sweet music playing in the dark

he said, "I am the devil, boy come with me and we'll make many storms" he offered me the universe but inside my heart there's a picture of a girl

                                   Скрипка. Какой приятный и пугающий звук: плачущий стон, плавно-плавно отскакивающий от стен чердака, согреваемый теплом золотых свечей. Дилюк полностью растворен в нём и крайне собран. Глаза внимательно сосредоточены на грифе и следят за тонкими пальцами, танцующими по струнам. Солнце светит прямо на тонкий силуэт со скрипкой в руках, почти что создавая сценическое освещение. Никто и ничто не мешает. Дилюк медленно передвигается по относительно небольшому помещению чердака, чуть ли не сливаясь в танце со звуком скрипки, но не позволяет себе расслабляться. Нужно быть лучше. Идеальнее. Цветы в вазе, заботливо поставленные на подоконник, давно сломались и засохли. Теперь этот древний гербарий отбрасывает кривую тень, по которой вдруг ступает Дилюк, искажая её еще больше. Глаза больше не наблюдают за руками, потому что теперь закрыты, и из-за завесы век Рагнвиндр представляет хлопковое поле, накрытое чёрным небом. Он ступает по нему почти невесомо, игнорирует неровности шершавого пола из далёкого настоящего, от которого мечтает уйти, и вновь тает в звуке скрипки. Шаг назад и шаг вперёд – пальцы там, смычок здесь. Так же аккуратно и так же старательно, как охота на редкую бестию со страхом спугнуть. Ноги Дилюка отбивают ритм. Сапоги глухо чеканятся о деревянный пол, и стук заполняет пространство. Теперь юноша действительно танцует рука об руку с чем-то невидимым и неземным, рождающимся только во время касаний смычка об инструмент. Рука вдруг дёргается, и нота ускользает. Дилюк прыскает сквозь сомкнутые в тонкую линию губы и начинает заново, но собраться больше не получается, потому что его уши вдруг улавливают звук со стороны тёмного угла чердака. Кто-то хлопает? Нет, ему не могло показаться. Он здесь один: отец в столице, а слуги не смеют являться на чердак, когда там юный мастер, потому что знают, что в этом случае полетят головы. Дилюк устремляет взгляд на источник звука. Хлопки прекратились, и вместо них появилось шуршание с тихим, но грязным ругательством. — Покажись, — вдруг просит юноша, от нервов вцепившись в скрипку и смычок, словно в случае ограбления или чего похуже они могли бы его спасти. Далёкое шуршание из-за бочек и ящиков замолкает, и из-за импровизированных баррикад вдруг показывается очертание человека. Или не человека? Загнутые рога, похожие на бараньи – первое, что отмечает Дилюк. На них красиво намотаны волосы, а именно передние локоны, создавая некое подобие причёски, что Рагнвиндр десятки раз видел на знатных женщинах во время банкетов. Белая рубашка, небрежно заправленная в штаны незнакомца, выделяется на фоне всего остального даже в темноте неосвещённого угла, и кажется, будто ничего, кроме неё, там нет. Некто вдруг садится на ящик, из-за которого только что вылез, и громко вздыхает. Видимо, его план подслушать незамеченным был провален с треском. Такое фиаско он себе, похоже, не простит. Дилюк держит смычок так, словно это меч, направляя его на незнакомца. Чёрт же в ответ на это смеется и даже не дергается. Он внимательно наблюдает. — Как долго ты здесь? — первое, что спрашивает Дилюк. Не «как ты здесь оказался?» или «кто ты вообще такой?», нет. Сейчас единственное, что его волнует – это то, что кто-то мог слышать его мнимую неидеальность. — Дай-ка подумать… — чёрт спрыгивает с полусгнившего ящика и демонстративно хмыкает. — Хм, с того самого момента, как ты сюда зашёл, наверное. У Дилюка сердце в пятки уходит. — Да что ты так побледнел-то? Мне понравилась твоя игра. Особенно кульминация, когда ты начал играть на тон выше. Чёрт вдруг молча вглядывается в человека напротив, что всё так же не убирает смычок. Это до смерти забавно, но смеяться в голос нельзя, иначе есть риск был заколотым этим самым смычком. Некто вдруг выходит на свет, и его тонкие контуры вдруг освещаются сквозь пыльную призму на окне. При свете он выглядит куда лучше. Его волосы переливаются таким насыщенным синим, что можно сравнить их с морским дном. Голубые глаза ярко сверкают на контрасте со смуглым цветом его кожи, а зрачки бегают по образу Дилюка, тоже отмечая особенности его внешности. Огонь. Таким словом можно описать младшего Рагнвиндра, не утруждая себя другими определениями. Красные волосы, такие же красные радужки и бледное лицо. Кэйа думает, что хочет узнать, всегда ли оно такое, или это последствие испуга от такого неожиданного вторжения. — Ты, видно, в шоке… Как и все остальные, впрочем, — вдруг начинает парень, наматывая на палец свой хвост, который Дилюк заметил вот-вот в момент выхода незнакомца на свет. — Меня зовут Кэйа. Не спрашивай, откуда я здесь оказался, потому что я все равно не отвечу, так что будем считать, что я просто проходил мимо и невольно оказался свидетелем столь прекрасного представления. Дилюк хищно сужает глаза. Он удивлен, но на его лице это никак не отображается. Ни единая мышца не дёргается, и парень просто ждёт чего-то. Этот некто совсем не выглядит угрозой. Если бы не рога и хвост с острым кончиком, то уместно было бы сравнить его с уличным оборванцем, коих в Мондштадте пруд пруди. А ещё этот некто особо смелый, если учитывать, где он сейчас находится и с кем разговаривает в такой простецко-непринужденной манере и безо всяких формальностей, будто бы они с Дилюком дружат с самого детства. Скорее всего, чертёнок и не догадывается, кто перед ним стоит. И это, кажется, взаимно. Дилюку даже в голову не приходит позвать охрану. Он опускает свои воображаемые щит и меч, делая глубокий вздох. Ну, незнакомец хотя бы представился, и на этом, пожалуй, стоит закончить их одностороннее знакомство. Рагнвиндр складывает инструмент на стул, поворачиваясь к Кэйе спиной. Убьёт – пускай, зато Дилюк явно умрёт счастливым, и даже абсурдность такой смерти не очернит этот факт. — Что, даже не побежишь на меня с вилами? — вдруг спрашивает чёрт, не двигаясь с места. По его интонации непонятно, искренне ли тот удивлён. — Зачем? — тут же отвечает Дилюк и оборачивается. Он задумывается, надолго ли затянется этот разговор, и ему интересно, что Кэйа будет делать дальше. Судя по всему – ничего. Будет так же стоять, невинно хлопая глазками, пока Дилюк не вышвырнет его в окно собственными руками. Они молчат. Рагнвиндра раздражает эта тишина, а Кэйю – вовсе нет. Кажется, заржавевшие шестерёнки в чертячьей голове наконец пришли в движение. — Слушай, это частная собственность, а я здесь, вроде как, хозяин, — вдруг не выдерживает Дилюк и говорит каждое слово так, будто шипит. — Вроде как, следуя законам и прочему, здесь нельзя появляться из пустоты, подслушивать и пугать тех, кто под руку попадется. Вроде как. Кэйе понятие «частная собственность» незнакомо, и в ответ на чистое пренебрежение он вновь смеётся, смахивая слёзы с уголков глаз. Его умиляет эта мнимая серьёзность, и он чувствует, что хочет узнать, почему его новый безымянный знакомый именно такой. Чёрт способен видеть насквозь, и через фальшивый строгий образ он видит человека, что в жизни не имел друзей, но так сильно хочет ими обзавестись. — Что ж, раз так, вроде как, тогда я уйду, — грустно говорит Кэйа, но даже ребёнку понятно, что он притворяется, — однако у меня есть к тебе предложение. Если выслушаешь – ноги моей тут больше не будет. Честно. Дилюк последним словам почему-то не верит, но интерес накрывает его с головой, и он вдруг кивает в одобрении. Думается ему, ничего хорошего чёрт не попросит. — Приходи завтра в сосновую рощу, как только луна коснется деревьев. Буду ждать. Кэйа исчезает так же неожиданно, как появляется. Кажется, он всё же сдерживает своё обещание уйти, только Дилюку, почему-то, совсем не радостно. Чертёнок оставил его с такой большой кипой вопросов, на которых не существует ответа, и юноша вновь громко вздыхает. Если Дилюк всё же придёт, то придётся столкнуться с новой порцией непонятных загадок. Сейчас хочется убедить себя в том, что это бредовый сон, и как только Дилюк проснётся – никакого красивого беса с синими волосами и в помине не будет. Да, он просто явился как галлюцинация от усталости и жары. Очень убедительная галлюцинация из плоти и крови. Дилюк не спит всю следующую ночь, обдумывая слова, наедине с которыми остался по своей воле. К нему приходит озарение, когда он смотрит в окно прямо на яркое небесное тело, лучи которого заглядывают в комнату. «Когда луна коснётся деревьев» – это примерно девять вечера. Люди, работающие на винокурне, уже полусонные в такое время, так что сбежать точно труда не составит. Дилюк пытается остановить поток мысли, думая, с какой стати он вообще должен сбегать, дабы прийти неясно куда и неясно к кому. Когда-нибудь любопытство его погубит. Заснуть так и не выходит.                                  

he said, "I am the devil, boy come with me and we'll break many laws" he offered me eternal life but inside my heart there's a picture of a girl

                                          Дилюк нервно вглядывается в деревья. Холодно и темно, а свет с фонарей винокурни досюда не достает. Тракт тоже довольно далеко, так что сейчас Дилюк в полном одиночестве стоит меж сосен и где-то в глубине души начинает жалеть о том, что немо согласился встретиться. Зачем и почему? Тем более, поверить чёрту и явиться на встречу… Бред сумасшедшего. А если попросит продать душу? Может, не зря он выбрал место рядом с перекрёстком? А может, он и не чёрт вовсе. Просто какой-то пришибленный парень с кашей вместо мозгов, который Селестия знает откуда вдруг неожиданно появился в закрытом помещении. Да, точно, это же очевидно! Дилюк наслышан о существовании сверхъестественных разумных видов: кецлайнов, кицунэ и прочих, но про чертей и демонов ни в каких энциклопедиях и бестиариях не написано – Рагнвиндр это знает наверняка. Вся отцовская библиотека прочёсана и выучена, а книг разного рода там навалом. И вообще, в представлении Дилюка черти и бесы – это огромные кровожадные твари-людоеды размером с двухэтажный дом и с одним глазом во лбу. Раз уж на то пошло, то какой из Кэйи чёрт? — Ты пришёл, — раздается где-то из сосновых крон, и Дилюк, вырываемый из раздумий, вдруг смотрит на источник звука. Юноша хмыкает, когда Кэйа пропадает на его глазах и появляется на ветке ниже. Приёмы с исчезновениями Дилюка не радуют от слова совсем, но никуда уже не деться, раз осмелился прийти. Уйти он не может из-за понимания, что чёрт незамедлительно последует за ним, да ещё и если его вдруг заметят неспящие слуги – это крест. Так что приходится послушно терпеть в ожидании дальнейших безумных предложений от некоего Кэйи, что Селестия знает почему вдруг ворвался в его жизнь буквально из пустоты днём ранее. — Почему здесь? — вдруг спрашивает Дилюк, набравшись смелости. В ответ он слышит шелест листьев и издевательский смешок. — Прошу, прекрати. Ты же сам прекрасно знаешь: я, злой демон перекрёстка, намеренно позвал тебя сюда, – не надеясь, кстати, на то, что ты правда придёшь, – чтобы предложить тебе сделку всей твоей жизни, от которой ну ты просто не сможешь отказаться. А затем я заберу твою душу и убью тебя… Скажем, через десять лет. Ладно, через пятнадцать, потому что ты мне нравишься. Кэйа говорит это убедительно и угрожающе. Капелька пота стекает с виска Дилюка, и тот вдруг пятится назад, не спуская взгляд с чёрта, чей силуэт так красиво сияет лунным светом. Но силуэт вдруг исчезает, и Дилюк ощущает холодное присутствие сзади. Мурашки бегут по его спине, и он сглатывает. — А знаешь, как именно скрепляется контракт? — тихо шепчет Кэйа, тонкими пальцами проводя по шее рыжего юноши и разворачивая его голову, всё ещё стоя со спины. Дилюк закрывает глаза, но слышит, как чёрт облизывает губы и вдруг пододвигается к его лицу слишком, ну слишком уж близко. Сейчас Рагнвиндру действительно страшно. — Ты что, правда дурак? — вдруг смеётся Кэйа. Когда демон так близко, Дилюк отмечает, как вкусно от него пахнет, кажется, шалфеем и зверобоем. Чёрт вдруг отходит, и теперь Дилюк вообще ничего не понимает. — Ты действительно думаешь, что я намерен забрать твою душу? Святые Архонты, не смеши меня, умоляю, — уже бессовестно громко хохочет Кэйа, глядя на недоумевающее лицо. Звонкий смех отскакивает от деревьев, и Рагнвиндр хмурится. — Если ты позвал меня с целью просто поржать, то, надеюсь, ты достаточно насмеялся, потому что я ухожу, — звучит как-то обиженно-серьезно, и Дилюк уже правда намеревается уйти, хоть и ни черта не помнит дорогу. Луна еще быстрее стала скрываться за сосны, и теперь он наедине с полоумным хвостатым существом прямо посреди древесного купола без намёка на выход. Сердце все ещё бешено колотится, и неясно, от страха ли это. Какой же бред, правда! Демонюга безбожный, значит, мало того, что отвлекает самого Дилюка от крайне важных дел в виде прожигания дыры в полотке и воровства вина, так ещё и смеет пугать и насмехаться! И это всё даже несмотря на снисходительность младшего Рагнвиндра, что так любезно пришёл на встречу, хотя мог просто проигнорировать и выспаться, в конце концов. Неслыханная наглость. — Ну постой! По тебе не скажешь, что ты такой обидчивый, — жалостливо тянет Кэйа, улыбаясь. Он смотрит Дилюку в спину, и рыжий терпеть это ненавидит – взгляд такой пронзительный, что ощущается физически. — Не знаю, в какой дрянной сказке ты прочитал про перекрёстки, души и весь этот бред, но я правда не смог устоять перед соблазном тебя напугать. Извини, скрипочка! Дилюк слышит скрежет собственных зубов. Нет, ну это уже чересчур. Какая «скрипочка»? — Чего ты хочешь? — наконец не выдерживает он и разворачивается, желая посмотреть провокатору в глаза. Они на секунду сияют в темноте. Звёзды вместо зрачков немножко сужаются, и Кэйа готов завилять хвостом, как довольная собака. — Завтра в это же время. На виноградниках. Придёшь? Прямолинейности не занимать. — И возьми скрипку. Дилюк ничего не отвечает. Сейчас он познаёт истинное непонимание во всей его красе. Он крайне сообразителен, и в жизни его вообще было мало вещей, способных ввести его в такое искренне состояние задумчивости. Зачем нужно было звать сюда, чтобы позвать в другое место в другой день? Или это своеобразная проверка на терпение или правдивость намерений? Или просто чертячья натура, состоящая из обманов и издёвок? Дилюк правда не понимает. Он вновь разворачивается, полный намерения уйти, да побыстрее, и спешно начинает удаляться. — Ты! Винокурня твоя в другой стороне, заблудишься ещё, — вдруг слышит Дилюк в спину. Он уже готов провалиться под землю от всего того спектра эмоций, что испытал за эти недолгие минуты разговора. Однако он продолжает идти в ту же сторону, куда шёл, полный решимости. Так глупо. — Ну что ты за человек… Хотя бы назови себя, чтобы я знал, какую ещё кличку тебе придумать в следующий раз! Почему он так уверен, что «следующий раз» состоится? Дилюка что, настолько сильно видно насквозь? Уже неважно. Рагнвиндр вдруг останавливается и делает глубокий вздох. — Меня зовут Дилюк. Никогда больше не зови меня «Скрипочкой», потому что есть высокий риск уйти восвояси без рогов на голове. Юноша говорит это менее раздражённо, чем мог бы, и продолжает идти. Заблудится – Бездна с ним. Нужно уйти и подумать, стоит ли оно того. Хотя Дилюк уже и предвидит ответ. Кэйа снова смеётся, и смех этот звучит ярче, чем обычно. Он знает, что Дилюк придёт, и знает, что вовремя. Чёрт видит его второй раз в жизни, но ему уже так нравится над ним потешаться и слышать ядовитые колкости в ответ. Дилюк, кажется, первый человек, не испугавшийся Кэйи и приходящий на встречи из искреннего интереса. Да и вообще в принципе первый человек, приходящий на встречи, назначенные Кэйей. Чёрт напоследок улыбается Дилюку вслед и исчезает, растворяясь в воздухе. На месте, где он только что стоял, можно услышать сильный запах шалфея и зверобоя.                           

some call love a curse, some call love a thief

but she's my home

and she's as much apart for this broken heart

but see broken bones always seem to mend

                     Дилюк проскакивает мимо сонных охранников и горничных, что, судя по их виду, уже мечтают об отпуске. Даже тот злобный усатый дядька, чуть что размахивающий секирой размером с дом, клюёт носом, и шлем смешно сползает ему на брови. Остальные, менее злобные, сидят на лавочках, не обращая внимание ни на какие звуки, так что особых усилий сбежать, не объясняясь, Дилюк не прикладывает. План действий обычный: окошко, крыша, балкон, а дальше вниз по лестнице, стараясь не шуршать. С другой стороны, Дилюк уже взрослый, и объяснять, где он, куда он и что он, не обязан. Но, по святейшим заветам отца, он «должен быть степенным и не делать глупостей». Сиди, значит, себе в высокой башне под замком, охраняемым драконом, – или кучкой маленьких ящериц, что прячутся под досками, стоит повысить голос, – и не высовывайся. А когда нужно – ходи на высокопоставленные встречи и делай вид, что тебе крайне интересно в компании скучных стариков, когда твоё единственное желание – это сбежать куда подальше. Дилюк ни за что бы не выбрал быть наследником клана Рагнвиндр, если бы ему представилась возможность, потому что ответственность и искренняя серьёзность – это не про него. Во время побега юноша держит в руках старую и пыльную скрипку вместе с таким же смычком. Чехол ему, видите ли, не нужен, а на предложения отца купить новый, менее потрёпанный инструмент хоть с золотыми гравировками Дилюк только рвёт и мечет, готовый убивать за скрипку, подаренную покойной матерью. Да, она вся в царапинах, от нее отваливается покрытие, но зато она своя. Его собственная. Первая и единственная, что он держал в руках с семи лет. Расставаться с ней просто так он не намерен. Так вкусно и ярко пахнет виноградом, когда Дилюк приближается к месту назначения. Он даже не знает, где конкретно они с Кэйей должны встретиться, но уверен, что тот сам его найдет. Дилюк останавливается у одного-единственного безродного дерева с толстыми ветками, стоящего прямо посреди виноградников, и ожидает. Луна на том же месте, что и вчера, разве что уже успевшая сменить фазу. Дилюк чувствует прикосновение к плечу и дёргается от испуга. Он оборачивается и видит перед собой довольное смуглое лицо с высунутым языком. Кэйа звонко смеётся. — Ты водишь! Рагнвиндр едва успевает моргнуть, как чёрт перед ним исчезает. Такие фокусы снова ну совсем не радуют, да Дилюк и не понимает, что происходит. Как, впрочем, и в разы до этого. Во что они играют-то? Точнее он – странный чертёнок с красивым лицом. Он единственный, кто играет, а Дилюку почему-то правила не объяснили. Юноша жалеет о своем пришествии на виноградники в два раза сильнее, чем вчера, когда встретился с Кэйей в лесу. — Знаешь, очень глупо быть винным магнатом, но не ограждать забором сами виноградники. А если воры? — Здесь воры не водятся, — успешно парирует Дилюк, так и не понимая, откуда звук. Нет, ну это нормально? Заявляться на охраняемую территорию к далеко не последнему клану Мондштадта, да еще и свои претензии высказывать. Да что он вообще понимает? — Очень наивно так полагать, мастер Дилюк. — Насчёт воров я уверен, а насчёт строящих из себя невесть кого демонов – нет. Кэйа вдруг предстаёт перед Дилюком буквально из ниоткуда, театрально ахая и прикладывая руку к сердцу. Голубые глаза закатываются и сужаются, а сам чёрт демонстративно облокачивается о дерево, на котором сидел всё это время. — В самое сердце, мастер Дилюк! В самое! — Заканчивай уже, — серьёзно говорит Дилюк и смотрит на Кэйю, складывая руки на груди. — Ты меня так и не нашёл. Водишь снова. Считай до десяти. Задаваться вопросами о намерениях этого непонятного существа можно вечность, но Дилюк вдруг решает подыграть. Не всегда же послушно отдавать инициативу, правда. Рагнвиндр закрывает глаза, зная о бесполезности этого действия, учитывая, что Кэйа может исчезать и появляться где захочет. Он не знает, каков радиус этого его умения, поэтому уже заранее готовится бегать по виноградникам в поисках непонятно кого, кто, судя по всему, сжульничать не постесняется. Счёт подходит к концу. Дилюк бережно укладывает скрипку со смычком у дерева, на ветки которого смотрит на всякий случай, и оглядывается. Они не успели обсудить правила, и осознание мании чертёнка прятаться на недосягаемых поверхностях вдруг разжигает в Дилюке раздражение. Он клянётся себе, что перевернёт здесь всё, но найдет Кэйю даже если тот вдруг решит спрятаться на вершине Драконьего Хребта. Высокая вероятность быть замеченным активирует адреналин, и Дилюк вдруг начинает понимать, почему чёрт позвал его именно на виноградники. Парень ругается про себя, оглядывая огни винокурни, подсвечивающие силуэты охранников, и чувствует облегчение от осознания, что всем всё равно. Острое желание уведомить отца о халтуре стражи он обдумает потом, а сейчас главным приоритетом является поиск хитрого демона и отрывание ему рожек да ножек. Если подумать, виноградники – это просто большое поле, где прятаться особо негде, разве что большие шторы из виноградных гроздьев могут послужить в качестве укрытия. Учитывая, сколько всего рядов этих самых «штор» и всю ту темень, что сейчас стоит… Что ж, Дилюк не умеет так просто сдаваться. Он понимает, что Кэйа не пойдет прятаться в непосредственной близости от винокурни – это крайне опрометчиво и глупо, даже несмотря на все немногие знания о характере чёртика. Он не станет так рисковать, и Дилюк знает это наверняка. Теперь остаются два варианта: он либо где-то здесь, совсем рядом, либо ушёл дальше, ближе к лесу. Рагнвиндр провозится до утра, если второй вариант окажется правдой, но его это совсем не пугает. — Знаешь, прятки в виноградниках – глупейшая из возможных идей, — вдруг говорит Дилюк в надежде на остроумный ответ, но слышит только шелест гроздьев. Ладно, почти рабочий план спровоцировать Кэйю показать себя успешно провален. Ещё десять лет назад, когда виноградники были размером со средненький сад, где-то здесь стоял колодец. В один прекрасный момент вода просто перестала поступать, а те оставшиеся капли, которые стыдно было даже собакам наливать, смешались с грязью. Мастер Крепус посчитал это отличной возможностью расширить винную плантацию и освежить экстерьер. К тому же, колодец здесь совершенно не вписывался, и чтобы проделать путь до него и обратно, приходилось затрачивать не менее пятнадцати минут. Добавляя к этому факту тяжёлые вёдра, которые порой нужно было носить не по одному разу, можно получить вполне резонный ответ на вопрос, почему этот несчастный колодец снесли. По прошествии времени земля, которой небрежно засыпали некогда любимый и единственный источник воды, размылась и провалилась. Никто не следил за этим процессом, поэтому сейчас в колодезных руинах Дилюк видит замечательное место для пряток. Он довольно быстро вспоминает, где именно стоял колодец, и идёт туда, почти что гарцуя от предвкушения победы. Разочарование бьёт его по голове, когда Дилюк не обнаруживает ничего, кроме гусениц, ползающих по дну, сгнивших досок и покрытых мхом камней. Попытка в дедукцию уже вот в который раз его подводит, и зубы вновь противно скрипят от осознания напрасности лишних проделанных тридцати шагов вправо от места встречи. Он возвращается обратно, впиваясь ногтями в кожу ладоней, и вдруг бьёт кулаком по несчастному дереву. Дилюк уже готов завыть от глупости всего, что сейчас происходит, и винит себя в том, что не пошёл спать, когда ещё была возможность. Сейчас он скорее провалится под землю, чем проиграет в такой примитивной игре какому-то там Кэйе. Нос вдруг улавливает резкий запах зверобоя и шалфея: такой же, как и вчера, только сильнее. Он настолько чёткий и сладкий, что перебивает запах винограда, и чувствуется совсем близко. Дилюк понимает, к чему это, и вдруг обходит дерево по часовой стрелке. Кэйа как ни в чём не бывало поглощает виноградную ветку. Ни чёрт, ни Дилюк понятия не имеют, что это за сорт, но последний уверен, что вино из него стоит дороже их с Кэйей жизней вместе взятых. Демонюга что, правда всё это время прятался за этим самым непонятным старым деревом, которое просто из жалости не спилили во время расширения виноградников? Действительно, догадка Дилюка о том, что Кэйа совсем рядом, оказалась истинна. Просто юный мастер почему-то не воспринял её всерьёз, думая, что чёрт придумает что-то поизящнее в качестве пытки. Да ещё и запах, которого не было изначально и что усилился только в момент отчаяния… Дилюк вновь жалеет, что связался с непонятно кем. — Было забавно даже мельком наблюдать за твоим лицом, когда ты что-то усердно обдумывал, — усмехается Кэйа и выбрасывает оставшуюся от грозди ветку куда-то под ноги. Он проиграл, надо же. Или, скорее, позволил кое-кому выиграть. — Ладно, так и быть, я признаю своё поражение! В наказание… Точнее, в награду, я сыграю тебе на скрипке, если позволишь. Дилюку хочется моментально ответить нет, но тот почему-то берёт свое единственное сокровище и покорно отдает его прямо в когтистые руки. Кэйа искренне удивлён: думал, рыжик как обычно смешно огрызнётся, и они разойдутся, но… Теперь он совсем не знает, что делать, так как вообще впервые держит в руках не то что скрипку, а музыкальный инструмент в принципе. Кэйа сглатывает, думая, что если позориться, то до последнего. Он со второго раза более-менее удобно укладывает голову на подбородник и смотрит на Дилюка. Последний изо всех сил борется с желанием звонко ударить себя по лицу от стыда, но молчит и просто смотрит. Чёртик даже не пытается настроить инструмент, ибо это бессмысленно. Скрипка и так наверняка расстроена, так что своими неумелыми прокручиваниями колков по часовой стрелке он сделает только хуже. Смычок он тоже держит неуверенно, но деваться больше некуда. Даже умение хорошо видеть в темноте здесь не спасёт. Звук, издаваемый инструментом, делает больно ушам. Лицо Кэйи дёргается, и тот прикусывает язык, готовый уже умереть от неловкости. Дилюк тоже не стесняется корчиться, но продолжает наблюдать и слушать с огромным рвением отнять скрипку, поцеловать её и сказать что-то вроде «больше никому тебя не отдам». Смычок вновь касается струн, и Дилюк не выдерживает. — Отдай сюда, пока ещё хуже не сделал. Кэйа вновь смиряется с поражением, и на этот раз оно уж точно чистое и не подстроенное. Он покорно отдаёт инструмент, и Дилюк с первого раза на слух настраивает его даже в темноте, смотря на чёртика блестящими глазами. Тот смотрит на него в ответ, ожидая дальнейших действий. Юный гений музыки не прикладывает никаких усилий, чтобы слиться со звуком. Это происходит уже само по себе каждый раз, когда Дилюк намеревается поиграть. Даже когда никто не видит, он должен быть самым идеальным, а учитывая, что это второй или третий раз, когда он играет кому-то, он просто обязан прыгнуть выше собственной головы. Композиция отличается от той, что Дилюк играл пару дней назад: она звучит грустнее предыдущей и теперь действительно походит на плач. Юноша льнется к инструменту, а его пальцы вновь скользят по струнам, но, кажется, гораздо нежнее. Кэйа не смеет перебивать. Он завороженно смотрит за каждым движением и даже не утруждает себя морганием. Кажется, это первый раз, когда он видит что-то настолько прекрасное. Жесты гораздо строже. Факт, что Дилюку даже не нужно смотреть на инструмент в его руках, чтобы играть настолько безупречно, удивляет. Образ перед чёртиком совсем отличается от того, что он видел на чердаке. Теперь Дилюк менее раскованный, зато явно старающийся создать впечатление мастера. Знал бы он, что ему и стараться не нужно, чтобы Кэйа так подумал. Луна бросает на лица неожиданного дуэта рассеянный свет, и теперь Дилюк открывает глаза, способный наконец хоть мельком увидеть эмоции, застывшие на Кэйе. Сердце громко стучит, стоит уловить в голубых глазах истинное восхищение и яркий свет, отражающий заинтересованность. Теперь кто-то по-настоящему слушает. Дилюк заканчивает играть и снова бросает взгляд на винокурню. Её огни всё так же ярко горят, но не видно, чтобы кто-то из на ней присутствующих слышал этот незапланированный перформанс. Рагнвиндр выдыхает с облегчением, и равнодушие в кои-то веки его не задевает. — Хочу услышать это ещё раз, — восторженно говорит Кэйа, разрывая тишину. Он вдруг хватает Дилюка за свободную руку и смотрит ему прямо в глаза. В голосе чёрта слышится такая драгоценная искренность, и Рагнвиндр просто не может промолчать и уйти. Почему-то ему самому очень приятно. — Я приду завтра, — тихо отвечает Дилюк, едва заметно улыбаясь. Кэйа делает вид, что не заметил, и улыбается в ответ. — Увидимся здесь же? — уточняет чёртик, отпуская чужую руку, будто бы не знает ответ. — Да. Кэйа неумело кланяется в знак прощания, и на месте, где он только что стоял, спустя мгновение появляется невидимый шлейф из благовоний и мёда. Дилюк касается своей руки, которая все ещё горит от чужой хватки, и подносит её к лицу. Шалфей, зверобой и виноград.                            

lovesick the beat inside my head

waves struck the sea of bitterness

lights out solo in the blue

but now I’ve found you

                            Дилюк сам не знает, почему приходит вновь и вновь. Проходит уже полтора месяца, и июль сменяется прохладным августом. Всё это время они видятся ежедневно у одного и того же места – безродного дерева, что стало неким символом их необычной дружбы. Каждый раз они разговаривают часами, и Кэйа узнаёт так много о Дилюке, что убеждается в том, что все его первичные догадки соответствуют действительности. Рыжая искорка оказывается самым настоящим Солнцем, к тому же совсем не таким суровым и жгучим, каким так отчаянно хочет показаться. Чёртик слушает десятки разного рода сплетен о неких знатных особах так, будто бы ему не всё равно на все эти громкие имена, звонко смеётся и улыбается каждый раз, стоит Дилюку бросить на него взгляд, означающий, что нашлась новая авантюра, которую они оба просто обязаны провернуть. Рагнвиндр стал гораздо раскованнее и перестал колоться как придорожный репейник, что не могло не радовать. Дилюк постоянно приносит с собой скрипку, а Кэйа всё по-прежнему слушает с неподдельным едва ли не детским восторгом. Чёрт далёк от музыки и искусства, да и в принципе от всего человеческого, и не понимает, почему звучание, проигрываемое истинным талантом, так сильно на него влияет. А Дилюку это льстит. Кэйа слушает про требовательного родителя, правила, которые должен соблюдать наследник, скучные расписания, трудную учёбу, строгую опеку и одиночество, и ему даже немного жаль. По сути, он правда первый и единственный друг рыжей колючки, и это объясняет некую жестокость, недоверие и интерес, проявленные Дилюком во время их с Кэйей первых встреч. Чертёнку даже интересно, как бы всё обернулось, если бы они никогда не встретились. «Теперь тебе нет нужды всё время притворяться, ха-ха!» «Спасибо». Дилюк же совсем ничего не знает про своего первого и единственного друга. Иногда он хочет спросить Кэйю и о прошлом, и о том, кто он такой, и о том, откуда он взялся, но каждый раз одёргивает себя, ссылаясь на то, что если чёртик захочет, то сам расскажет. Рагнвиндр, кажется, понимает, почему Кэйа молчит, стоит речи зайти о его личности. И не смеет осуждать за это молчание. Август целует их лица, когда они сидят на упавшем дереве близ леса. Дилюк, как обычно, со своей любимой скрипкой, а Кэйа со своим любимым Дилюком. Полная идиллия и счастье. Кэйа слушает так, как слушал в первый раз: затаив дыхание и не спуская взгляд с элегантных жестов, когда Дилюк начинает играть. Пальцы танцуют по грифу, а углы, под которым смычок касается струн, такие чётко выверенные и отточенные, что язык не поворачивается назвать Дилюка любителем. Он – самый настоящий звук, слух и резонанс, сияющий платиной. Дилюк словно сумерский заклинатель змей, а Кэйа – самая настоящая кобра, не смеющая отвлекаться. Да и не получается, как ни крути, ибо плач скрипки, издаваемый ею в руках истинного мастера, правда имеет гипнотический эффект. — «Волк и Ласточка» *, — вдруг изрекает Дилюк, закончив играть. Кэйа совсем никак не реагирует и будто по-прежнему сидит в трансе. — Что? — вдруг спрашивает чёртик, широко распахивая глаза. — «Волк и Ласточка». Я так назвал эту композицию. Молчание. Дилюк чувствует необходимость продолжить, но не понимает, почему, почему он всё это рассказывает? Разве стоит делиться чем-то настолько личным с человеком… нет, с существом, с кем он встречается на виноградниках лишь полтора месяца, и то по ночам, когда никто не видит? — Я написал её, вдохновлённый рассказом об охотнике на чудовищ, не верящего в предназначение, но по воле судьбы встретившего его лицом к лицу. «Охотнике на чудовищ»? Да, точно. Чудовища. Кровожадные, демонические отродья. Воры детей. Людоеды. Богоборные твари, не заслуживающие ничего, кроме смерти. Неудивительно, что Дилюк читает подобные «рассказы». — А если я тоже окажусь чудовищем? Глаза Кэйи всё так же блестят, только вот уже совсем не лунным счастливым светом. Его зрачки сжимаются и немного дрожат. Чёртик отвечает сам себе в своей голове, и сейчас сидит, ожидая подтверждения мнимой неприязни к своей персоне. На самом деле, вопрос о его нечеловеческой сущности давно уже висел в воздухе, и Кэйа просто не знал до сего момента, как и при каких обстоятельствах он вновь всплывёт. Кэйа жалеет о том, что спросил это, испортив всю атмосферу. Кузнечики, певшие скрипке в такт, тоже замолчали, будто бы желая услышать ответ. Дилюк искренне удивлён вопросу. К чему это было? Это риторически, или нужно ответить? Если не ответит, то больше никогда не увидит Кэйю вновь. Он уверен в этом на тысячу процентов. Почему он считает Рагнвиндра тем человеком, кто способен прогнать? Что заставило его так подумать? В глубине души Дилюк знает, что. Люди всегда портят всё, к чему прикасаются, и везде, где появляются. Неважно, архаичные ли это города, древние ли достопримечательности или цивилизации, расы, появившиеся задолго до появления человечества. Где человек – там смерть, погромы и разрушения. Ненависть и анархия. Даже несмотря на выстроенные, казалось бы, системы под названием «государства», где Архонты во главе ничего не значат. Все не принадлежащие к людскому виду создания об этом знают даже слишком хорошо. Гораздо проще ставить клеймо на чём-то, чего ты не понимаешь и чего боишься. Проще придумывать легенды о злобных тварях, ходящих по домах на заре, ворующих кур и бесчинствующих. Проще создавать резервации для «особенных». Проще гнать и проклинать, разрушать и равнять с землёй, чем выстраивать что-то с нуля и пытаться налаживать. Проще рассказывать малым детям перед сном о подлых чудовищах, крадущих особо непослушных. Проще закрывать окна и двери, заколачивать их тем, что под руку попадётся. Проще избегать и ненавидеть. И тогда приходится соответствовать образу, прикрепившемуся к тебе не по твоей воле. Касается всех. Примитивная установка «незнакомое равняется плохому» мешает жить. Несмотря на все односторонние старания, соседство выстроить так и не вышло, так что рогатых, хвостатых, копытных и пернатых если не убивают, то плюются при первом же их виде, осыпая проклятиями. Это страх, рожденный нелюбовью, привитой невесть кем и невесть откуда. И тогда приходится соответствовать образу. Дилюк всё ещё молчит, не глядя на собеседника, но чувствуя на себе его взгляд. Юноша вдруг откладывает скрипку и глубоко вздыхает. Он задирает голову наверх, глядя на Луну и взвешивая всевозможные ответы, и внутренний голос умоляет Дилюка промолчать и не делать того, что тот намеревается делать. Рагнвиндр вдруг кладет обе руки на щёки Кэйи, смотря на него с таким теплом, способным согреть весь Тейват. Чёртик чуть не давится удивлением и открывает рот, пронзаемый искренним желанием что-то ответить, но почему-то молчит. В один момент все знакомые слова вдруг забываются. «Какие у него тёплые руки», – думает Кэйа, изо всех сил борясь с намерением прильнуть к какой-либо из ладоней сильнее. — Благо я не охотник. И мне всё равно, кто ты, потому что ты ничем от меня не отличаешься. Чувствовать облегчение – быть человечным?                            

when you move

I'm put to mind of all that I wanna be

when you move

I could never define all that you are to me

      

                     Раз, два, три. Нога к ноге, руки осторожно цепляются за талию, и всё это настолько правильно и так сильно искрится счастьем, что Дилюк просто не верит. Он осторожно сминает чужую рубашку, будто боясь порвать, и смотрит Кэйе прямо в глаза. Звездный блеск отскакивает от голубых радужек, и чертёнок хочет что-то сказать — это видно по хитрому прищуру и полураскрытому рту. Но молчит. Вопреки всему. Слишком ценный момент, чтобы портить его неуместными комментариями. Поэтому он просто усмехается, двигаясь с Дилюком поразительно синхронно. Все движения Рагнвиндра такие плавные и искусно отточенные, а сам он крайне сконцентрирован: игнорирует лужи и камни под ногами, двигаясь по ним босиком так, словно ходит по идеально ровным стальным листам. Кэйа же – беспорядок в самом его существе. Пластичности ему, конечно, не занимать, но, когда дело доходит до танцев – пиши пропало. Движения будто деревянные, хаотичные, но ему всё равно как никогда. Он и был инициатором всего этого, и грех теперь жаловаться на то, что он, по сравнению с Дилюком, выглядит и двигается как соломенная кукла. На самом деле, ему и не хочется жаловаться. Кэйа любит быть ведомым. Любит наблюдать и отмечать, копировать в какой-то степени, и теперь они оба кружатся по лаве — ногой к ноге, с руками, осторожно цепляющимися за талию. Синхронно. Как две копии. И хоть в самом начале Кэйа едва успевает, думая, что танцует с самим огнем, сейчас он просто закрывает глаза и растворяется в счастье под пение сверчков, позволяя Дилюку перенять инициативу. Вот — горячие пальцы рыжего юноши крепко цепляются за ледяные запястья голубоглазого чертёнка, почти жгутся от контраста температур, заставляя сжать чужую руку чуть крепче. Тонкий хвост с острым кончиком качается в такт бёдрам, иногда нарочно обвивает талию Дилюка, сжимает и отпускает раз за разом, лишь бы Кэйа мог хоть мельком посмотреть на хмурые брови и поджатые губы. Ему так сильно нравится дразниться, и дело совсем не в злом умысле или чертячьей природе — дело в самом человеке напротив, что всегда такой псевдо-серьёзный, постоянно со злым лицом, а на деле — обычный ребенок, бегающий за бабочками, ворующий виноград, танцующий в хлопке и мечтающий о понимании. Волосы переливаются киноварью и сапфирами, путаются и лезут в глаза, немножко щекочут — как же, святая Селестия, это замечательно, по-настоящему и красиво. Ветер так приятно опаляет лица, и он совсем не кажется холодным. Может, это потому, что оба юноши горят одним целым пламенем, и лёд мешается с огнём, тушит, вновь зажигает, превращается в керосин, когда их руки сплетаются, а взгляды пересекаются. А может, потому, что это и есть понимание. Пусть Луна будет свидетельницей. Кэйа вдруг останавливается и тянет Дилюка за собой. Чёртик пытается отдышаться, пока Рагнвиндр садится прямо посреди хлопка, отпуская руку и мило чихая из-за поднявшихся соцветий. Капелька пота медленно стекает по смуглому лицу, и Кэйа стирает её вместе с испариной на лбу, довольно улыбаясь. Настолько хорошо он не чувствовал себя столько, сколько живёт, и он так, так счастлив, что готов заплакать. Но пока рано. — У меня для тебя ещё кое-что есть, — вдруг говорит чёртик, садясь напротив Дилюка, что с лицом завороженного ребёнка наблюдает за небом. — Ещё что-то? Я думал, тебе больше нечем меня удивлять, — фыркает Рагнвиндр в ответ, и можно было бы подумать, что он недоволен, если бы не искрящиеся предвкушением глаза. "Как же сильно ты ошибаешься", — отвечает про себя Кэйа и закрывает глаза. Он вдруг становится несвойственно сосредоточенным, и Дилюк даже на секунду пугается, внимательно смотря за действиями чёрта. Тот щёлкает пальцами, что-то шепча, и в руках его появляется венок. Такой аккуратный, сплетённый с искренней нежностью и осторожностью, сверкающий лунным светом. Ипомеи и бархатцы. Синий и красный. — Тебе, — звучит гордо и напыщенно, будто бы этот венок — лучшее, что когда-либо делали руки Кэйи. Возможно, так и есть. Дилюк осторожно принимает подарок и вертит его в руках. Он видел эти цветы лишь в садах далеко не городских, что уж говорить про их редкость в дикой природе. Спрашивать, откуда чёртик их достал, бесполезно, но Дилюку крайне любопытно, поэтому в неожиданной тишине вдруг звучит вопрос. — Это иллюзия? — спрашивает юноша, щупая соцветия. Нет, вполне настоящие... — Или... Сердце Кэйи вдруг сжимается, когда он видит, с каким трепетом Дилюк трогает цветы, как легко и невесомо его пальцы проводят по лепесткам, словно боясь испортить. Чёртик вдруг усмехается, забирая венок. Цветочная гирлянда оказывается на рыжей голове спустя секунду. — У всех свои секреты, мастер Дилюк. Ах, как же приторно-сладко это звучит. Кэйа, как обычно, улыбается — иного выражения его лица никто, похоже, не видел, — и внимательно смотрит на Дилюка, стараясь что-то заметить. Тот, вопреки ожиданиям, ничего не отвечает — лишь поправляет венок из бархатцев и ипомей, состроив крайне серьезное лицо. За этим действительно забавно наблюдать: всё, что Дилюк делает, выглядит так, словно он на важном мероприятии, где нельзя показывать, что ты умеешь улыбаться. Затем Рагнвиндр поправляет волосы. Они сливаются с тагетесами, лишь немного выделяясь тёмным на их фоне, и Кэйа отмечает про себя, насколько красиво это выглядит. Он почти не моргает, и Дилюк смущается, щёлкая пальцами перед лицом напротив. — Не стоит, я в сознании, — произносит чертёнок, виляя хвостом, словно счастливый пёс. — Просто ты очень красивый, не могу оторваться. Кэйа говорит это без капли смущения, словно сказанное и так ясно, как день, и Дилюк улыбается, закрывая горящие щёки и уши волосами. Улыбается совсем незаметно, самыми краюшками губ. Улыбается так, потому что не умеет по-другому, пряча лицо раз за разом. Но, несмотря на старания, от пристального взора голубых глаз не спрятаться, и чёртик смеётся, кажется, довольный собой. — Ты что, только что улыбнулся? Я не огляделся? — фальшиво-удивленно спрашивает Кэйа, широко распахивая глаза. — Не будь наивным, тебе показалось, — бесстыже лжёт Дилюк, понимая, что начинает улыбаться шире. Зараза. — Ну я же вижу! Вот! Давай, у тебя почти получилось! Во-от так! — смеется чёртик и тянется руками к чужим губам. Рагнвиндр правда пытается увернуться от такого наглого нарушения личного пространства, но ничего не выходит: он падает на спину прямо в хлопок, поднимая новое облако пыли и соцветий, и сдается. Кэйа падает вслед за ним, но сохраняет равновесие, нависнув сверху. Как неловко. Только чёртик так не думает. Ему вообще понятие "неловкость" чуждо и незнакомо, и неясно, хорошо это или плохо. Дилюк охает и широко раскрывает глаза, когда когтистые руки обнимают его шею, осторожно приподнимая над землей, а сам голубоглазый провокатор льнется головой к широкой груди все сильнее и сильнее, будто пытаясь выразить что-то, что не поддается словам. Рагнвиндр отвечает на объятия, сцепляя руки на чужой спине, и клянется себе, что может услышать, как громко стучит сердце. Он не знает, чьё именно, и от этого становится только лучше. Двое, хлопок, звёзды и цветы. И больше ничего. Кажется, становится даже слишком тесно, но никто из этих двоих даже не принимает попыток разорвать затянувшиеся объятия. Дилюк вдруг чувствует влагу на месте, где лежит голова Кэйи. Он физически не может увидеть, что происходит, но ему все и так ясно. Так кристально ясно. Рагнвиндр кладет руку на синие волосы и успокаивающе поглаживает, цепляется за них пальцами, перебирает, отмечая, насколько они мягкие. Локоны каскадом падают сквозь пальцы, и Кэйа вдруг дергается, задерживая дыхание. Внутренний голос на секунду умоляет его перестать плакать, встать и извиниться, но действия Дилюка приводят к обратному эффекту. Кэйа любит это так же сильно, как ненавидит, и ничего не может поделать — только дает волю эмоциям, и маска с нарисованной самовлюбленной улыбкой с треском ломается. — Благо ты не охотник, — вдруг тихо произносит чёртик, шмыгая носом. — А ты – вовсе не чудовище, — отвечает Дилюк, проводя пальцем по чужой щеке и смахивая слёзы.                            

blood running in my veins

I've never been here before

and I got love falling like the rain

I never could've asked for more

I got so much soul inside my bones

take a look at me now

I’m young, forever in the sun

ever since you came, I’m living ultralife