4:15 a.m.

У меня за спиной Чимин резко гасит свет. Ты выходишь из кухни, уверенно неся в руках высокий торт на подносе с уже зажженными разноцветными свечками. Ловко подскочив с другой стороны, Чонгук помогает тебе поставить его на стол передо мной. Кремовое безумие — ты знаешь, как сильно я люблю сладкое. К горлу подступает тошнота. Оранжевые огоньки задорно пляшут перед глазами. В голове не остается мыслей, в легких — кислорода. — Загадай желание, именинник! Сегодня мой День Рождения. Каждый год я спрашиваю себя, дотяну ли до следующего. Не то чтобы мне не хотелось — могло не хватить сил и смысла. Я физически ощущаю, как-то и другое утекает сквозь пальцы, день за днем все быстрее. У нее ярко-красный цвет, удивительно приторный вкус и тяжелый запах смерти. Это моя кровь, что стекает тонкой струйкой из резаной раны чуть ниже локтевого сгиба. Порез настолько аккуратный и ровный, что это кажется издевательством. Лезвие падает на пол, разбрызгивая багровые капли по белоснежной плитке. В особо кошмарные ночи я закрываюсь в ванной и один за другим вспарываю старые шрамы, судорожно надеясь, наконец, выпустить многолетнюю боль. Тщетно. Как бы глубоко я ни резал, осколки моей души скрываются от меня еще глубже. А потому наутро мне ничуть не легче. До встречи с тобой у меня не было ни одного «нормального» Дня Рождения. Вот такого — с тортом, свечами, подарками… В окружении самых близких. — Да у тебя же не было детства! — возмущенно воскликнул ты, когда я случайно об этом проговорился (мне было очень плохо в тот день). С нашего разговора прошло несколько лет, ты стал именно тем «самым близким», но до сих пор не представляешь, насколько прав был тогда. Я так и не рассказал тебе о том, что было у Ким Намджуна вместо детства. Это слишком страшно для такого хорошего мальчика, как ты. Занятый безрадостными мыслями, я не замечаю, что свечки сгорели уже наполовину. Смеясь, ты несильно толкаешь меня в плечо. Я боюсь смотреть тебе в глаза. — Сжалься, они же сгорят раньше, чем ты перечислишь все, что хочешь! Боюсь, потому что уже не способен ничего исправить. Прошлое, настоящее, будущее. Не могу даже сделать вдох — грудь сдавило ледяным обручем тоски. Мы задуваем свечки все вместе, обняв друга за плечи. Ты совсем рядом, но я так и не решаюсь произнести свое желание даже мысленно. Мне прекрасно известно, что ему уже не исполниться. Раны затягиваются, но не заживают до конца, а лишь наслаиваются друг на друга. Их так много, что скоро на мне не останется живого места ни внутри, ни снаружи. Но страх перед неизбежным давно прошел, теперь я чувствую лишь щемящую грусть. И еще мне очень, иногда невыносимо, холодно. Раньше я согревался в наших танцах, но недолго. Когда на репетициях я невольно смотрел на нас в зеркало, то сразу замечал, насколько плавно и синхронно, будто единое целое, двигались все остальные, в то время как мои движения были угловатыми и хаотичными. Словно одинокий и неумелый танцор хип-хопа посреди кружащихся в классическом вальсе пар, только еще хуже. Я старался, правда. Очень. До синяков от собственной неловкости и жгучей боли в растянутых мышцах. Но при первых же звуках музыки тело словно обращалось в камень и не слушалось меня. На то были причины, однако озвучить их я, конечно, не мог. А потому настаивал — с невероятным упорством, до хрипоты, — чтобы хореограф ставил меня позади всех. И еще я всегда опасался случайно тебя коснуться. Потому что остановиться тогда — в прикосновениях — уже бы не смог. Из всех нас ты был единственным, кому не делали замечаний — только хвалили. Какими бы сложными ни были движения, ты все схватывал на лету. У меня, напротив, не получалось дольше всех, и ты снова и снова показывал, как надо. С ободряющей улыбкой и искрами радости в глазах, когда мне удавалось повторить за тобой и ни разу не сбиться с ритма. Я завидовал твоему терпению, оно казалось бесконечным. А может, ты и здесь был просто очень добр ко мне… …Но этого, конечно, слишком мало. Я готов отдать все за то, чтобы ты подставил мне спину и поддержал так же, как Чонгука. Тот танец я ненавижу больше всех остальных. Я вижу, как ты смотришь на него. Не оборачиваясь, я знаю, каким взглядом отвечает тебе он. Догадываюсь, что таблеток уже недостаточно. Хочу, чтобы бегущая по моей руке кровь не останавливалась до тех пор, пока все не закончится. Прошлое ластится, скалится, и злобно хохочет, приблизив тонкие бескровные губы к моему уху. Кожа за ним и на шее, обожженная ледяными выдохами с запахом перегара, саднит. Желудок предательски сжимается и ноет от того, с какой нарочитой небрежностью оно забрасывает тяжелую костлявую руку мне на плечо. Этот его жест давным-давно отработан, а последствия нашей встречи знакомы заранее — и намного лучше, чем хотелось бы. Ты проходи, чувствуй себя как дома. Чай, кофе, покурим, обсудим или сразу в петлю? Никто не говорит об этом вслух, но все знают, что за последний год я не написал ни одной песни. Разве что несколько строк речитатива, но и те получаются будто бы вырванными из контекста, а потому неуклюжими и бессмысленными. Кажется, мне больше нечего сказать. Внутри слишком тихо и пусто, но оттого я лишь отчетливее слышу голоса своих демонов. Мусорная корзина в моей спальне вечно переполнена испорченной бумагой, но не потому, что я не оставляю попыток написать хоть что-то. Я разрисовываю, сминаю и рву белые листы, пытаясь хотя бы так заглушить рвущийся из груди бессловесный крик. Я не знаю, почему больше не могу облечь свою боль в слова и музыку. Не имея выхода, она разливается ядом по моим сожженным венам и медленно уничтожает меня изнутри, заставляя биться в припадках гнева и крушить все, что попадется под руку. Я чувствую себя обманщиком каждый раз, когда вдыхаю порошок или проглатываю очередную таблетку. Очень скоро все поймут, что мне здесь не место. Но дело в том, что однажды я пообещал не врать хотя бы себе. А потому у них нет причин для беспокойства — я уйду первым, не прощаясь. Тебя всегда удивляло, насколько виртуозно я обхожусь без зеркала, когда одеваюсь или делаю прическу. Часто для концертов и клипов нас красят гримеры, и то, что я вечно сплю у них в креслах, — источник непрекращающихся шуток для окружающих. Ты заливисто смеешься вместе со всеми и понятия не имеешь, что мои глаза прищурены, и я искоса наблюдаю за твоим отражением, всеми силами избегая смотреть на себя. У тебя очень красивая улыбка, и я готов вывернуться наизнанку, лишь бы снова стать ее поводом. Я редко смотрюсь в зеркало, потому что каждый раз — сколько бы лет ни прошло — вижу там обнаженного перепуганного мальчика со свежими кровоподтеками по всему телу и потерянным взглядом. Иногда он плачет. Чаще — истерически смеется. Но бывают дни, когда малыш молча смотрит мне в глаза, снизу вверх, но не по-детски серьезно. Я до дрожи боюсь вопросов, которые он вот-вот задаст. Я, взрослый, не знаю ответа ни на один из них и не могу, не могу, не могу ему помочь…. Почему я? Почему он? Что со мной не так? Измени это. Исправь. Сделай так, чтобы ничего не было. Это случилось на Рождество, незадолго до рассвета. Четверть пятого. В тот момент я понял, что мой следующий день рождения станет последним. Меня не отпускает мысль выбить эти три цифры себе на запястье. Так, чтобы помнить. Время смерти — четыре пятнадцать. Может, я сделаю это сегодня. Кажется, с меня хватит. Остальные разошлись спать. Я, почти пьяный от счастья и твоей близости, валялся на мягком пледе под елкой и вдыхал терпкий аромат хвои. Мне не хотелось, чтобы этот день заканчивался. Ты свернулся клубочком совсем рядом, положив голову мне на плечо. Краем глаза я видел, что ты украдкой наблюдаешь за мной, хотя и притворяешься почти уснувшим. Я хотел, чтобы мой подарок ты открыл первым, и осторожно ощупывал вспотевшей от волнения рукой маленькую бархатную коробочку в кармане. Конечно, не кольцо — всего лишь золотой браслет, цепочка с тонкой пластинкой. Но надпись на нем… Мое сердце затрепетало, когда ты заговорил первым. — Я должен кое-что сказать… Я бы не смог произнести вслух, что люблю тебя. Я бы просто тебя поцеловал. Но ты всегда был самым смелым из нас. Твои слова — нам обоим было бы очень неловко, прозвучи они на долю секунды позже — заставили меня больно прикусить губу и отвернуться. Ты тоже любишь. Только не меня. Позже, у себя в комнате, я неторопливо разобрал браслет с ненужным признанием на отдельные звенья, словно стремясь продлить свою агонию, выкинул их в корзинку с мусором и расплакался, как девчонка. На следующее утро мое помятое и взъерошенное отражение в зеркале, хмуро усмехаясь, спрашивало, на что я надеялся. У меня не нашлось слов, чтобы ответить ни ему, ни себе. Меня ведь никто никогда не любил. Может, я ошибся? Может, все выдумал? Мать вспоминала о моем существовании, лишь когда ее запасы героина подходили к концу и надо было найти деньги на очередной укол. Отец… Что ж, если насилие над собственным несовершеннолетним сыном укладывается в понятие «любовь», то да, он любил меня. Долго, щедро, до россыпи багровых синяков на лице и теле. После твоего признания мальчишка в зеркале несколько дней не поднимал на меня глаз, а наркотики, от которых я отказался вскоре после нашей первой встречи, вновь стали моим безотказным обезболивающим. Мне было десять, когда это случилось впервые. Все, что я помню, — разрывающая изнутри боль, много крови на серой простыне и его тяжелая рука, сжимавшая мои волосы. Меня мучительно рвало несколько часов, но я так и не смог избавиться от его горького вкуса во рту и внутри. То же самое повторилось через несколько дней. Он просто пришел под утро в мою спальню. Я проснулся от его толчков во мне. Самым страшным было понимание, что перед этим он не пил и не принимал наркотики — и полностью осознавал свои действия. Матери было наплевать — если она не была под кайфом, значит, корчилась в приступах ломки. Из-за вечно расширенных зрачков я даже не помню цвет ее глаз. Не знаю, видел ли хоть раз свою мать в нормальном состоянии. Когда я немного подрос, она стала отправлять меня своровать что-нибудь на ближайшем рынке, чтобы купить очередную дозу, и избивала, если я возвращался ни с чем. Из памяти почти стерлось раннее детство. Напрягшись до головной боли, я вижу смутный образ бабушки — она приезжала к нам крайне редко и никогда не оставалась надолго. В свой последний приезд она подарила мне мягкую игрушку — тигра с очень добрыми карими глазами. Я представлял его живым и огромным — своим лучшим другом и верным защитником — и повсюду таскал за собой. Однажды Тигр случайно попался отцу — тот был настолько пьян, что вернулся домой почти на коленях и споткнулся о сидящую у двери игрушку. Я посадил его охранять нас от «друзей» матери, которым она задолжала много денег. Отец разорвал Тигра на мелкие кусочки. Я до сих пор помню его взгляд — точно так же смотришь на меня ты. Тем вечером я плакал в первый и последний раз… До момента, когда ты признался, что любишь Чонгука. Мать умерла от передозировки накануне моего четырнадцатого дня рождения. Мне было семнадцать, когда отец изнасиловал меня в последний раз. На следующий день я сбежал из дома. В никуда. Сегодня мне двадцать семь. Но все эти десять лет он почти каждую ночь мучает меня в моих снах. Я бежал от него. Я бежал от всего. Я бежал, пока не встретил тебя. И больше мне не скрыться. А потому у меня остается лишь один выход. Я слишком устал. Прости меня, Тигр. Ты — моя Виктория, моя победа. Я не думал, что смогу полюбить после всего, что пережил. Ты же — мое поражение. Еще одно. И выдержать его я уже не в силах. Нормальные люди, наверное, с осуждающим видом покрутили бы у виска, глядя на меня. Деньги, любимое дело, армия фанатов, гастроли по всему миру, верные друзья рядом… Чего еще желать? В спокойные дни я тоже удивляюсь, когда думаю об этом. Почему ко всему хорошему в моей жизни я ничего не чувствую, но бесконечно зацикливаюсь на плохом? Почему не смотрю в будущее и думаю лишь о том, как много хотел бы изменить в своем прошлом? Ведь я выжил. Выбрался. Справился… Проблема в том, что за своими усилиями, побегами, победами и битвами с миром и с самим собой я не заметил, как ушло желание жить. Каждое утро, едва проснувшись, я чувствую гигантскую черную дыру в груди, которая затягивает меня все сильнее. День за днем я уничтожаю себя, потому что уже не думаю, что со мной можно иначе. Я ненавижу своего отца. Я ненавижу свою мать. Но себя — почему-то — намного сильнее. Сбежав из дома, некоторое время — около полугода — я жил прямо на улице. Навык воровства пригодился здесь как нельзя кстати. В те дни, отнюдь не самые мрачные в моей жизни, я даже был немного благодарен матери. Я не был похож на типичных оборванцев без определенного места жительства, а потому ко мне не цеплялась полиция или охранники на вокзалах, где я иногда проводил особо холодные ночи. Свободного времени было очень много, и большую его часть я наблюдал за людьми и жизнью вокруг. За городом, за временем, за каждой мелочью, что привлекала мой по-детски любопытный взгляд. Я и сам не понял, как получилось, что одним дождливым днем на мятой сигаретной пачке появились строки моей первой песни. За ней — еще одна и еще. Я плохо чувствовал мелодию, и у меня не было инструмента, так что я начал выступать на улицах, читая рэп. Несколько раз мне случалось ввязываться в драки, когда я, не очень хорошо знакомый с местными правилами, занимал чье-то место на площади или в парке. Тем не менее, я продолжал. То, что затевалось ради любопытства и развлечения, неожиданно начало доставлять удовольствие и приносить небольшие деньги. Меня заметила компания молодых парней, с которыми я быстро подружился — они тоже оказались «начинающими музыкантами». Вскоре я поселился у них, в огромном доме почти без мебели, похожим на заброшенное общежитие. Спустя год я заметил, что меня ни на минуту не покидает чувство приближающейся катастрофы. Сначала мысль об этом звучала фоном, но постепенно стала громче и затмила собой все остальные. Я перестал спать и есть и целыми днями только и делал, что шатался по городу — бесцельно, куда глядели глаза и вели ноги, — и писал все новые и новые песни. Я шел очень быстро, чувствуя кожей, что за мной кто-то гонится, но, обернувшись, видел вокруг лишь случайных прохожих. Однажды я вернулся в свой новый дом поздно ночью, измотанный тревогой и побегом через весь город, и обнаружил друзей на кухне. По столу были разбросаны разноцветные таблетки и горки белого порошка. Я как никто знал, что это. Я попробовал, и не захотел останавливаться. Боль притупилась, мысли закончились. Они — баловались. Я — спасался. В наркотическом бреду я видел свое детство, то, каким оно могло бы быть. Не понимаю, откуда я знал о жизни нормальных семей — может, сыграл свою роль все тот же опыт жизни на улице. Сам того не желая, я почему-то часто приходил на детские площадки, где мог часами неспешно раскачиваться на качелях и болтать с играющими рядом детьми. Странным образом меня это успокаивало. Как будто вот так я доказывал себе, что, несмотря на случившееся со мной, в этом мире есть совершенно иная жизнь, и она продолжается. Может, когда-нибудь я даже смогу прикоснуться к ней заледеневшими кончиками пальцев. Тигр, ты знаешь, что и теперь половина моих вещей — ворованные? Не уверен, зачем. Возможно, от скуки или неверия в то хорошее, что происходит со мной сейчас. Иногда мне даже хочется, чтобы все вскрылось, чтобы ты и остальные узнали, какой я настоящий. Я сменил имя много лет назад, однако новое, пусть и звучное, не имеет для меня ни малейшего смысла. Когда меня зовут, что-то внутри яростно сопротивляется, и едва хватает сил на то, чтобы обернуться или откликнуться. Ведь это — не я. Я — плохой. Я — ненормальный. Я — недостоин. В нашу первую встречу ты угостил меня шоколадкой. Я никогда этого не забуду. До встречи с тобой мне не приходилось даже пробовать сладкое. Теперь сахар — еще одна моя зависимость. Как и ты, с того самого дня. Я испуганно дернулся и едва не отпрянул, когда ты впервые меня обнял. Нет, не так — прямо бросился мне на шею в аэропорту, где я встречал тебя и остальных после проведенного порознь отпуска. Губы невольно трогает улыбка, когда я вспоминаю об этом случае. Ты очень-очень добрый. Ты такой… Светлый, теплый, живой. Настоящий, хотя порой мне хочется взять тебя за руку просто затем, чтобы убедиться, что ты мне не снишься. Когда мы вместе, я не чувствую ломки. Иногда ты напоминаешь мне ребенка. Того, каким никогда не был и так хотел бы стать я. Кажется, даже с моей больной и извращенной фантазией я не мог бы придумать себе друга лучше тебя. Проблема в том, что мне чудовищно мало одной твоей дружбы. А тебе — вполне хватает. Ты необходим мне жизненно и весь, без остатка. Я хочу, наконец, отогреться рядом с тобой. Но я не нужен тебе. Я не нужен никому. Когда я вижу, как ты смотришь на Чонгука, мне хочется сделать глубокий вдох и разом довести дело до конца. Притаившись за дверным косяком, я наблюдаю, как ты с нежностью вытираешь крем с уголка его рта и медленно целуешь в губы. Меня трясет в ознобе. Мне нужен последний удар, последняя вспышка боли, чтобы решиться. Я знаю, так будет лучше. Хочется подойти совсем близко, схватить тебя за плечи, как следует встряхнуть и наорать. Хочется ударить его, не просто кулаком в нос, а прямо приложить головой о стену. Хочется упасть перед тобой на колени и умолять. Хочется взять тебя силой. Прямо на кухне, на полу, на глазах у истекающего кровью Чонгука… Но это ты, Тигр. Поэтому я не смогу. И я молчу, крепко намотав на ладонь цепи, что еще хоть немного сдерживают моих демонов. Я почти чувствую, как в кожу врезается ледяной металл и под ним выступает кровь. Они не тронут тебя никогда, но рано или поздно разорвут своего хозяина. Я люблю тебя слишком сильно, чтобы мы оба могли это выдержать. Я ненавижу все остальное с такой яростью, что затягивать не имеет смысла. Не ищи меня, не нужно. Я не сделаю этого здесь — для вас я всего лишь исчезну, растворившись в том же мраке, откуда пришел. Я выбрал передозировку, потому что хотя бы так ты будешь рядом со мной. Когда боль станет едва выносимой, я уже не смогу разобрать, где сон, а где реальность. Ты поцелуешь меня так же, как Чонгука, и до последнего будешь держать за руку, переплетя наши пальцы. И все будет по любви, пусть я и не знаю, как это. Эти строки — моя месть тебе и всему миру. За то, что со мной случилось. Тигр, если ты читаешь это письмо… Значит, я наконец написал свою последнюю песню. Она — о тебе. А я свободен.