Треугольники

Маленькая и хрупкая девочка с небесно-голубыми глазами улыбается мне так приветливо, когда видит, что хочется забыть – я из Шлака, а она из городских. Ее родители – аптекари, у нее куча друзей, а я из семьи шахтеров и держусь особняком. Я чувствую себя свободным и счастливым только в лесу, хоть это и опасно, и не могу удержаться от эгоистичного желания показать все это ей – лесные тропинки, тень от деревьев, зеркальная гладь озера... Хочу, чтобы она услышала, как сойки-пересмешницы, маленькие черно-белые птички, повторяют красивые горные мотивы. Хочу спеть ей сам. Но я не могу. Только смотрю на нее издалека, делая вид, что мне все равно, когда она улыбается другим. В этот день Жатвы как всегда твержу про себя только одно – лишь бы не она, лишь бы не она... Смотрю, как ее подруга поднимается на сцену, высвободившись из ее объятий. В ее небесно-голубых глазах стоят непролитые слезы, и она гладит по голове сестру девушки-трибута. В этом году на верную смерть отправляются сразу четверо детей из нашего Дистрикта вместо двух, но я рад только, что это не она. После прощания с трибутами она выходит бледная и печальная. Жду ее неподалеку и, неожиданно для самого себя решительно преградив путь ее другу-пекарю, беру ее за руку. Говорить я не умею, но она этого и не ждет – лишь благодарно сжимает мою ладонь. Говорить рядом с ней у меня все еще получается плохо, зато я могу петь. Решившись позвать ее на Луговину, неловко собираю букетики полевых цветов и напеваю себе под нос. Однажды она просит спеть громче, и я, забывшись, пою все свои любимые песни, одну за другой. Закончив, вижу в ее глазах восхищение, а затем слышу соек-пересмешниц, повторяющих мои ноты. Провожая ее до дома и прячась в сени яблони у соседской пекарни, позволяю себе улыбку – у меня появилась надежда. У нашего Дистрикта есть победитель – всего второй за всю историю Игр. И мы получаем пакеты с продовольствием благодаря ему. Но ее подруга не вернулась, и я горюю вместе с ней. Все чаще ловлю на себе печальный взгляд ее соседа-пекаря, когда захожу пригласить ее прогуляться по Луговине. Дальше забора она заходить не решается, но мы стоим совсем рядом с лесом и пересвистываемся с черно-белыми птичками. Однажды она заговорщически сообщает мне, что ее семья против нашей дружбы. Сомневаюсь, что только семья, и вспоминаю ее голубоглазого друга-пекаря. Но в тот же миг решаюсь и прошу бежать со мной. И не успеваю подумать, как ужасно несправедлива по отношению к ней моя просьба, получаю твердое согласие... Наша свадьба не блещет изысками, но могу поклясться, что поджаренный хлебец, который мы делим с ней по традиции нашего Дистрикта – самое вкусное блюдо в моей жизни... И пусть мы живем небогато, но я смогу ее прокормить. И наших детей... Наши чудесные дочки, похожие на нас, наша семья... Днем я работаю в шахтах и охочусь, по вечерам пою колыбельные детям, зная – она стоит в дверях и слушает, а ночью я делю с ней ложе, обнимая так же крепко, как и в нашу самую первую ночь. Потому что она навсегда в моем сердце. Я вдыхаю затхлый воздух угольной шахты, прислушиваюсь и одним из первых понимаю – что-то не так. Умолкла наша канарейка... В окружающей панике я уже знаю, что нам не выбраться. Вспоминаю лучшие дни своей жизни, дни рядом с ней и дочерьми, беспокоюсь, как она будет жить без меня, тихо радуюсь, что научил старшую дочку охотиться и оставил ей книгу о съедобных растениях... Знаю, что счет наших жизней пошел на секунды и пою свою свадебную песню. Последнее, о чем думаю – пусть наши дети будут счастливее нас...

* * *

Каждую ночь мне снится соседская девочка – дочка аптекарей с небесно-голубыми глазами и очаровательной улыбкой. У меня тоже голубые глаза и светлые волосы, как у нее, и для меня это как напоминание – мы, городские, все из одного теста, и неудивительно, что об этом говорит пекарский сын. У нас общее прошлое и настоящее, а еще я очень надеюсь на общее будущее. Я ее друг, но мечтаю о большем. Но не решаюсь попросить... В день Жатвы мы все особенно близки... Выискивая ее взглядом в толпе ровесниц, молюсь, чтобы не прозвучало ее имя, хотя шансов вдвое больше в этом году – на Голодные игры от каждого Дистрикта едут по четыре участника. Но она в безопасности, и я смотрю, как она обнимает сестру девушки-трибута. Не важно, ничто не важно, лишь бы она была жива. После прощания с трибутами она выходит бледная и печальная. Я придумал целую речь, пока ждал под дождем, и иду к ней, чтобы утешить. Но к ней уже подошел парень из Шлака. Он берет ее за руку, и они уходят, молча, оставляя меня с невысказанными словами утешения под холодными каплями... Она стала часто ходить на Луговину. С ним. Я незаметно пробираюсь под куст, растущий рядом с забором, чтобы увидеть ее лицо. Она улыбается ему так, как не улыбалась никому, да и он с ней совсем не такой угрюмый, как обычно. В который раз спрашивая себя, почему он так ее привлек, вдруг слышу его голос... Он поет, а все птицы вокруг затихли, чтобы послушать... Вижу в ее глазах восхищение, адресованное ему, и еще долго после их ухода слушаю соек-пересмешниц, повторяющих его чистые ноты... У нас появился победитель, и каждый ребенок Дистрикта получает посылки с едой в День пакетов. Я рад за них, а вот за себя... Все чаще вижу ее, спешащую на прогулку с ним. Однажды пытаюсь с ней поговорить, убедить отказаться от бредовой затеи. Что ей может дать парень из Шлака? Умоляю выбрать меня, остаться со мной, и встречаю отказ. Она просит прощения, говорит что-то еще, но в ушах звучит его песня – песня победителя... Я приглашен на их свадьбу – простую, но красивую. Потому что она – красивая. Только она не моя, никогда не была моей. Каждый день по крупицам собираю новости о ней, жду ее редких визитов в пекарню, издалека наблюдаю за ее семьей. У нее чудесные дочки. Я и сам обзавелся семьей, слишком быстро, чтобы выбрать хорошую жену. Честно говоря, я просто женился на первой, кого предложили родители. У нас есть сыновья, и они пошли в меня. Особенно младший – он, кажется, унаследовал тягу к безответной любви. Я вижу, как он смотрит на ее старшую дочь – кажется, она поразила его своим пением. Что ж, если у нее талант отца, я не удивлен. Рассказываю сыну историю своей жизни. И своей любви... Он мал, но так много понимает. Его не стало, и следом будто бы не стало и ее. Она потухла, как свеча, а ведь мне каждую ночь снится ее улыбка... Тайком от жены угощаю печеньем младшую дочку, так похожую на нее. Старшая не возьмет – характер у нее от отца. Горюю вместе с ней – что бы там ни было, смерти его я не хотел. Она слишком его любила, чтобы я мог ненавидеть... Очередная Жатва. На площади ищу взглядом ее лицо, как много лет назад. Нахожу, перекошенное от ужаса и тоски. Выбрали ее младшую дочь... И старшая вызвалась добровольцем. И не успеваю восхититься ее поступком, как называют имя юноши-трибута. Это мой младший сын. И я уже знаю, о чем он думает. Он не вернется – решит погибнуть, чтобы защитить ее... Они победили, скоро они вернутся домой – вместе. Иду к ней домой, чтобы поздравить. Малышка виснет на моей шее – отдаю ей сверток с печеньем, а сам смотрю в родные голубые глаза. Впервые за долгое время в них настоящее счастье. А значит, я все могу стерпеть, пока она улыбается... И думаю только об одном – пусть наши дети будут счастливее нас...

* * *

Маленькая и хрупкая девочка на стульчике каждую ночь поет мне свою песенку. И за окном замолкают птицы, чтобы послушать ее. И тогда я счастлив, хоть бы и во сне. Каждый день я вижу, как она растет, меняется – она не носит больше платьев, а на голове вместо двух косичек одна. Но я всегда вижу ее сквозь образ той малышки, что украла мое сердце. Запечатала его чистыми нотами детской наивности, и останется там навсегда. Смотрю, как она поднимается на сцену, держится изо всех сил – не хочет казаться слабой. Ее сестра бьется в руках высокого парня-охотника, ее лучшего друга... До меня еще не успело дойти, что моя девочка отправится на смерть, как звучит и мое имя. Я еду с ней. Сейчас у меня есть шанс впервые за все эти годы что-то ей сказать, но я лишь сжимаю ее ладонь. И готовлюсь умереть за нее. Я близок к своей цели. Заражение крови – не шутка, и мы оба это знаем. Она смотрит на меня... и я забываю обо всем. Есть наша пещера, есть мы, на мне клеймо ее рук, ее губ – я и мечтать об этом не мог. Одиннадцать лет смотрел на нее украдкой, ловил ее редкие улыбки, адресованные не мне, ревновал к ее другу-охотнику и не решался подойти. Но сейчас она рядом, и кто знает, сколько это продлится? Мимолетное счастье, отравленное угрозой скорой смерти. А мне все равно, если последним, что я увижу, будут ее глаза. Мы – победители, мы принесли своему Дистрикту не только радость триумфа, но и еду. День посылок для каждого ребенка из Двенадцатого каждый месяц в течение следующего года. Да, этого мало, но это хоть что-то. И она радуется вместе с ними, радуется, что смогла помочь. Рисую ее улыбку, по памяти. Теперь вижу ее нечасто, порой замечаю в компании с ее фальшивым кузеном – разумеется, она предпочтет его, да и тяжело нам находиться рядом со всей этой ложью. Камер нет, играть не для кого... Вот только я не играл. Пытаемся наладить отношения, быть друзьями. Так просто – подойти, извиниться... узнать ее любимый цвет. Быть с ней рядом, просто так, охранять от кошмаров прошлого каждую ночь, просыпаться рядом и знать, что благодаря мне она спит чуточку спокойнее. Считать дни мнимого счастья. Сделать предложение перед всем Панемом, не желая знать, представляет ли она его на моем месте. Стараться не думать, что это тоже игра. Потому что я все еще не играю. Она снова под ударом. Когда она вообще была в безопасности, черт бы ее побрал? Снова готовлюсь отдать за нее жизнь, на этот раз точно. Мне нужен план. На пару со старым вечно пьяным ментором. Рискованно, но больше вариантов нет. Ее друг учит нас ставить ловушки, а я невольно думаю, что в одну из его ловушек попалось и ее сердце... Смотрю на ее поникшие плечи, ищу ее прежнюю – не нахожу. Так хочется подойти, обнять, вытереть слезы, которые, знаю, она проливает, пока никто не видит. Вместо этого бежим кросс, в самую непогоду. А соленые капли на щеках – наверняка дождь. Мы снова вместе, как друзья и напарники. Я рад и этому. Только она сейчас имеет смысл, только ее жизнь действительно важна. Мне хочется крикнуть ей, чтобы она услышала меня хотя бы раз. Будь хоть победительницей, переступи через себя ради выживания, выйди за него замуж, будь хоть Сойкой-пересмешницей, стань символом восстания – только будь! Живи, просто живи! Потому что мне без тебя точно не жить. Там, далеко в моей памяти живет маленькая девочка с двумя косичками. Она поет мне каждую ночь. И каждую ночь бросается на меня с горящими безумием глазами капитолийского переродка. Я не доверяю себе, не доверяю ей, хочу убить ее или умереть сам – не знаю. Не помню. Пытаюсь вспомнить и натыкаюсь на стену. Смотрю в ее глаза и спасаюсь бегством. Как и она. Убегает вместе с ним, вызывая еще одно жгучее чувство, подозрительно напоминающее ревность... Но однажды ее руки находят меня, а голос проникает прямо в душу. Как раньше... наверное. Я не помню. Но знаю, что она больше не бежит. Она меня защищает. А я должен защищать ее... наверное. Постепенно я вспоминаю. Доктор доволен моими успехами, и я возвращаюсь домой. К ней. Кроме нее у меня все равно никого не осталось. И у нее никого нет, так или иначе, все ее покинули, кроме нашего старого вечно пьяного ментора... Она такая потерянная, испуганная... Мы оба покрыты шрамами – не только снаружи, но и внутри. Но мы поможем друг другу излечиться. Ведь я знаю – это та девочка, которая запечатала мое сердце чистыми нотами детской наивности. И осталась в нем навсегда.

* * *

Худая, озлобленная девчонка с колючими серыми глазами и исцарапанными руками каждую ночь дарит мне первую улыбку. И я улыбаюсь в ответ, хоть бы и во сне. Незначительное событие, которое может перевернуть жизнь. Я долго мучился с этим маленьким угрюмым созданием, пока не понял – мы из одного теста. Потерявшие отцов, ставшие единственной надеждой своих семей, мы помогали выживать им и друг другу заодно. И хоть я каждый день вижу, как она растет и меняется, для меня она по-прежнему та девчонка с железным характером и смешным прозвищем, метким выстрелом заполучившая мое сердце. Наверное, это навсегда... Вот она поднимается на сцену, в моих руках бьется ее сестра, а в голове один вопрос – за что? С ней поедет мальчишка-пекарь, а мне остается только ждать ее возвращения. Верить, что выживет именно она. И заботиться о ее семье, потому что для нее нет ничего более важного. Значит, и для меня тоже. Рядом с ней этот пекарь, и она не может не понимать, что он нежилец. Заражение крови – не шутка. Но она все еще пытается его спасти, рискует своей жизнью у Рога изобилия... Зачем? Умом я все понимаю, но сердце эгоистично твердит – он не должен выжить. Потому что она должна. Ни на секунду не поверю, что им позволят выбраться вместе. Она выжила, сумела вытащить и его. Так просто, убедив всех в своей любви к нему. Но не меня. Я жду ее в лесу, когда вокруг не остается камер. И она приходит. Такая простая и родная, несмотря на попытки Капитолия изменить ее себе в угоду. И мне нужно всего лишь раз почувствовать, что она – моя, узнать, какими могут быть ее губы, когда целуют меня... Всего лишь раз. Они снова играют во влюбленных победителей. А я снова до крови разбиваю кулаки о стволы ни в чем неповинных деревьев. Не моя, но и не его. Только не так. Только не по указке Капитолия. Только не свадьба напоказ с мальчишкой-пекарем. Ненавижу. Ненавижу... Ненавижу?.. Кого я обманываю – никогда я не смогу возненавидеть ее... Она возвращается на Арену. Снова идет на смерть, и я снова не могу ничего сделать, кроме как наблюдать... Бегу к ней, обнимаю, вдыхаю родной запах, разбавленный страхом и алкоголем. Умоляю простить меня, сбежать вместе... В ответ только тихое «поздно». Сам знаю, но как оставить ее на попечение малодушного пекарского сынка и пьяницы-ментора? Учу этих двоих всему, что знаю о выживании в лесу. Они должны ее защитить. Наверное, поэтому их я тоже не могу ненавидеть, как ни стараюсь. Смотрю, как они бегут кросс, в самую непогоду. Наверняка хотят списать слезы бессилия на дождь. Они снова вместе, на Арене. Не думаю, что лишь как друзья и напарники – слишком очевидна их забота друг о друге, взгляды, которыми они обмениваются... Но это и не важно. Важна только ее жизнь. И если она должна полюбить его, чтобы выжить – пусть будет так. Будь хоть дважды победительницей этих чертовых Игр, хоть Сойкой-пересмешницей, символом восстания – только будь! Живи, только живи! Потому что ты должна. Она вернулась, и мы снова сблизились. Мы – друзья, как и раньше, но что-то изменилось в нас обоих. Я твердо знаю, что она нужна мне как никогда, а она прячется от всех в темных углах и тоскует о нем. И вот теперь, когда он вернулся, она сломлена, потому что он больше не ее. Он ненавидит ее. И это самый ужасный удар, нанесенный ей Капитолием. Она бежит от него, но от себя не может. Как и он. И однажды, когда она, рискуя всем, просит его остаться с ней, а он, борясь с собой, отвечает тихим «всегда», я понимаю – они всегда будут защищать друг друга. И смогут справиться без меня. Я трус. Каждую ночь вижу во сне угрюмую девчонку с железным характером и смешным прозвищем, и каждый день пытаюсь ее забыть. Но невольно думаю, как она. Есть ли кому о ней позаботиться? Успокаиваюсь, когда вспоминаю – он никогда ее не бросит. Поможет ей излечиться. Я тоже излечиваюсь от старых шрамов, обзавожусь домом и настоящей семьей. Но все равно храню в ящике стола ее фотографию – напоминание о той девчонке, что метким выстрелом заполучила мое сердце. И так будет всегда.