Жар

Холодный и легкий воздух проникает в самое горло, осушивая его как озеро. Это его вторые сутки без сна. Спина затекает, шея болит, да и в принципе на кровати писать не очень удобно, но за стол садиться крайне лень. Рядом, обнимая подушку и мирно посапывая, спит Хисын. Спокойно. И одиноко. И ведь вот он, его парень, такой милый и уютный, лежит совсем рядом, их ноги соприкасаются, но Чонсон все равно чувствует внутри непонятную пустоту, будто все органы внезапно исчезли, оставив его тело полым. Пак медленно слез с кровати, стараясь не потревожить чуткий сон старшего, и подошел к окну, разминая шею, от неудобной позы она совсем заныла. Небо, затянутое облаками, уже совсем темное, кажется даже немного отливает красным. На улице ни души, хоть еще не так уж и поздно. В окнах дома напротив горит желтоватый свет. Людей не разглядишь, слишком далеко, но от них все равно веет каким-то недостижимым теплом. Чонсону холодно. Учеба дается слишком тяжело, голова забита мыслями о бесчисленных зачетах и долгах, будто кроме них ничего в мире и не существует. И тут тело будто наполнилось грудой раскаленных камней, голову словно наполнило свинцом, в ушах нарастал оглушительный звон, стало нечем дышать, будто весь воздух выкачали из комнаты, оставив его задыхаться. Его будто заставили вдыхать мерзкую подогретую жидкость, полностью заполняя ей легкие. Душно. Комната с на вид совсем тонкими стенами, что сужаются с первой световой, сжимается, давит, заставляет чувствовать себя большим и несуразным. А стены сделаны будто из прочнейшего материала, что никак не поддается деформации, не позволяя выбраться из этого плена. Мозг окутывал страх и звенящий ужас. Что будет, если он провалится? Он ничтожен. Он глуп. Чонсон нахуй никому не нужен. Вместо сердца зияющая дыра, по мозгу будто прокатывают вольфрамовые шары, а вместо легких черная дыра, что засасывает самого парня в пучину отвратительных мыслей. Противных писклявых голосов, кричащих наперебой, уже давно нет, остался только свой собственный внутренний, что споконым размеренным тоном твердит о его же ничтожности. Слова резонируют от стенок кровеносных сосудов, плавно распространяясь по всему телу, заполняя каждый его участок. Виски сдавливает будто прессом, голова кружится и кровь закипает. Страшно. Сознание будто покинуло обессиленное тело, оставив его на растерзание разбушевавшейся тревоге. Настроение сменилось слишком быстро, словно кто-то, злобно смеясь и потирая руками, в его голове нажал на переключатель. А на улице снова идет снег. Совсем мелкий, почти незаметный. На плечо легла рука. — Пойдем воздухом подышим? — Разбудил таки. Казалось, мысли Чонсона были настолько громкими, что они сумели проникнуть и в голову чутко спящего Хисына. У Чонсона дома холодно, снова отключили отопление. Кажется будто на улице ни чуть не холоднее, чем дома. Хисын мерзнет сильно и, пользуясь случаем, стащил у младшего большую черную толстовку, которая всегда ему нравилась. Растрепанные красные волосы прикрывают уставшие черные глаза, смотрящие, кажется, в самую душу. Ли всегда читал его, как открытую книгу. В глазах играло беспокойство. Хисыну тоже тяжело. Каким бы способным он не был, он сдался под натиском преподавателей, что только и делали, что ждали, когда парень допустит малейшую ошибку, чтобы засмеять и выставить его посмешищем, дабы самоутвердиться. Оценки хуже некуда, об автомате остается только мечтать. Гложет чувство вины и страх окончательно потерять авторитет в глазах родителей и одногруппников. Лицо совсем осунулось и побелело. Выглядит нездорово. Тяжело. Хисыну холодно, а у Чонсона все тело горит, будто в агонии. Хочется разделить это состояние на двоих, чтобы в итоге оба чувствовали тепло, что греет изнутри уставшее тело, заставляя двигаться дальше, несмотря ни на что. — Пойдем. Улица встречает тусклым светом фонаря, мелким снегом и возвышающимися старыми домами. Голова будто стала десятилитровым бутылем воды, кружится неимоверно, оставаться в сознании кажется непосильным трудом. В его руке такая мягкая, но холодная рука Хисына. Он медленно перебирает тонкие пальцы младшего, а потом лезет к нему в карман в поисках такого нужного сейчас тепла. Вокруг мусор, грязный снег и гололед, дороги даже песком не удосужились посыпать. Скользко и мерзко. Воздух все такой же тягучий, но уже обжигающе холодный. Между пальцев особенно горячо и липко, хочется вымыть руки с мылом, но, отбросив эту мысль, он только крепче сжал руку Хисына. Глаза закрываются. Хочется упасть в теплые объятия парня, что могут излечить от любой болезни и избавить от любых гнетущих мыслей. Что-то мешает ему сделать это. Отпустив руку младшего, Хисын облокотился спиной об обшарпанную стену и достал из новой пачки тонкую сигарету. Краска на стене хрустит и остается мелкими кусочками на куртке парня. В воздухе вьются клубы сигаретного дыма вперемешку с блестящими снежинками. Красиво. Чонсон присел на скамейку рядом и устремил взгляд на длинные сосульки, свисающие с козырька подъезда. — Здесь плохо. Такое ощущение, будто все изменится только если мы переедем. Чонсон знает, что Хисын не разделяет его чувства, но не поделиться он не может. Хисын давно уже привык к такой рутине, дом у него ассоциируется с усталостью, проблемами и вечной зимой, что не скажешь о Чонсоне. Он хочет сбежать куда-то, где будет легче, где он будет нужен, где он не будет морально убит. — Не думаю, что сейчас у нас есть возможность на это. — Ты прав. Да, еще не время. Снег медленно кружит при свете фонаря, то поднимаясь, то опускаясь, лишь бы не коснуться холодной земли. Потушив сигарету о край железной урны, Хисын присел на корточки перед Чонсоном, взяв его руки в свои. Кажется, будто они стали еще холоднее. Младший крепче обхватил их, стараясь подарить хоть немного тепла. Ему неимоверно нравится касаться парня напротив, бабочки в его животе готовы охотно подтвердить это. Но ощущение огромной пропасти между ними не покидает Чонсона. Он всегда на втором месте. Не может быть, чтобы Хисын ставил его выше всех остальных. Ощущение, будто, если он исчезнет, старший о нем и не вспомнит, окутывает разум, не дает пройти ни одной здравой мысли, заключив Чонсона в лабиринт собственных переживаний. На стенах лабиринта красуются огромные корявые надписи жирным шрифтом, будто какой то вандал разрисовал стены подъезда оскорблениями мальчика, которого невзлюбил. Чонсон чувствует себя высмеянным и униженным на глазах у всех ребенком, будто какой-то противный хулиган увидел в нем слабого и неспособного за себя постоять. Тяжело признавать, но он прав. И хоть Хисын смотрит на него как на что-то поистине ценное, как на что-то, что однажды спасло целый мир, Чонсону тяжело поверить. Поверить в то, что он впервые стал кому-то по-настоящему нужен. Хочется верить, что его уставший взгляд однажды подарит хоть и призрачную, но греющую сердце надежду и вселит уверенность. Но сейчас ни о какой уверенности и речи идти не может, когда все хорошее, к чему он так долго шел, постепенно окрашивается в черный и пугает своей уродливостью. Виски неприятно пульсируют, как будильник напоминая, что пора возвращаться в реальный мир, где парень напротив с запутавшимися в волосах маленькими снежинками, сжимая своими уже совсем холодными и покрасневшими руками ладони Чонсона, мягко зовет его и предлагает вернуться домой.