Далеко юности моей

Мама.

Он еще не может увидеть ее лица. Возможно, ему просто стоит подрасти немного. Пусть даже чуть-чуть для того, чтобы просто увидеть самую первую улыбку в его жизни. Теплую, настоящую, для него.

Во времена, когда он был так дорог, во временам, когда в ней не было сожалений.

Теплые руки закутывают словно в замок маленькое и крошечное тельце. И хоть он еще не понимает тихих сторонних слов, но они не перестают ему говорить, чтобы комочек ничего не боялся, что она рядом, всегда. В ответ он может лишь подарить своей маме звонкий и надрывистый плач. И никто не может осудить его за это, ведь малыш сделал свой первый вздох.

Он явил себя миру, и перед ним открываются бескрайние просторы. Однако пока весь мир для него только один лишь человек, который сделал первый робкий поцелуй в лоб для того, чтобы все боли отступили от него.

- Мой Степа, мой родной…

Она сказала это слишком уставшим голосом. Каждое слово давалось ей болезненно, однако его имя она старалась обозначить как можно увереннее, давая тем самым нарекание на всю его будущую жизнь для того, чтобы ее нынешнюю гордость он нес вместе с собой.

Слишком больно маленькому Степану от каждого его вздоха, а весь мир кажется ему враждебным, темным и холодным. Лишь две руки отгораживают его от этой злобы. Первая – мягкая, добрая и ласкающая. Она дала ему имя, и ее губы стараются отогнать все нарастающие страхи малыша. Вторая – более крепкая, впервые дотронувшаяся до самого дорогого, что есть в жизни. Ранее безучастно державшись в углу комнаты, силуэт же издает легкие всхлипы, впервые за все это время обратив на себя ускользающее внимание ребенка.

Две руки в этом мире. Его создатели, которые явили Степана этому миру, которые дали ему самый великий подарок и страшное испытание – жизнь.

Он живой. И осознание этого слишком тяжким грузом ложится на плечи новорожденного человека, и это ему еще предстоит осознать в течение всей его последующей жизни.

Сейчас он любим. Сейчас он желан. И сейчас он для этих двух людей является самым дорогим человеком в их совместной жизни, который был результатом первой любви.

Этот момент Степан не запомнит в силу того, что слишком мал. Однако с ним предстоит идти на протяжении всей жизни, как первое семя сомнения, которое зародится после этого в его создателях

…

…

Когда он успел потерять все это? Когда столь желанный и радостный ребенок смог увидеть слезы своей матери, которая больше не может терпеть крики по ночам перед предстоящей работой отца, которому приходится видеть самое драгоценное тельце только в темноте? Ему с трудом запоминалось лицо своего отца. Ему редко приходил лелеять его у колыбели, и даже эти редкие моменты всегда сопровождались угнетающе уставшим и заплывшим лицом, которое настолько не нравилось маленькому Степану, что он сразу же решал плакать, лишь бы теплые руки мамы создали для них двоих дистанцию. Отцу не нравилось это, однако он с юмором принимал свое нынешнее состояние.

- Видимо, наконец ты смогла стать красивее меня, Анна.

Тем не менее, он сам был обеспокоен тем фактом, что синяки под глазами людьми стали замечаться раньше, нежели его привычная улыбка, а сбитый режим из-за чуткого сна стал все больше вставлять палок в привычную жизнь некогда очень активного и амбициозного молодого человека.

Он слишком любит этих двоих, от чего он продолжает улыбаться, пусть даже Степан пуще смерти боится попасть к нему на руки.

Почти совсем перестала улыбаться Анна. Она первая перестала разделять оптимизм молодой семьи, амбиции которых упираются во много потолков, самым прочным и низким из которых были деньги. Анна понимала, что в счастливое будущее нельзя идти, когда приходится использовать многоразовые пеленки, а собственная гордость кричит ей помогать мужу, вместо того чтобы отсиживаться на заработанные им деньги. Она слишком любила его, и только эта любовь давала ей силы на то, чтобы вставать по ночам и не тревожить такой редкий сон мужа.

«Почему же он не может кричать потише. Я же здесь, рядом, я никогда тебя не оставлю, я отгоню все твои страхи. Только пожалуйста, папе нужно поспать, папа так старается. Так пожалуйста, прекрати кричать. Степа, Степушка...»

Он никогда не прекращал. Степа слишком боялся, Степа слишком хотел внимания, и он слишком не любил ночь. Мама не понимала этого, и уж тем более Степан не понимал того, что говорит ему мама, и что папа так хочет спать. Весь мир для него - мама, и этот мир старается повышать на него голос. Он же ни в чем не виноват, он просто жив, он просто говорит ей так, как способен говорить – криком. Он боялся того, что этот мир покинет его, а вслед за этим холод и одиночество станут обнимать его хрупкое тельце. Анна никогда не позволит этому случиться, и уж тем более не позволит отец. А Степа все кричит, ему все еще страшно.

Вслед за мужем сон потеряла и Анна. Крики сына стали невыносимыми, и даже редкие моменты затишья стали ощущаться ею как ловушка, стоит ей только послаще уснуть, как идиллия разрушится резким визгом. Она спала, разумеется, но во сне этом она могла услышать жужжание мухи.

В это же время жизнь 2000-х годов бесследно не проходила мимо молодой семьи, и вслед за бременем младенца супругов стали поджидать и другие испытания – работа. Ее катастрофически стало не хватать. Оклад стал слишком маленьким, а юристов стало слишком много, от чего ночные смены новой работы отца Степана в качестве сторожа оптового склада стали частым явлением в семье. Анна была крайне недовольна решением мужа о второй работе, явно понимая безрезультатность усилий в качестве юриста ради повышения и дополнительных часов. Мало того, оклад урезали, а штат расширили. Работа нужна всем, и всем необходимо было платить. Она даже поспевала давать редкие упреки любимому за то, что он с пустыми руками вернулся со склада: «Если уж работаешь, то мог бы и взять оттуда чего, все равно один». Она знала, что он никогда не сможет воровать, да и сам он лишь снова улыбался над идеями авантюр жены. Тем не менее, за его улыбкой она понимала, что жизнь его легче не стала, и эти упреки исходили не просто из шутки.

Тем временем Степан впервые подарил своей семье улыбку. Он впервые увидел лицо родителя, который стоит перед ним, и казалось, что для Анны не могло быть большей радости в жизни, только улыбка эта предназначалась папе. Глаза его как-то перестали отражать ночь, а улыбка начала действовать, кажется только на него одного из всех людей в этом беспринципном мире, но Степан действительно хотел улыбаться, и он впервые за всю жизнь был счастлив. Анна разделила это счастье вместе с ним, однако в глубине души хотела, чтобы он улыбнулся впервые именно ей. Тень обиды отошла на второй план, когда Анна начала понимать, что Степан может оказать теперь уже и ей знаки своего внимания, а значит и усилия теперь не напрасны. Он смеется крехтя, он рад ей, а значит и бессонные ночи теперь будут обретать смысл. Хотелось бы ей, чтобы эти мысли остались с ней навсегда. Ведь дела мужа никак не улучшились от этой первой улыбки.

Он же своим видом старался показывать обратное. Будто бы он обрел второе дыхание, но новые работники перестали казаться ему результатом простоты получение юридического образования и начальников-родственников, да и в работе сторожем он стал находить редкие моменты умиротворения и медитативного состояния. Анна заметила этого, и очень хотела поверить ему, однако женская интуиция говорила ей, что он все врет, хотя, возможно, в ней говорила это и ее природная вредность. Несмотря на все это она искренне хотела ему помочь, ведь ее помыслы согреваются до сих пор не остывшим чувством близости. Она хочет стать для него поддержкой и опорой, а он хотел стать для жены и сына всем. Забывая, что он сам должен быть у себя.

Время шло, а его дела легче не стали. Он гордо носил звание «отец», а на свои плечи самовольно клал все предстоящие трудности семейства. Анна хотела было помешать, но он ей не позволил. Ее дело – Степан. Ей все больше и больше хотелось поменяться хотя бы на денек с мужем местами, чтобы хотя бы немного пожать плоды своего трудолюбия. Ведь за все бессонные ночи и звоны в ушах она получила только лишь первую улыбку. И то, которая была украдена Степиным отцом. Анна чувствовала в этом некую несправедливость. Она всегда была нетерпелива, и в новинку было осознавать то, что ребенок сразу же не скажет ей «Спасибо мама». Придется пережить еще бесчисленное множество подобных дней, чтобы потом он сказал: «А я папу больше люблю». Мама стала строгой, мама хочет, как лучше, однако кто сможет потом объяснить, что это более правильно 4-летнему ребенку, для которого более правильным будет пряник по сравнению с кнутом.

С этим она смериться так и не смогла. Она любила своего мужа, и муж любил их обоих. Это плод их первой и, как ей хотелось верить, последней любви. Она убаюкивала невзирая на крики, и лишь для него Анна хотела стать прекрасной матерью его ребенка. Степан же не хотел играть в самого лучшего сына и только лишь продолжал кричать настолько, что Анна решила повышать голос. Он мешает ей стать идеальной матерью, и лишь только стыд за то, что Степан успокаивается на руках отца позволяет ей взять себя в руки. Стали наступать моменты, когда она четко осознавала, что Степан ей не нравится. Об этом мужу она, разумеется, говорить не хотела. Он делает свое дело, а она делает своей. Они же теперь маленькая семья, а в семье так принято. Возможно, Степан бы тоже хотел постигнуть эту истину, только он был слишком мал, и он слишком много хотел есть. Может, он и кричал бы поменьше, только маму он не понимал.

Ему хотелось бы, чтобы было по-другому, чтобы мама не повышала голос. Только свою идею он не смог ей преподнести более изящным способом нежели новый более звонкий визг, что повлекло за собой явное неудовлетворение матерью энтузиазма сына. Ей казалось, что это край, что больше она не сможет. Но раз ее муж старается, улыбается и не опускает руки, то и она должна. Он давал ей силы, он стал для нее поддержкой и опорой. В ответ же она не могла похвастаться этим, что и повлекло за собой развитие идеи собственной ничтожности, и теперь уже по ночам изредка совместно с рыданием Степана можно было услышать и плач Анны.

Она хотела стать сильной для мужа, однако понимала, что не сможет, как бы не старалась. Ее Степа, ее мальчик, он лишь только кричит, а то и вовсе так редко улыбается мне. Она весь мир для него, а мир Анны уходит из дома для того, чтобы семье было что надеть. Не об этом она мечтала всю свою жизнь, и точно она не была к этому готова.

Кульминацией ее бытия стали слова: «Мне кажется, мы слишком рано стали родителями». Степан не понимал этих слов, и он все еще не понимал причину своей боли. Маленькое кристальное сердечко всеми бы силами хотело смахнуть печали своих родителей но единственное, что он умеет - плакать. Быть может, слезы те лились по объятиям счастливых мамы и папы.

…

…

Степан все продолжал расти. Теперь он не тот маленький грудничок, а гордый мальчик трех лет от роду, который только лишь встав на ноги в первый раз самодовольно решил убежать от мамы за дверной проем. Только пол до сих пор слишком манил его, а тельце было таким тяжелым. Разумеется, это нисколько не останавливало Степана. Он был упрям, весь в отца. Родители благосклонно относились к стремлениям ребенка, поставив мысленно галочку в графе здоровья ребенка.

Степан был непоседой. Если Анна и задумывалась раньше над тем, что ее ребенок перестанет плакать по ночам, то сейчас ее мечты полностью рухнули, ведь к плачам добавились еще и Степины постоянные побеги. Она понимала, что на это все не кончится, что рано или поздно он начнет говорить. И Анна явно без энтузиазма думала о том, что же он начнет говорить ей, глядя на его истерики.

Фигура отца же для Степана стала более значимой. В нем рождалось чувство, которое он никогда не испытывал прежде. Лишь через года он сможет понять, что это было легкое благоговение перед статной, хоть и уставшей фигурой. Колосс из легенд, образ силы и упорства. Эта фигура внушала ребенку первое уважение, вслед за которым последовало и послушание. Он все больше приходил к мысли, что хочет стать таким, когда вырастет. Он захочет жить с этим благоговением всю свою жизнь, и не будет для него более пленяющего чувства чем то, что силой он стал для кого-то другого. Разумеется, он еще не может думать об этом. Внутри него есть лишь смутное ощущение, инстинкт повиновение. Он – сила, он – опора, он – любовь.

Нет более теплой руки, чем рука отца, нет более строгого нарекания, чем его слово. Мать была любима, бесспорно, однако его любовь он начинает ценить по-особому, словно то, что может раствориться в его маленьких ладошках. Отцу так не казалось, и он определенно бы поспорил с таким строгим образом внутри головы своего маленького ребенка, однако кто прикажет ему как думать и как видеть, хоть эта фигура и становится далекой от действительности. Он слишком мягкий, и скорее мать выступает как мерило правосудия в семье, однако она и само признает, что есть у ее мужа некоторая магия, которая заставляет рядом чувствовать себя спокойным. Это стало самым главным критерием ее любви. Она полностью доверяла своему будущему мужу раньше, ведь не сомневалась в незыблемости его слов. Этого ей не хватало, и с этим она хотела прожить всю свою оставшуюся жизнь. Степан тоже начинал чувствовать это, однако словами передать он не мог.

Отец был велик, и не было никаких сомнений в том, что он один может вершить историю. Даже если эта история и оканчивается областью двух самых важных для него людей, это не делает ее менее значимой. Анна издавна восхищалась им, и по секрету хотела ровняться на собственного мужа. Он предавал ей сил в самые трудные времена, он тихо говорил ей “Ты сможшь, я в тебя верю”, не ожидая при этом лизоблюдств со стороны Анны. Он жил по законам собственной справедливости, и от этого он представлялся другим людям весьма странным. В мире, где существует только серое, стремящийся к идеалу благочестия человек не внушал какого-то оптимизма другим людям. Напротив, его стремления часто находили скепсис и умиление. Лишь в надежности его никто не смел сомневаться. Возможно, он и не был рыцарем, слишком слащаво этот образ вписывается в современное общество, но он был честным и трудолюбивым, что в совокупности с его нетривиальным мышлением делало его достойным представителем интеллегенции. В это честности, однако, таилась и главная слабость - интеллигенцией слишком часто пользовались, а законы “чести” слишком явно указывали на точки давления. но что бы не происходило, отец всегда говорил: “Все будет хорошо”.

Ничто не вечно, даже слово. Слово о том, что он будет всегда, что он будет поддержкой, что он будет опорой.

Человеческое взяло над ним верх, и усталость открыла доступ к хроническим проблемам и отягощенной наследственности, что привело его к первому приступу, пошатнувшему образ колосса легенд.

Анна не хотела верить в то, что видит. Степан не понимал этого, но интуиця говорила ему, что холод, исходящий от отца это олицетворение первородного низменнного страха любой жизни. Отец чувствовал этот холод всем своим телом. И как резко вспыхнул огонь в его груди, так же резко этот огонь погас.

Это слышались шаги смерти. Шаги, которые приближаются тах тихо и так быстро, что в тишине уносят песни реальности. Смерть никто никогда не ждет, и к ней никогда нельзя быть готовой. Можно просто смириться, а мириться в этой семье никто не желал. Анна умоляла Господа, разрываясь в истерике и разбрасываясь то молитвами, то бранью. Она не могла ни на что повлиять при здоровом муже, и уж точно не может изменить естественный ход вещей. Это было отчаяние. Что бы Анна не делала, это не меняет финала ее плеяд, а на каждое усилие ложится крест сожаления. Она могла быть более заботливой матерью, она могла быть более любящей женой. Она не сможет больше передать то, насколько же она любила своего мужа все эти годы, и не сможет больше облегчить его ношу. Анна знает, что любила только в своем сердце. Его же серце она обременила только лишь страданием.

-Почему, почему ты меня покидаешь, я не могу, слышишь, я не могу тебя отпустить! Ты слишком дорог для меня, я люблю тебя! Пожалуйста, не сдавайся, я сделаю все, что только можно, пожалуйста! Я, я так виновата перед тобой. Если бы только у меня получилось помочь тебе хотя бы на чуть-чуть, все сложилось бы иначе... Анна билась в припадке не зная, как правильно ей выразить слова истинной любви, на что ее муж лишь слабо сказал ей.

-Моя дорогая Анна. Я не сожалею ни на минуту о времени, проведенном ради вас со Степаном. Вы самое дорогое, что есть у меня в жизни, и останетесь этим сокровищем навсегда. Не стоит лить по мне столько слез. Я здесь, все будет хорошо.

Не будет, Анна понимала это, и снова ей стало немного легче от этих слов. На дальнейший диалог ей не хватило сил, она просто упала на его кровать на коленях взрыд.

Отец подозвал Степана. он смотрел за дверным проемом стеклянными глазами на происходящее вокруг, и все никак не мог понять, кошмар ли это, и что сейчас скажет ему папа.

- Милый мой мальчик. Я так бы хотел увидеть тебя взрослым. Прижать к груди тебя и ту девушку, жизнь которой ты захочешь посвятить. Мое время истекает, и я не смогу этого сделать. Мой милый Степа, будь всегда сильным и знай, что в тебе всегда будет воля для того, чтобы создать свое счастье, и чтобы вырвать его из рук судьбы. Я смог, у меня есть вы, мои самые любимые люди, и я ни о чем не сожалею. Я так люблю вас, и я так счастлив, что в моей жизни есть вы. Ничего не бойся, я всегда буду с тобой, я всегда буду рядом, и ни в коем случае не плачь, ведь ты тоже когда-нибудь станешь для кого-то опорой, ты же мужчина, хоть и маленький. Оберегай тех, кто тебе дорог, и не забывай, что в этом мире есть то, ради чего жить. Я люблю вас, я люблю тебя, мой дорогой. Мой сын.

Степан не знал этого чувства, ему не знаком был этот страх. Рыдания матери он перестал слышать, он лишь только смотрел на него, на его добрые и сильные руки, на его глаза, которые когда-то были страшнее всего на свете, и которые пускают сейчас в себя ночь. Силы не стало, и он так и набрался смелости еще раз сделать шаг