Гербарий воспоминаний

И как же так постоянно выходило? Нет, блядь, серьёзно, почему каждый раз, когда жизнь, казалось бы, начинала перекошенной возрастом бабкой ковылять в лучшую сторону, происходил какой-то тотальный пиздец, сбрасывающий весь прогресс к чертям собачьим? Что это, человечество настигла расплата за все косяки до единого или весь апокалипсис — просто неудачная шутка Вселенной? Лично ему приписанная карма за то, что однажды он, будучи мелким спиногрызом, украл из магазина какую-то дешманскую жвачку? Прости, многоуважаемая человеческая цивилизация, если тебе пришлось практически исчезнуть с лица земли именно из-за этого, Леви очень сожалел о содеянном, был готов выучить пару или даже тройку молитв, если понадобится, на румынском. Правда. Вот только смысла в том не было и более не будет. И как же так постоянно выходило? Столько раз они ввязывались в сомнительные приключения, любой прожжённый авантюрист позавидовал бы. Конечно, выживание — это непросто, но чем дальше они заходили, чем сильнее дорога казалась не имеющей ни конца ни края, чем хуже становилось воспалённому от вечного стресса и недосыпа мозгу, тем сильнее хотелось пригвоздить жопу к одному конкретному месту и никуда, никуда больше не высовывать и носа. Припасть спиной к стене, закрыть глаза и считать в голове перепрыгивающих через забор барашков до тех пор, пока тело не перейдёт в стадию разложения. Прямо как сейчас. Вот только все барашки куда-то вмиг разбегались с истошным блеянием, стоило голосам поодаль зазвучать громче. — …И теперь эта кучка подонков будет рыскать по всему городу, заглядывая под каждый камень, потому что вы разворошили осиное гнездо, — в общих чертах её тон был спокойным, но напряжённость выдавало то, что на протяжении всего диалога она то и дело говорила сквозь зубы, отчего Леви потихоньку начинало казаться, что разговор грозил закончиться несостоявшейся ранее потасовкой. Интересно, их новая знакомая убивала с таким же меланхоличным выражением глаз? Словно ей всё наскучило до такой степени, что, если прямо сейчас снаружи раздастся взрыв, чья ударная волна снесёт половину города, она просто раскроет руки, принимая его в долгожданные объятия. Как человек, давным-давно захороненный в собственном теле. Аккерман сделал глубокий вдох и стиснул зубы, от расслабленности не осталось ни следа. Вряд ли кому-то из них хотелось найти ответ в собственном продырявленном пулей лбу или в воткнутом в спину друга ноже. — Они искали вас. — И нас бы они не нашли. Я прекрасно понимала, на что шла, — она говорила неторопливо, но даже так создавалось впечатление, словно ей было нелегко не проглатывать окончания слов. Вздохнула то ли устало, то ли раздражённо и продолжила уже тише: — И я могла бы привлечь сюда толпу ходячих, с-сдать вашу компашку мерз-ским уродам с ручными шизиками или прирезать каждого… — И что либо из этого стало бы твоей последней ошибкой, — его голос сродни металлу, им можно было резать воздух, как горячим ножом масло. — Угрожаешь мне, солдат? — Предупреждаю. — Так-так-так, давайте чутка понизим градус и не будем начинать собачиться друг с другом по-новой, — это была Ханджи, и Леви нахмурился от серьёзности, с которой она, казалось бы, такие «в своём стиле» слова. Хотя нет. Не серьёзности. Мрачности. Словно каждая буква, каждая тональность были вымазаны безжизненным серым пеплом. В воздухе повисло напряжение, словно над головой столпились свинцовые тучи, вот-вот ударит молния и разразится дождь. И, может быть, думать так было неправильно, но Аккерман надеялся, что эта чёртова гроза наконец разразится, потому что находиться в церкви, в которой они пытались ужиться с тех самых пор, как оказались в относительной безопасности от внешнего мира, уже конкретно так заебало. Он не знал, сколько часов прошло с того дня, когда он безвозвратно потерял одно и наконец-то нашёл другое, но он был уверен в одном: времени утекло достаточно для того, чтобы перестать разжёвывать одно и то же. А команда — то, что от неё осталось, любезно напомнило подсознание, и под лопатками пробежал мертвецкий холод — и их-потенциальная-союзница-их-потенциальная-убийца, именовавшая себя «Пик», продолжали препираться друг с другом. Как бы выразиться цензурно… Стычка началась с того, что на их группу сыпались нападка за нападкой, а Эрвин просто… Парировал эти выпады, защищая и, что Леви удивляло больше всего, никогда не срываясь на повышенные тона, хотя — по скромному мнению юноши — имел полное право. Несомненно, то, что произошло на дороге, оказалось ощутимым уколом шпильки в обе стороны, но они трое потеряли намного больше, чем их новая знакомая. Вот такового вот эгоистичного мнения придерживался Леви, да. Они потеряли боевого товарища, готового без лишних вопросов отправиться хоть на север с переломанными ногами, если таков будет приказ. Первоклассного снайпера, который не раз вытаскивал Леви из передряг, когда его мозг конкретно клинило. Хорошего друга, которого Эрвин и Ханджи знали ещё со школьных времён и которому они безоговорочно доверяли свои жизни. Они трое потеряли человека, а не просто возможность поживиться. Молчание подзатянулось, и парень мог представить, как все трое украдкой переглядывались меж собой в попытках заглянуть как можно дальше глаз-окон-души, чтобы понять, что творилось и что думалось в голове у человека напротив. — Ханджи права. У нас есть общий враг, и он рано или поздно даст о себе знать, — прозвучало, конечно, так, будто Смит напоминал о необходимости держать голову холодной в первую очередь не окружающим его людям, а самому себе. — Нужно определить ход наших действий до того, как это произойдёт. — «Наших»? О нет, дорогуша, мы под одной крышей, а не в одной команде. Соседи, а не союзники, — чем дальше заходил диалог — или чем сильнее в нём становилось напряжение — тем сильнее Пик начинала говорить всё более невнятно, будто ей что-то мешало во рту, несмотря на то, что слова она произносила всё с той же медлительностью. Медленно и с долей нарциссизма, как если бы пыталась создать иллюзию того, что ситуация находилась полностью под её контролем. Такая стратегия, может, и принесла бы плоды, будь на месте Эрвина какой-нибудь ярый паникёр, каких нынче и в стародавние времена было принято расстреливать, чтобы лишнего шума не поднимали и не мешались под ногами. Но никакого страдальца на месте командующего не слышалось и не наблюдалось, а Леви знал наверняка, что со Смитом любая угроза или нежелание идти на компромиссы заканчивались плачевно. Для других. А всё почему? Потому что он играл в свои собственные игры, никогда не посвящая в правила и никогда не рассказывая, где они начинались, а где — заканчивались. Потому что мог прогнуть остатки морали под себя и не считал нужным кому-то доказывать, что на самом деле он принял правильное решение. Потому что мог отключить простую человечность и оставить только бессердечную жестокость. Если выражаться проще — потому что мог быть отбитым наглухо. — Если мы будем «соседями», то расклад станет следующим: я заламываю тебе руки за спину, и ты оказываешься за пределами этих стен. Словно дождавшись подходящего момента, снаружи в дверь что-то гулко ударило. Все прислушались, и удар повторился: слишком слабый, чтобы быть воспринятым по шкале опасности на десять из десяти, но даже этого оказалось достаточно для того, чтобы начать тонко настраивать наблюдательность. Наверное, один из полуразложившихся приятелей, приложился башкой, всего-то… Главное, чтобы дружков своих не привёл. — Будешь сопротивляться — вывихну тебе плечо. Уверен, ты и без него управишься. — Не посмеешь, — послышалось уже знакомое юноше самое настоящее шипение. — Хочешь проверить? — Эрвин, думаю, что это лишнее… — Никаких «соседей» более не существует, — такой интонацией можно было вырезать на чьём-нибудь брюхе своё имя без помощи ножа, и Бог, этот старый хер, положивший на человеческий род болт тому свидетель. — Мы либо союзники, либо враги. Выбирай. Едва заметное шевеление на коленях пробудило Леви из состояния, страшно похожего на коматозное, и от прослушивания диалога он невольно отключился. Ах да. Он осторожно приоткрыл глаза. Неверие в происходящее превратилось в иррациональный страх, что это происходящее — всего лишь хрупкая иллюзия утерянного где-то в прошлой, счастливой и безопасной жизни, скрывающая роковую неизбежность. И совсем скоро он наткнётся на мысль, что здешний тусклый свет от свечей в серебряных подсвечниках выглядит странно… Знаете, такое снисхождение свыше, чтобы облегчить боль умирающему: хотя бы за пару секунд до того, как сознание полностью погаснет, позволить дотронуться до чего-то… спокойного и светлого. Позволить наткнуться на штиль, заткнуть прожигающую изнутри дыру в груди, прошептать на ухо даже не связные между собой слова таким тоном, чтобы умирающий забыл об агонии. А что, если те, кого укусили, тоже сталкивались с таким чувством? Быть может, Леви до сих пор там, в том треклятом здании над обрывом? Уже обглоданный до самых костей и готовящийся узреть мир через мутную вуаль заражения, а окружающий его сейчас мир — попытки сознания отвлечь его от того страшного, что подкрадываться сзади? Мысль даже не вызывала ужаса. Если сейчас он в паре секунд от смерти, то именно так он и предпочёл бы закончить эту ебанутую по всем пунктам историю: с ладонью в волосах той, кого считал… Погибшей? Без вести пропавшей? Той, кого считал своей младшей сестрой. Это вышло так абсурдно и не так драматично, как в том уверяли однажды крутившиеся по телевизору фильмы. Леви был готов поклясться, что нервное хи-хи не вырвалось из него лишь с божьей помощью. Настолько крыша не просто ехала, а уже отлетала, что не хотела верить в действительность; настолько он был больным ублюдком, что списать представшую перед глазами картинку на очередную масштабную галлюцинацию было проще, чем протянуть руку, дотронуться кончиками пальцев и хотя бы мысленно произнести «ты жива». Такие простые два слова ударили под дых, когда Аккерман обнаружил себя в забытых объятиях. «Глазам своим не верю» — так, кажется, она сказала, подбежав совсем близко и порывисто кладя ладони ему на спину. То, что они вдоль и поперёк замотаны бинтами, а под ними скрывались плохо заживающие царапины, Леви узнал после: когда осмелился отстранить от себя девушку и взглянуть на неё более осмысленно. Но оттого не менее поражённо. Будто она явилась по его душу с того света. «Изабель» — без конца на грани слышимости шептали пересохшие искусанные до кровоточащих ранок губы до и после того, как руки притянули названную обратно. Леви снова закрыл глаза, мягко поглаживая грязные волосы, что были небрежно завязаны в хвост и вымазаны в чём-то тёмно-бордовом. Это произошло так глупо — абсолютно всё глупо, от начала и до конца. Здесь нечему было верить, поэтому он не верил даже сейчас: когда пальцы зарывались, путались, а после, словно в попытке сорвать маску и обнажить правду, со сдерживаемой силой тянули куда-то в сторону. Забудься на секунду — и можно вырвать пару локонов. Неожиданно в коридоре раздались шаги тяжёлых ботинок. Аккерману не потребовалось зрение, чтобы узнать их обладателя: среди них всех только один ходил столь уверенно и твёрдо, будто ни секунды не расслабляясь и готовый в любую секунду куда-то сорваться. Может быть, в этом было больше правды, чем хотелось бы, ведь Леви очень редко видел Эрвина действительно расслабленным, а не только делающим вид, что это так. Мужчина по-настоящему ослаблял бдительность только и только во сне. И то далеко не всегда. Так некстати в этой темноте, в которой Леви укрывался от реальности, стало вырисовываться крепкое тело на смятой простыни. Мерно вздымающаяся грудь, обтянутая серой футболкой. Ладони с отчётливо видной сетью синих линий и длинными пальцами. Был ли это тесный автодом или пропахшая плесенью спальня — не разобрать, но даже без подёргивающегося фона от картинки веяло безмятежностью, спокойствием и… И чем-то ещё, о чём юноша предпочёл бы промолчать от греха подальше. О таких мыслях точно не в церкви. Он тяжко вздохнул. Какой же это всё был пиздец. Беспросветный. Размеренные шаги раздались совсем близко и, что в голове обозначилось отдельным пунктом со звёздочкой, гораздо тише. Ощущение сверлящего взгляда не застигло врасплох, но всё равно вызвало колкие мурашки, покрывшие кожу коркой льда вверх по шее. Это не продлилось и пары секунд, как Эрвин пошёл дальше, возобновляя прежний темп. После того кошмара, что произошёл по въезду в город, они толком не разговаривали друг с другом, и Леви старался списывать молчание на отсутствие времени: сначала их тачку подрывают; не по собственной воле приходится разделиться и блуждать в густом тумане, скрывающем нечто страшнее, чем человек, и опаснее, чем ходячий труп; потом тот ёбаный провал, и Леви чудом не пришили по другую его сторону — помогло лишь то, что Эрвин провозился с ним немало времени, рассказывая и показывая основы ближнего боя. — Будешь так шуметь, они прибегут и прикончат уже нас. Окружение заполонила громадная, горящая вырвиглазным неоново-красным цветом табличка с надписью «Тревога». Леви действовал на чистых рефлексах, когда коротко замахнулся и резко двинул затылком назад в робкой надежде попасть по носу. И, судя по болезненному вскрику, начинающегося с «сукин», у него это получилось — хватка тут же ослабла. Юноша ужом извернулся, вырвал из женских рук нож и, обхватив рукоятку поудобнее, принял необходимую стойку. Если бы только Эрвин его видел. Тот наверняка бы пустил скупую мужскую слезу, мол, уроки не прошли даром. — О да, не прошли. Теперь можешь потягаться силами с целой женщиной, каков герой, вы гляньте, — ехидно подметил внутренний голос, в ответ которому Аккерман раздражённо тряхнул головой. — А со мной? Со мной ты смог бы провернуть этот же трюк?.. Замотанная в грязные бинты рука дрогнула. В груди он почувствовал шевеление скопившегося напряжения. Напряжения, которое одолевало его при ударе головой об стол. Во рту почувствовался сильный сладковато-металлический привкус. Тошнотворно. Воспользовавшись секундной заминкой, незнакомка ловким движением сунула руку за спину и извлекла из-за пояса небольшой пистолет. Оно не успела поднять прицел, как Леви навалился на неё, со всеми оставшимися силами ударив спиной о ближайшую стену и резанув лезвием куда-то по запястью. Отзеркалил её же действие: приставил нож к шее. Пистолет с глухим стуком упал на пол. Послышалось тихое шипение сквозь сжатые зубы. — Хорошо. Я поняла. С тобой шутки плохи, — она подняла ладони в знак капитуляции, краем глаза Аккерман заметил тонкую красную ниточку, тянущуюся вниз к изгибу локтя, и чему-то садистскому внутри него этого показалось мало, отчего грязи захотелось выползти наружу и всадить нож аккурат между тёмно-карих глаз. Он не мог сказать, чем была обусловлена волной нахлынувшая кровожадность, не мог сказать, откуда она вдруг дала о себе знать, не мог сказать, из-за какого конкретного раздражителя вдруг вспыхнула. Ему просто вдруг захотелось сорвать маску, скрывающую половину женского лица, — зачем она её носила? — разрубить лобную кость и увидеть, как оно будет заливаться густой горячей кровью. В следующую секунду взгляд женщины исказился в чём-то нечеловеческом и безумном, ещё через одну — снова спокойствие, холод и собранность. До Леви начинало доходить, в какую игру его больному мозгу захотелось сыграть с ним по второму кругу. — Что, крыша подтекает, мой милый мальчик? — снова раздался в голове изломанный машинным звучанием голос. Заткнись, заткнись, заткнись… Захлопни, нахуй, пасть. Откуда ты вообще здесь взялся, конченный ты обмудок? Парень до края наполнил лёгкие воздухом и медленно выдохнул. Не то чтобы стало легче, но слой несуществующего стал чуть более прозрачнее. Сердце тревожно стучало внутри, руки потряхивал лёгкий тремор. — Радио, — он постарался сделать тон спокойным, но монстр внутри усердно продолжал скрести когтями по ноющим тупой болью рёбрам и угрожающе рычать то ли на пойманную жертву, то ли на самого Леви. — Это ты по нему обращалась? Последующие события расплывались в тумане: последнее, что он помнил чётко, это короткое утверждение на свой вопрос, всё остальное ограничивалось мутными проблесками в духе «он что-то спросил — ему что-то ответили — они друг друга поняли». Помнил, что голова гудела, совсем как если бы он находился внутри колокола, грозно глядящего на «посетителей» церкви сверху вниз, пока по нему с размаху херачили кувалдой. Помнил, что сердце говорило громче него, заполняло своим стуком весь слух, пока они с Пик выбирались из зданий, вроде как заключивши «перемирие». Помнил, как каждый новый вдох давался с трудом, выдох — ещё труднее. Ещё что-то было… Противное и бесящее, опарышем копошившееся между мышцами и отдающее в убитые рёбра. Точно. Без всяких предупреждений навалившаяся усталость, которая растворяла мысли о страхе и самозащите. Благо не до такой степени, чтобы не держать отнятый нож наготове. Ладно, возможно, чётко, до мельчайших деталей осел на подкорке ещё кое-какой момент. — Майк? — пересеклись они самым наитупейшим образом, среди первоэтажных развалин и чуть не убив друг друга попавшимися под руку обломками, и это было буквально первое, что Эрвин спросил, как только Леви закончил пояснять, что за «таинственная незнакомка» с ним шарахается. Без единой эмоции в голосе. И Леви вдруг понял, что он уже знал ответ. Знал и всё равно спросил, словно оттягивал время. Словно давал шанс исправиться, не говорить очевидного. Словно в призрачной надежде, что ошибался с выводами. Аккерман сглотнул слюну, по консистенции больше напоминающую слизь, хотел проговорить, но слова — ни одно ёбаное разумное слово — не шли ни в голову, ни на язык, потому он молча покачал головой. Глаза солдата даже не дрогнули. Голубые, не тёмно-синие, как когда сердце в момент острой боли врезается в грудную клетку и начинает долбить, долбить, долбить по ней, что есть силы, в целях безжалостно переломать кости и разорвать на лоскуты сухожилия. Постоянство их цвета, как пугающая тишина в помещении, где когда-то звучала музыка, оставляло ощущение искреннего непонимания. От чего-то чужие бесчувствие и холод ударили по нему сильнее, чем собственная затолканная в самый пыльный угол сознания истерика. Просто, блять, расчудесно. «Я разваливаюсь на части, а ты такой спокойный. Почему? Мне хочется кричать, упасть на землю и биться головой до тех пор, пока в ней не образуется глубокая вмятина, а ты стоишь здесь, твою мать, с лицом статуи, хотя это ты потерял друга. Ты, а не я. Почему? Почему ты такой?» — Леви очень хотелось спросить, и что-то в этом каменное выражении напротив дало ему понять, что вопросы настигли адресата без слов. Эрвин понял. Понял и ничего по делу не ответил. — Пора уходить. Мы утратили боеприпасы. И всё. На этом их контакт, что тактильный, что словесный перегорел. Оборвался, резко дал по тормозам — называйте, как душе угодно, но по какой-то неведомой Леви причине в его голове пронеслась фраза: «конечная станция, поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны». Парень ожидал чего угодно: растерянности, ярости, обвинений, пускай с образом Эрвина не вязалось ни первое, ни второе, и тем более ни третье. Чего угодно, но не… Смиренности? Безразличия? Равнодушия? Эрвину не могло быть всё равно. Не могло, правда ведь? Не после того, через что им с Майком пришлось пройти до и во время всего мирового пиздеца с апокалипсисом, утраченными моральными ценностями и ходячими трупами. Эрвин не был бессердечным подонком, несмотря на все бессердечные решения. Майк был его лучшим другом, и Леви помнил себя в те первые дни, когда думал, что одна из важных частиц души утеряна навсегда. Это было… Будто идти по пустому тёмному переулку и улавливать краем глаза скользящие следом тени. И будто вены разрезать тупым скальпелем, лёжа в ледяной ванной. И будто потеряться в незнакомом городе, где все говорят на языке, которого ты не знаешь. Слёзы, текущие по щекам грязными потёками в примеси с кровью, — тогда его мало волновали разодранные ладони, которыми он утирал лицо; горящие огнём ободранные колени и порванные джинсы — тогда его мало волновали уродливые раны, пульсирующие в лучах солнца; сдавленное мычание в изгиб локтя — тогда его волновало, что монстры могли услышать один неосторожный всхлип. Наверное, пора бы перестать удивляться и сравнивать Эрвина с нормальным человеком. Наверное, пора бы перестать иметь в виду под нормальным человеком себя. Леви с нажимом зарылся пальцами в волосы девушки в последний раз, «вычёсывая» из них невесть откуда взявшийся засохший листик, и осторожно переложил её голову с колен на деревянную скамью. Он мысленно сделал пометку, что нужно будет раздобыть что-нибудь хотя бы относительно мягкое, и несмело поднялся на затёкшие ноги, зашагав в сторону, в которой, предположительно, скрылся обладатель тяжёлых сапог. Его не пришлось долго разыскивать — Эрвин нашёлся за первой же скрипящей дверью. Комната была небольшая: рабочий стол, заваленный богослужебными книгами, переводной литературой, философскими трактатами и блокнотами, на страницах которых чёрными чернилами большими буквами выведены слова «не убей»; шкаф из тёмного дерева со стеклянными дверцами и пятью заставленными книгами полками; укрытый старым тёмно-зелёным пледом диван и рядом тумбочка, на которой стояла одинокая потухшая свеча. Эрвин стоял у заколоченного окна и, с тихим лязгом раскручивая в руке цепочку, вглядывался куда-то между досок. Вокруг него сгущался дым. Табачный. — Ты куришь, — с порога начал Леви, попутно закрывая за собой дверь. Солдат даже не шелохнулся, медленно выдохнул. Не посмотрел в его сторону. — Думал, ты спишь. — Боялся, что вы поубиваете друг друга, — он смотрел, как между пальцев тлела сигарета — должно быть, единственный на многие километры источник тепла, — и размышлял о том, насколько сказанное им являлось шуткой. Если судить по угрозам, которые ему посчастливилось слышать, может, это шуткой не было вовсе. Мужчина задумчиво хмыкнул и прислонился к оконной раме. Могло показаться, что он задумался о том же самом. Или о том, как много юноша услышал. — Утром мы с Хан и… Пик, — странная заминка свидетельствовала о том, что имя их новой союзницы — видимо, с враждой девушка решила повременить — вылетело из головы, — отправимся в город. В один из местных оружейных магазинов. Аккерман озадаченно свёл брови и поджал губы, когда под рёбрами с тупой болью колыхнулось что-то, подозрительно похожее на сомнение. Они только что лишились вообще всего: всего более солидного оружия, чем пистолеты, всех патронов, если не считать те, ничтожные в количестве малокалиберные, что остались в магазинах сохранившегося огнестрела, и теперь было принято решение отправиться в город практически с голыми жопами. Что может пойти не так? Да всё, что, блять, угодно. — Вы что, в самом деле станете так рисковать? — Пик знает лазейки этого города, она нас проведёт, — лязг цепочки прекратился: Эрвин накрутил её на кулак, а после взглянул на ладонь с плотным туманом на глазах. — Мы зайдём, возьмём всё необходимое и выйдем. Открытых столкновений с врагом в данной операции не предполагается. — Доверяешь ей? — Нет, поэтому и беру её с собой, — маленький красный огонёк едва подрагивал в обманчиво умиротворяющей темноте, когда солдат снова поднёс сигарету к губам. — Но у неё могут быть друзья, о которых мы не знаем, поэтому будь начеку. — Да я и не собирался… — Всегда, Леви. — Слушай, может, у нас нет оснований доверять Пик, но я доверяю Изабель, — а вот своему другу ты таких щедрых жестов не оказывал, — левый глаз дёрнулся, — как ты тогда спросил? «А у меня есть основания тебе верить»? Эрвин, наконец, взглянул в его сторону, но с таким выражением, словно юноша сморозил очередную наивную глупость, но даже это не послужило достаточной причиной не затрястись от одного только задумчивого прищура. Холодная дрожь вуалью легла на плечи, задела спину, те будто были обнажены — настолько ощущения колебались от нежной щекотки до неприятного покалывания. «Тебя читать легче, чем ты думаешь, и не хочу пугать, но я очень сомневаюсь, что Эрвин вообще ничего не замечает». Как же, блять, вовремя. Уйди, не трави душу, там и так смертельная доза радиации, кка в зоне атомной катастрофы. — Всё равно не забывай, что ты не в безопасности, и неважно, сколько вокруг тебя людей и кто они такие. Никогда не теряй бдительности, — мужчина сжимал пальцами фильтр сигареты, пепел падал на подоконник, а после он продолжил, и голос стал звучать тише, словно сказано то было совсем не для Леви: — Хватит одной секунды для того, чтобы всё поменялось, — секунду он выпускал изо рта струйку серого дыма, а после вновь отвернулся. Аккерман закусил изнутри нижнюю губу, поморщился от того, что зубы впились в жгучую рану, о которой он то ли успел забыть, то ли вовсе не подозревал о её существовании. На его теле уже столько болезненных следов, что он уже даже не пытался запоминать, какие были старыми, а какие — новыми. — Кстати о переменах… — при глубоком вдохе возникло ощущение, будто чьи-то жестокие, но в то же время противоречиво ласковые руки сжались вокруг грудной клетки, заставляя сердце биться чаще, а мысли путаться. Словно в предостережении. Соберись, твою мать. — Мы… С Майком видели кое-что. Вернее, кое-кого. После… — слова идут неохотно, через силу, и Леви на мгновение поджимает губы, давая себе ровно секунду на то, чтобы собрать мозги в кучу, но они снова и снова разлетаются ошмётками. — После того, как машину подорвали, а потом ещё туман какой-то неестественный… Эрвин не повернулся, но склонил голову в знак того, что внимательно слушал его блеяние. И отчего-то неподвижность в фигуре солдата не придавала ему решимости в этом монологе, наоборот — юноша только находил идеальный баланс, становясь на рыхлую почву своего самообладания, как его тут же били по ногам. Словно он объяснялся перед разъярённым родителем, который для закалки нервов не то что бы игнорировал, но и не то что бы слушал, и попросту стоял неподвижно, как гора, выдерживающая неожиданный порыв ветра. — В общем… В городе явно творится что-то странное. Постарайся — подкорректировать план так, чтобы ты остался здесь по любой, пускай даже идиотской причине; останься без причины; останься, маячь перед моими глазами, действуй мне на нервы, просто будь здесь и никуда не уходи, твою мать — не убиться по дороге, — и спустя два ровных удара сердца тихо добавил: — пожалуйста. В комнате возникла тишина, и повеяло кусачим холодом, словно в кабинет внезапно ворвался вихрь колючих снежинок; каждый миг тянулся, как тонкая и уязвимая паучья нить. И Леви для собственного блага не задавался вопросом, было это благословением или проклятием. — Постараюсь, — солдат сделал затяжку и, запрокинув голову, выпустил дым вверх, в потолок, — я ведь обещал присматривать за тобой. — Если военный дал слово, то обязан его сдержать, я помню. Я много чего помню. Как в девятом часу утра шумели лопасти очередного вертолёта, как в одиннадцатом мир охватил хаос: по улицам стелилась паника, родители кидались на детей, случайные прохожие — на случайных прохожих, повсюду выли сигналки автомобилей, которые то влетали в неконтролируемую массу, заменившую людей, то таранили друг друга до раскрывающихся подушек безопасности и вылетающих стёкол. Какой на вкус была сырая листва и насколько тяжёлым ощущался ботинок, давящий на позвоночник. Как их совместная дорога только начиналась… И куда только не приводила. До сих пор. Как каждый неосторожный взгляд был брошен сталью и пойман покровом голубого льна; как чувствовалось глубокое, мерное дыхание в волосах и сильное тело за спиной, воспоминания о котором теперь откровенно смущали; каково было трогать себя в самом интимном смысле, думая о взрослом мужчине, спать с ним на одной кровати и видеть сон, только от половины содержания которого какая-нибудь монашка провела бы весь день на коленях у алтаря, замаливая грех. Я много чего помню. К счастью или к сожалению. И теперь они были здесь. Здесь, где в темноте Эрвин оказался ещё более отстранённым и безучастным, чем при свете дня. Ещё более холодным, чем тогда, когда обучал его базовыми навыками ведения ближнего боя. Ещё более непроницаемым, чем при попытках контролировать внештатные ситуации. Внутри юноши поселилось неприятное чувство, пускай он знал, чем именно было обусловлено это состояние командующего. Эрвин бессердечным не был, но этот грёбаный нечеловеческий фасад постоянно вводил в заблуждение. — Я хочу задать вопрос. Ты можешь не отвечать. Леви с трудом выбрался из топкого болота пережёвываемых разумом мыслей, только-только заметив, что после последних слов, с момента звучания которых прошло пять минут точно, просто стоял молча и неподвижно на пороге, как застрявший в текстурах и словивший ряд системных ошибок неигровой персонаж. Или как застенчивая восьмиклассница, что судорожно ищет предлог задержаться в классе подольше, чтобы остаться с учителем один на… Ой, блять, всё, хорош. Попробуй разбери, что из этих двух сравнений было хуже. Он сделал несколько тихих шагов по направлению к дивану, наверное, для того, чтобы просто проверить, не провалилось ли его тело под фундамент реальности на самом деле, но замер, не успев дойти до него, когда Эрвин произнёс: — Что произошло? Пояснение было не нужно — мужчина задавал этот вопрос, зная, что Леви поймёт, что именно он хочет знать. И притаившиеся в омуте демоны с любопытством полезли наружу — возникло ощущение, что они запрятались в увешанных святыми ликами стенах, ведь те стали питаться парнем, с блаженными улыбками вырывая куски сырого мяса. По клыкам сокрытых деревом и мраком бесов каплями стекала багровая кровь. «Придётся прыгать» Воздух, казалось, набух и отяжелел от солоноватого запаха с примесью ржавчины, и Аккерман прикрыл глаза, потому что запах сильно ударил в голову. «Отличная работа, коротышка» Боль у виска и до самой шеи — длинный коготь провёл дорожку. А за ней ещё одну и ещё, до тех пор, пока кожу не начало жечь, но Леви даже не шелохнулся. «Я уже не жилец» И следом — эхо страшного крика в голове. — Его укусили, — прошептал Аккерман, старательно игнорируя одноглазого бледного демона, материализовавшегося прямо напротив. Тот смотрел, не моргая, и скалился так, что изо рта вытекала пенистая слюна. Дыхание было хриплым и редким, но вонь жжёной серы, палёной кожи и тухлятины до удушья забултыхалась в лёгких парня, отчего тот не сдержался и коротко махнул рукой у носа. Демон развеялся в один миг. Это был сизый сигаретный дым. Леви попытался вернуть фокус внимания обратно на подлинную действительность, и как только у него это получилось, он встретился со взглядом Эрвина. С тяжёлым сверлящим взглядом. И вздрогнул. — Твою просьбу я услышал, теперь ты услышь мою, — солдат затушил сигарету об одну из приколоченных досок, оттолкнулся от окна и всё с тем же безжизненным лицом подошёл настолько близко, что вязкая темнота более не мешала рассмотреть красные змейки воспалённых капилляров. — Не вини себя. Хотя бы в этом. — Он прекрасно знал, на что шёл. Какое-то до абсолютной хуёвости заезженное оправдание. — Как и каждый из нас. Всё ещё не очень убед… Эрвин выставил сжатый кулак вперёд, явно ожидая, что Леви подставит ладонь. И Леви с озадаченным видом подставил ту, что была замотана в бинты. В пробивающемся сквозь щели лунном свете мелькнул холодный блеск металла. — Он никогда не носил жетоны, — голос сухой, с тихим скрежетом где-то в глубине. — Говорил: «Никогда не знаешь, когда Богу надоест тебя спасать, а я не хочу, чтобы после от меня ничего не осталось». В Бога он, кстати, не верил, — это была первая за всё время усмешка, пускай и безрадостная. — Но верил в меня и в то, что я проживу дольше, — он положил нагретый жетон на середину ладони, прямо туда, где неприятельский нож оставил после себя сквозную рану, и всё смотрел в глаза, словно следя за тем, чтобы каждое его слово было усвоено. — Береги их. И помни, что любой, кто попал в наши ряды, всегда готов к смерти. Леви колебался пару секунд, прежде чем опустить глаза и огладить металл кончиками пальцев другой руки. Под подушечками чувствовались выгравированные буквы. Он прищурился, чтобы рассмотреть каждую и соединить их в слова. Захариус, Майк 123-54-1244 AB-Отриц Не вер Это было так странно и волнующе. Держать буквально последнее, что осталось от человека, и понимать, что память о нём теперь находится под твоей защитой. Под твоей ответственностью. Как жестоко с твоей стороны Эрвин — вешать эту злоебучую ответственность на меня. Леви вскинул голову в порыве сказать что-то ещё не сформулированное во что-то менее эмоциональное, но вот Эрвин осторожно потрепал его за плечо, и мысли разом утихли. Кожу покалывало от прикосновения, будто в плоть вонзились сотни мелких раскалённых иголочек, и он не сразу заметил, как задержал дыхание. Не сразу заметил, что просто таращился на мужчину перед собой с приоткрытым ртом. Нелепо и беспомощно. Возникло желание положить ладонь на ладонь, ощутить чужое тепло напрямую, а не через согретый металл. Да, он хотел что-то сказать; да, он был настолько идиотом, что даже не осознавал, что конкретно; да, он думал, что действия расскажут намного больше. Но когда Аккерман собрал те ничтожные крупицы сил в кулак и уже было почти ступил на скользкую дорожку, командующий обошёл его, уже из-за спины бросив: — Отдыхай. Завтра ранний подъём. Снова этот надоедливый, раздражающий скрип. Ещё раз. А за ним тихий хлопок двери. Леви остался в комнате один. Вернись. Вернись и объясни мне, твою мать. Опустился на диван. Из груди вырвался нервный смешок. Сука-сука-сука. Как же это, блять, в твоём духе — снять заживо кожу, разрезать по кусочкам и перемолоть в труху, а потом как ни в чём не бывало даже не нитками зашить, а склеить ёбаным скотчем. Ублюдок. Почему же ты… А почему я… Почему я позволяю тебе обращаться с собой, как… Как… Блятство. Но тут дверь открылась, и Леви, всё ещё сжимая в ладони армейский жетон, резко мотнул головой. Ну пожалуйста. Сжалься хотя бы немного. В кабинет робко заглянула копна спутанных волос. — Изабель? Ты-то тут какого чёрта? — получилось жёстче, чем ожидалось, почти грубо, но челюсть сводило таким судорожным напряжением, что Леви был готов поклясться, окажись на пороге хоть Тони Старк, он бы послал его далеко и надолго. — Чего дёргаешься? — она забавно подняла одну бровь. — Смотри, а то зомбари понабегут, а нам и так обороняться нечем. В расход пойдёт твоя тупая башка, — она закрыла дверь и, преодолев расстояние в несколько шагов, плюхнулась рядом. Парень сделал глубокий вдох. Запах сигарет стал тоньше. — Извини. Помолчали недолго. Девушка попыталась хрустнуть указательным пальцем, пожевала губу и вдруг на грани слышимости, словно это был самый страшный секрет, произнесла: — Вы кого-то потеряли, да? Леви непонимающе нахмурился и посмотрел на неё в упор. — Я не подслушивала! — Изабель скрестила руки на груди и состроила самую честную физиономию, на какую только была способна, но, чуть погодя, продолжила: — Ну, может быть, совсем немного… Но я не специально! Не то чтобы в их с Эрвином разговоре прозвучало что-то, что категорически нельзя было слышать чужим ушам, но юноше всё равно стало очень интересно, как много его подруга успела услышать. Сердце неспокойно колотилось, ныло от беспокойства — мысли-мысли-мысли пожирали его. — Не верещи, иначе в расход пойдёт уже твоя тупая башка, — за что несильно получил локтём под ребро, на который смог выдавить слабую улыбку, что, впрочем, быстро сползла с лица. — Потеряли. Да и… Много чего произошло, — и происходит, — до сих пор не могу поверить, что ты здесь. И его тут же ощутимо ущипнули за руку. — Ауч! — Леви чересчур сильно дёрнулся, из-за чего жгут тревоги вновь натянулся, автоматически расценив действие как нападение, но ослаб сразу, как только до мозга дошло, что никакой угрозы не было. Закончится ли это когда-нибудь? Уже конкретно так подзаебало. — Теперь веришь? — девушка широко улыбнулась. — Расслабься, братишка. Я тоже долгое время думала, что мы больше не увидимся. — И я всё ещё не спросил, как так получилось, что мы… — сейчас очень кстати пришлась бы рекламная пауза на подумать, как описать масштабный пиздец одним словом, но, к сожалению, никакого человечка в дурацкой зелёной шляпе, рассказывающего о супер-пупер полезных хлопьях, поэтому соображать пришлось на скорую руку: — Разделились. Тогда. Изабель в миг посерьёзнела и, потупив взгляд в пол, тихо произнесла: — Ты злишься? Вот так вдруг. Такой простой, короткий вопрос застал врасплох. Все шестерёнки в голове со звоном вылетели, пробив висок, затем через него же влетели обратно, переломав все зубья, и со скрипом закрутились. Иначе нельзя было объяснить резкий укол боли у правого глаза. — С чего мне… Но девушка не дала ему договорить, торопливой скороговоркой затараторив: — Нет-нет, слушай, мне очень жаль, что я тебя не послушала, обещаю, такого больше никогда не повторится, правда, клянусь всеми своими мягкими игрушками и… Диалог рисковал превратиться в монолог, в котором Изабель завещала бы в наследство Леви всё оставшееся имущество, начиная с постеров с Джастином Бибером и заканчивая обветшалым домом, потому юноша зажал ей рот рукой. Спасибо одному Господу Богу, что удержал его от гневного выкрика и ограничил в действиях. — Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь. С самым невинным выражением лица девушка лизнула его ладонь. Парень одёрнул руку, рефлекторно протёр её о штанину и скривился, то ли от промелькнувшего в душе возмущения с примесью отвращения, то ли от чужой глупости — чёрт знает сколько на коже скопилось всякой дряни. И то, и другое, впрочем, было подавлено начавшей говорить подругой. — Издеваешься? — Изабель попыталась снова натянуть на губы улыбку, но увидела в глазах напротив что-то такое, что не позволило этого сделать. Она было приоткрыла рот, но тут же захлопнула его и отвернулось. Тишина. Она думала достаточно долго, чтобы Аккерман засомневался в реальности вновь. Но, словно найдя в себе силы продолжить, девушка заговорила вновь. — Ну как же… Когда автобус слетел с дороги, мы держались вместе, и несколько из… Из них погнались за нами, — её пальцы сжались на тонком плече, обтянутом в грязно-оранжевую тунику, глаза подозрительно заблестели в ночном сумраке. — Недалеко от нас бежала девочка, она споткнулась, и я ринулась ей помочь, хотя ты велел не обращать ни на что внимания, но они набросились на неё. Прямо передо мной. И… И я так испугалась, что сама не поняла, куда рванула, — одинокая слеза прокатилась по щеке и упала вниз, впитавшись в брюки, девушка зажмурилась, её лицо исказила гримаса боли. — Прости, что напугала тебя, я так виновата! Леви смотрел, как подруга утирала ладонями глаза, и не чувствовал совершенного ни-че-го. Так ему казалось ровно до тех пор, пока он не поднял руку, чтобы провести пальцами по сухим потрескавшимся губам, и не заметил, что та мелко дрожала. Столько времени он грыз себя изнутри, словно обезумевшее от голода животное; столько раз сидел за одним столом с насмехающимися демонами, которые с широченными лыбами наматывали на вилки его внутренности и предлагали ему отведать хотя бы кусочек; столько грехов вырезал на собственной коже тупым ножом, на ней уже даже не осталось места, которое не было бы украшено уродливыми символами, и всё было для того, чтобы добрая часть этих ужасов оказалась… бессмыслицей? Наверное, ему следовало бы разразиться истерическим хохотом, пойти и найти бутылку святой воды и нажраться вусмерть. Наверное, ему следовало бы отойти к стене и сползти по ней на пол, задыхаясь из-за давления в груди и экзистенциальной боли. Наверное, ему следовало бы… Ну, знаете, поступить, как в те моменты, когда ты понимаешь, что переживёшь, но просто жизненно необходимо выкрутить уровень драмы на максимум. Но Леви не хотелось ни-че-го. Возможно, поэтому он поступил так, как было просто-напросто правильно: подсел ближе к содрогающейся от сдерживаемых рыданий Изабель и всё так же молча обнял её. Возможно, поэтому сердце щемило тоской по чему-то далёкому и родному. Возможно, ему это было даже в разы нужнее, чем ей. Прижавшись друг к другу промокшими под ливнем котятами, они просидели недолго: в какой-то момент Изабель приютилась на его плече, горький плач начинал потихоньку стихать, а после девушка уснула, и Леви не оставалось ничего, кроме как устроиться на диване вместе с ней. Было ли удобно? Не то что бы: из-за жёсткого подлокотника ныла шея; правая нога затекла и шла неприятным покалыванием; застывшая в груди боль активизировалась под тяжестью чужой головы и теперь перетекала куда-то глубоко-глубоко. Но не мог же он в самом деле спихнуть подругу на холодный пол или выпроводить обратно в зал, потому приходилось сверлить взглядом совсем чёрный потолок. Глаза покосились. За окном совсем стемнело, луна скрылась за тучами. Оставшись наедине со своими страхами, Аккерман глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Ничего плохого не случится, точно не сейчас, Бог не мог быть настолько припизднутым придурком. Леви сжал в руке жетон в последний раз и изловчился убрать его в карман джинс. Бог не был настолько припизднутым, чтобы нарушать момент идиллии, но был припизднутым настолько, чтобы отнять у кого-то возможность эту идиллию прочувствовать снова.