менянетинебыло

Вещь, сказанная за обеденным столом.

      — Я больше не люблю тебя.       Пять слов. Восемнадцать букв. Тонны сожаления.       Джинни произносит это с такой колоссальной небрежностью в голосе, что Блейз, кажется, вообще сначала не особо понимает, о чем она — он так и продолжает стоять к ней спиной, открывая кухонный ящик и протягивая руку к банке кофе.       Джинни вообще можно описать как лёгкую. Наверное, это определенно какой-то парадокс — Тео вообще как-то пошутил, что у них не отношения, а сплошной сбой в матрице, — потому что Блейза можно описать как угодно, но только не лёгким.       Джинни вообще все делает с легкостью — с легкостью целует его в щеку, колющую щетиной по утрам, с легкостью пожимает плечами, с легкостью падает с метлы на тренировках, с легкостью заливисто смеётся с убогих шуток Нотта.       Она дышит этой легкостью, пока та намертво впечатывает в её бронхи, пигмент волос и нелюбимую родинку на ключице. Уизли воздушная-воздушная, как бизе, яркая до рези в глазах, широко улыбающаяся до ноющего чувства под ребрами.       И когда она произносит это «я не люблю тебя», ничего не происходит.       Он не резко разворачивается к ней с шоком, размашистыми красными буквами написанном на лице.       А она вовсе не сдерживает слезы, неловко накручивая волосы на палец. Не ёрзает на стуле, не отводит взгляд, не произносит слишком тихо и вовсе не цедит сквозь зубы.       Блейз бы сказал, что она произносит эти слова слишком спокойно.       Она сидит с ровной спиной, ковыряет слегка подгоревший омлет, с абсолютно расслабленным лицом пережевывает еду. Поэтому Забини думает, что ему просто послышалось, потому как поворачивается, усаживается напротив и лениво переспрашивает:       — Чего?..       И сонно зевает.       — Я, говорю, — Джинни накалывает кусочек омлета на вилку, — больше не люблю тебя.       И смотрит на него.       Прямо, уверенно, без обиняков. В глазах не светится ни печаль, ни беспокойство, ни волнения. Блейз бы даже сказал, что на дне зрачков плещется странное… умиротворение. Словно все эти драмы-истерики-разговоры уже давно были пройдены, отрепетированы где-нибудь в черепной коробке, а драматичный разрыв, что вечерами крутят по телевизору, был тщательно отфильтрован до короткого и лаконичного «я больше не люблю тебя».       Джинни, кстати, никогда не любила тратить время. Ей нравилась краткость и не нравилась ваниль — это, пожалуй, одна из немногих причин, почему ей вообще удалось сойтись с Блейзом. Она-то и встречаться ему предложила после пары встреч, причем сделала это прямо — не неловко пробегая глазами по лицу и краснея, а с таким видом, будто уже все решила. Без участия самого Блейза Забини.       Не сказать, что он был сильно против такого расклада.       Но когда Блейз подает голос вновь, он почему-то чувствует, что внутри что-то надламывается:       — Что?       — Я больше не люблю тебя, — старательно повторяет Джинни. — Я собрала все самое необходимое. Думаю, поем и заеду к маме, — надкусывает тост, — на днях зайду заберу все остальное, если ты не против.       И тут это происходит.       Это такое странное чувство. Словно в грудной клетке увеличивается давление. Увеличивается, увеличивается и увеличивается, будто все просто-напросто сейчас лопнет, некрасиво размазываясь по кухне. Джинни бы, наверное, сморщилась, когда ей бы попало это в тарелку, но в конце концов бы просто проморгалась, умылась, расправила плечи и пошла дальше, как ни в чем не бывало.       И почему-то этот факт убивает больше всего. Нет, даже не так.       Умерщвляет изнутри.       — Но почему ты…       — Я не знаю, Блейз, — со вздохом произносит Джинни. Она говорит это с таким видом, будто Забини — маленький истерящий ребенок без причины. — Я просто, — вилка с противным лязгом ударяется о тарелку, — просто проснулась одним утром и поняла — я больше не люблю тебя.       И, наверное, никогда и не любила.