менянетинебыло

вот бы не знать какова цена

у того, что я всё ещё цела

не лежу на спине как без лапок жук

а смотрю в окно и курить хожу

злость моя ядовита как белена

      Маггловская электричка трясётся так жалобно, что Драко кажется, будто все пассажиры вот-вот выпадут из неё, как внутренности из распоротого брюха. Все сидят, непривычно серые, хмурые и молчаливые — дань дымчатому небу Лондона, — пока сам Малфой, в свою очередь, пустым остекленевшим взглядом пялиться в окно, покрытое толстым слоем пыли.

вот бы не знать какова цена

      Мысли не скачут, не пляшут, не танцуют хороводы на сумасшедшей скорости; они так же, как и остальные, молчат, периодически жалобно скуля где-то на задворках воспаленного сознания, как будто на псов, что ранее разъяренно раскрывали пасть, с насмешкой напялили железный намордник. Костлявые пальцы нервно мнут чёрно-белую фотографию, пока тишина — удушливая и звоном отдающая в ушах — сжимает кольцом у основании трахеи.       Собственная слабость отдаёт терпкостью, дешёвым пойлом, стекающим ручейками по стенкам горла. Кости кажутся слабыми, хрустящими, словно Малфой, не выдержав весь груз, который взвалился на каждый позвонок, с громким вымученным стоном прогнулся, как матрас под тяжёлым весом. Он исступленно прижимается к сырой земле, не зная, как с неё встать, потому что каждый вдох отдаётся бренной тяжестью где-то под рёбрами.       Там, где его подцепили на ржавый крючок.

и какой отрезать пришлось ломоть

чтобы мочь к себе приходить домой

не искать там смерти по всем углам

зажигая в хате по сорок ламп

      — Знаешь, — звучит хриплый голос где-то сбоку, — мне как-то твоя мать сказала, что все мы живём в театре. Я тогда её не послушала, — владелица голоса пожимает плечами, — знаешь, что я ей сказала, а, Малфой?.. — звучит каркающий надломленный смех; Малфой дёргается — он звучит как противный ненавистный скрежет мела по школьной доске. — Что у каждой пьесы есть свой сценарист. И я, — она горделиво тыкает пальцем себе в грудь, — не собираюсь читать чужие реплики. Нет, ну ты представляешь, да?.. Хотя брось, знаю же, что представляешь, нас же этот ебаный сценарист перемолол всех в мясорубке… Мясорубке, ха, да! Понял же, да, Малфой?..       Драко замирает, как пойманный с поличным мальчик. Он медленно, неуверенно разворачивает голову.       И испускает гортанный удивлённый вдох.       — А ведь знаешь что, Малфой, — заговорщицки продолжает шептать ему Гермиона, придвигаясь все ближе. На крохотном ёжике волос тают первые снежинки, приземляющие на макушку через настежь открытое окно впереди; ледяные порывы ветра больно щиплют за нос. — Она ведь права была. Ну, — она рассеянно переводит взгляд на окно, которое Драко пожирал глазами не один час, — мама твоя. Права была, да, права… Даже слишком. — Её улыбка напоминает Драко лезвие ножа. — Просто не-нор-ма-ль-но права, понимаешь?..       Гермиона сама не своя с этими тёмными — явно крашенными — волосами, нелепым ярким шарфом, который выглядит, как творение Шляпника из глупой маггловской сказки и её шрам — идеально прямо рассекающий правую скулу — отпечатывается на обратной сетчатке Драко настолько ясно, что в лёгких заканчивается воздух.       — Грейнджер.

вот бы не помнить, как затолкал

боль, что вздымалась до потолка

в тощее брюхо, сглотнув комком

умник, раздавленный потолком

      — А ведь если так подумать, — она резко разворачивается к Драко, внезапно решив усесться по-турецки. Малфоя не смущает ни грязная подошва её ботинок, что пачкает его дорогое кашемировое пальто, ни её ярко-красные колготки. Он смотрит на знакомое поблекшее годами лицо и всматривается в него так жадно, что старушка, сидящая позади них, скашивает на него подозрительный взгляд. — Мы действительно подходим, — размыкая обветренные губы, медленно проговаривает Гермиона. — Что думаешь, Драко? Я была девочкой, ошибочно провозгласившей себя героем. Подумавшей, что она сможет изменить мир лишь силой мысли, — она произносит эти слова с такой веселостью и сюрреалистичностью, что Малфой думает, есть ли у неё лечащий врач-психиатр. — А ты, Драко? — она впервые за всё время кидает на него любопытный, пронизывающий до костей взгляд. — Как ты думаешь, кем был ты?

сколько туда залила бухла

сколько наслушалась от брехла

сколько гнала себя как осла

в пекло по ямам,

да не спасла

      В голове проносятся балы, слизеринские вечеринки; потом симфония сменяется на протяжные крики в темницах Малфоя Мэнора и запёкшей крови на прутьях клеток.       — Декорацией, — вдруг неожиданно выдавливает из себя Малфой. Голос плавно перетекает в едва слышный глухой шёпот. — Я был всего лишь декорацией.       Лицо Гермионы не выражает ничего — ни печали, ни понимания, ни жалости; она лишь продолжает молча вглядываться в его серое лицо, прежде чем кивнуть и отвернуться, снова погрузившись в свой монолог.

вот бы забыть и кивать впопад

глупому трёпу ушной лапше

в коже, одолженной на прокат

но не сидящей на мне вообще

      — Попытаться сменить роль — гиблое дело, — неожиданно резво произносит Гермиона после нескольких минут молчания. А Драко всё смотрит на неё и смотрит, не отрывая от большой, явно ей не по размеру куртки и разных шнурков на ботинках. Он словно исчерпал свой лимит слов, неспособный из себя выдавить хоть что-то. — Ты будешь продолжать играть то, что тебе отведено, — она по-птичьи склоняет голову набок, — только с другими словами. Хотя, — она усмехается краешком губ, — кому как не тебе знать об этом, да, Малфой?       И резко встаёт.       Словно ничего и не произошло.       Он провожает её спину долгим взглядом, не обращая внимание на то, что электричка с громким скрежетом остановилась. Люди встают со своих мест, наперебой двигаясь к выходу, а он все остаётся сидеть — как потерянный мальчик.       Когда Гермиона спускается по ступенькам, громко напевая какой-то незнакомый ему мотив себе под нос, она даже не кидает на него и взгляда.       А Драко так и не произносит ни звука.

в снах, где скребу по двери ногтями

в доме, которому светит слом

в песне, которую все затянут

и только я не узнала

слов.

      Лишь отстраненно осознаёт — свою остановку он давно проехал.       А все декорации к пьесе давно сожгли.