывать в себя, как губка, а ночью, когда совсем уснуть не получится, выжимать, чтобы импровизированная губка не оставила и капли в себе, ибо Чуя – очень жадный и ненасытный ребенок.       – Можно тебя потрогать?       Вопрос так и остаётся висеть в холодном ночном воздухе. Потому что сигарета Дазая дотлела и сама собою упала, а тот, пошатываясь, открыл дверь и зашёл обратно в душный зал, наполненный пьяными и обкуренными студентами.       Знал ли Дазай, какой он вообще на вид мягонький, почти что плюшевый? А о том, как сильно его хочется потрогать? Наверное, всё-таки нет. Вот и Чуя не удержался. Спросил. Попытка – не пытка.       И вот он снова здесь. Да-да, здесь. Снова. Правда, каждый раз в одном и том же. В Дазае. По уши.       Когда стержень карандаша касается бумаги, всё что он может нарисовать – это руки. Но не чьи-то, а Дазая.       Когда его рука задумчиво нависает над клавиатурой, всё, что он хочет написать – о Дазае. Даже не важно о чём: о всё тех же руках, о грязной рубашке. Волосах. О таких чёрных, но до тупого смешных шутках. Написать можно целые романы, но они будут поверхностными, ведь Чуя – лишь сторонний наблюдатель. Он сомневается, что это изменится, но ему хотелось бы. Очень. Правда.       Чуя действительно надеется, что когда-нибудь в далёком будущем, Дазай узнает об этом. Но не от кого-то, а от самого Чуи.