***
Чужая белая рубашка на нагом тельце. Обёрнутый, будто в парусину, он лежит на коленях. Глаза-бусины зорко и укоризненно прожигают насквозь, выискивают ответы в затуманенных омутах. Взгляд усмиряет. — Что ты так смотришь? Из-под ворота выглядывают вмятины от зубов на плечах, бордово-алые отметины на шее, один кровоточащий порез над ключицей. — Вы могли выбрать кого угодно вместо меня. Он отворачивается. Монотонно водит сломанным пальцем по колену. Дазай тихо хмыкает. — Если бы.***
Удар. На бетоне расплывается красное море. Удар. На матрасе расплывается бледно-красное тело. Удар. Чёрные полосы-доспехи опутывают руки и спину. Удар. Красные полосы-следы покрывают спину и бёдра. Удар. А после белая вата и дурно пахнущий спирт. Удар. А потом испачканная белая простынь и дурно пахнущий Дазай.***
Он влюбился в чувство зависимости, беспомощности перед кем-то настолько ничтожным; в его безудержное рвение выше, к чему-то настолько недосягаемому, глупому и эфемерному. Но не в него. Эта полыхающая страсть к жизни и горящая синим пламенем ненависть ко всему заставляли ощущать тепло. Но не он. Его тонкая и холодная кожа никогда не грела. Но вызывала сильное привыкание. — Вы же тоже мучаетесь. Звон в ушах.***
Стоя на коленях, протягивает пистолет, дрожа то ли от предвкушения, то ли от страха. Страха перед собой. Жалобно просит. Мольба от безысходности. — Прошу, убей себя. Акутагава презрительно и непонимающе смотрит, оценивает степень его отчаяния, обречённости и опьянения. Не задумываясь, берёт железный ствол, направляет безмолвно в висок. Наконец-то это закончится. Глухой щелчок. Какая жалость. Пистолет не заряжен.