Проблемы в отношениях

      Воскресным утром, появляясь на кухне и тем самым пугая Клауса, мальчик опускает свой драгоценный пакет и перемещается к кофемашине.       — Мне бы такие стальные нервы как у нашей мамочки, — усмехается Четвертый и благодарно улыбается Грейс, принимая из её рук горячий чай.       — Не обожгись, милый, — женщина улыбается в ответ, — он на основе горных трав. Тебя что-то тревожит?       — О, нет-нет, всё идеально, — заверяет мужчина, решая не говорить, что, обычно, люди пугаются неожиданных детей из ниоткуда.       Грейс также интересуется о делах Пятого и напоминает ему о нормах кофеина, прежде чем не уйти, предположительно, проведать остальных. Клаус провожает её взглядом, отхлебывает из кружки и тут же отстраняется, тихо шипя.       — Как жаль, что мы еще с детства не можем повлиять на бесполезные предупреждения нашей мамы в твою сторону, — хмыкает мальчик, усаживаясь вместе с полным кофейником по другую сторону от брата.       Четвертый отвлекается от прощупывания своего обожженного языка и неловко сталкивается с наблюдательными глазами напротив.       — Ф-то? — Пятый брезгливо закатывает глаза, смотря на то, как Клаус вытирает руку об свою потертую серую майку.       На ней располагалась фраза «I believe in Santa Claus».       Слово «Santa» было перечеркнуто маркером, а «С» в имени была изменена на «К»       Мальчик обращает на это внимание и фыркает, не сдерживая улыбки.       — Оригинально.       Четвертый светится так, словно ему вручили миллион долларов и сказали, что призраки передумали составлять ему жизненную компанию. Пятый, ещё чуть-чуть, и начнет щуриться. Он до сих пор не может привыкнуть к тому факту, что Клаусу, кажется, действительно доставляют удовольствие его короткие комплименты.       — Так что у тебя в пакете? — с заинтересованностью спрашивает мужчина, подпирая подбородок ладонями.       — Овсянка, — более обыденная-зачем-ты-спросил-чертов-идиот улыбка выступает на мальчишеском лице.       Из рта другого вырывается многозначительно «О-о-о».       — А для чего, — он тыкает в пакет пальцем, — она тебе?       — Для того, как и вся еда в этом доме. Питаться, Клаус. Кушать — ам-ам, — звучит слишком раздраженно, мысленно упрекает себя мальчик, всё-таки, его брат всегда был любопытным.       Но прямо сказать для чего она, он, конечно же, не мог.

***

      Уже неделю Пятый упрямо ест кашу быстрого приготовления, и наконец прочитав весь список продуктов, он выцепил для себя бананы. Теперь мальчик давится овсянкой с бананами.       Ему опять снятся кошмары, где он выживает в пост-апокалипсисе среди разрушенных зданий, но теперь единственное, что у него есть там из еды — это овёс.

***

      Клаус находит Пятого, маниакально стоящего впритык к стене и отмечающего свой рост мелом.       — Я подрос на сантиметр! — орёт во всю глотку он, то ли злой, то ли наоборот радостный этим открытием.       У Четвертого в удивлении брови ползут домиком, а сам мужчина подходит к своему брату, как к хищному, но испуганному зверьку, что нет-нет, да убежит обратно в лес.       — Туше, — взгляд прикован к маленьким отметинам и формулам, записаным рядом с ними, — что ты имеешь ввиду?       — Я почти стал выше тебя! — продолжает истерично мальчик, заливаясь смехом, — Разве ты не видишь?       Клаус секунду скептично играет с ним в переглядки сверху-вниз и кивает болванчиком, кладя свои руки на чужие худые плечи, успокаивающе поглаживая.       — Ага, вижу, — бормочет он, — слушай, к чему это вообще? У тебя никогда не было комплексов по этому поводу, — и медля, неуверенно добавляет: — не было же?       — Я, черт возьми, не нуждаюсь в успокоение! — ноздри Пятого раздуваются, — Я не слабый милый ребёнок, Клаус, я убийца. Меня не нужно защищать.       В доказательстве он резко отстраняется, отшвыривая руки брата.       — Я не понимаю тебя, — устало стонет Четвертый, принимая защитную позу, — разве я на что-то претендую? Роль принцессы в беде всегда принадлежит мне, если ты не забыл.       Не слушая его, мальчик возвращается к подсчётам на стене. Обреченно, Клаус садится на идеально заправленную постель хозяина комнаты и вздыхает. Ждёт.       Чего? Блядского чуда, наверное. Так проходят минуты, и через рой мыслей и обдумывания плана по вытаскиванию своего старика из вновь — как снег на голову — обретенной одержимости, Клаус слышит раздраженное бурчание:       — Проклятые объятья. Проклятые ложки.       Винтики в голове крутятся со скоростью света, над кучерявой головой зажигается невидимая лампочка, а зеленые глаза расширяются в осознании.       — Погоди-ка, — начинает он, попутно вставая, — только не говори мне, что всё это, — он делает описывающий жест рукой в сторону Пятого, — из-за наших тех ночных объятий?        Ответом ему служит многоговорящая тишина.       Клаус пораженно застывает. Из груди вырываются первые нервные смешки.       — Иисусе, — говорит он, двумя шагами разрушая оставшееся расстояние между ним и братом.       Взгляды встречаются.       — Ты самый опасный человек из всех, кого я знаю! — голос наполнен искренностью, — И ты пиздецки сильный, — появляется слабая, грустная улыбка, — хотя бы уже потому, что доверяешь мне быть с тобой. Сомнительно, правда?       Карие глаза округляются, а из злого, лицо Пятого превращается в растерянное.       — Клаус…       — Нет, — на тонкие мальчишеские губы падает палец, — просто дай, мне наконец, сделать это.       Мужчина опускается на колени, обнимая Пятого, словно утопающий. Мальчик замирает, и напряженные плечи постепенно оседают. Худые руки нерешительно заключаются кольцом на чужой спине.       Кажется, они стояли так часами — окутанные уходящими лучами солнца.       — Хотя посмотреть на тебя в каблуках я был бы очень даже не против, — невинно шепчет Клаус, елозя коленями по полу, — моя спина сейчас отвалится, — жалуется он, ломая создавшуюся атмосферу.       Пятый нежно закатывает глаза.       — Ты невыносим.       На фоне где-то злорадствует Долорес.       В полдень, в их День рождения, Лютер открывает дверь в комнату Пятого с просьбой спустится к остальным членам семьи и шокированно захлопывает её обратно, всеми силами стараясь забыть образ стоящего на туфлях с платформой мальчика, который нависающе, напористо целует Четвертого, блаженно сидящего на кровати.