Мрачные звоночки

Воткнув лопату рядом с только что выротой могилой, я тяжело вздохнул. Утерев предплечьем взмокший лоб, сгорбился, слегка припадая вперед. Изо рта вырывался шумный выдох с едва уловимым сгустком пара. На горизонте едва рассвело. — Ну привет, дед, — говорю, шмыгая носом. С дедом я познакомился, когда мне было шесть. Уже тогда он был премерзким: грубым, до жути упрямым и злющим. Его кустистые брови, будто приросшие к переносице, прятали две маленьких точки — два глаза, которые словно ввалились куда-то назад. Когда я с ним встретился, он был сильно исхудавшим, поэтому практически не вставал с потели. Но даже тогда его глаза горели, как мне казалось, дьявольским огнем. — Сереж, познакомься, — сказала мама, подводя меня ближе к его кровати: — это Михаил Петрович, твой дедушка. Ее рука опустилась на мое плечо, сжимая. Я поднял голову вверх, пытаясь заглянуть маме в лицо, но увидел лишь подбородок. Она не отпускала меня от себя. Тогда я не понимал, почему. Но сейчас, надевая вторую пару перчаток, понимаю очень отчетливо — она его боялась. И, как вариант, в какой-то мере прикрывалась мной: выставив шестилетнего меня будто щит, она пыталась отвести от себя взгляд. А ее сжатая рука на моем плече, ее странное поведение и не желание отпускать меня даже на шаг — желание предостеречь. Дед кашлянул, его кустистые брови зашевелились. Он смотрел на меня пристально, прожигая глазами. Молчал. Я молчал тоже, замерев, как зверенок. Дальше мои воспоминания обрывались. Места сменяли друг друга: я помнил старый дедовский домик, который стоял самым последним на деревенской улице. Дальше находился только смешанный лес, в который мне запрещалось ходить. Помнил огород, поросший бурьяном и кустами. Старый завалившийся забор с прогнившими досками. Живности у деда не водилось, поэтому коров, коз и кур я ходил смотреть к соседям. Последние воспоминания были особенно смазанными: мне не шибко радовались, но, так уж и быть, разрешали наблюдать за животными. Одна бабушка, имени которой я уже давно не помнил, позволяла кормить своих кур, и даже однажды посадила на старенькую, с сединой в гриве, лошадь. Подсветив фонарем яму, я ногой разрыхлил землю, откидывая комья в стороны. Гроб уже давно прогнил и о его наличии напоминали только едва уцелевшие клочки ситца и ужасные бархатные волны, а также боковые стенки. Наклонившись ниже, я подсветил яму сильнее, продолжая рыхлить землю ногой. — Ничего из дедушкиных рук не бери, — сказала мне мама, когда мы сидели на крохотной кухоньке. Только-только занималось утро: было слышно как один за одним кричат соседские петухи. Я сидел на деревянном стуле, мои ноги едва доставали до пола. Дверь в комнату деда была закрыта. Мы провели в его доме уже около недели: за это время в дом успели приехать тетя Надя и дядя Саша, а также мамина сестра — Катя. — Почему? — спросил я, поглядывая на входную дверь. Где-то за ней, возможно около дороги, лаяла собака. — Просто не бери и все. Мама взволнованно поставила рядом со мной большую кружку чая. Ее ручка была тонкой, отчего поднять ее сразу было непросто. Я ставил кружку на край стола и аккуратно отпивал с ложечки, поглядывая на всех снизу вверх. Когда мы все встречались за завтраком, дядя Саша обычно выходил на крыльцо, смотрел на лес и курил. Катя о чем-то болтала с мамой и тетей Надей. Подобные воспоминания вызывали у меня смешанные чувства: мне сразу же одновременно хотелось вновь окунуться в ту атмосферу, встретиться с теми же людьми за одним столом и наконец позабыть обо всем раз и навсегда. Разглядев в чернеющей земле кость, я снял перчатки и потянулся к ней. Кость была черной, на ощупь хрупкой и маленькой. Отделив налипший ком земли, я повертел кость в руках. Она напоминала мне фалангу пальца. Шмыгнув, я достал из кармана черную плотную ткань и завернул в нее кость, а после с осторожностью убрал обратно в карман. Постепенно начинало светать. Деду с каждым днем становилось хуже. Он громко кашлял, временами стонал. По ночам я слышал, как он скрежетал зубами, как тяжело дышал. Он больше не поднимался с кровати. Мне запрещалось заходить в его комнату, я мог только слышать его голос из-за стены или едва приоткрытой двери. Чаще всего он кричал что-то не совсем для меня понятное, а потом резко переходил к мольбам. — Подойди, подойди ближе, — говорил он насколько можно ласково, — возьми, возьми же!.. Но никто ничего не брал. Тогда дед начинал вопить так, что стены дома дрожали. В такие моменты мне хотелось взять свою маму за руки и уехать из его дома, но я не мог. Всякий раз, как я просил уехать, мама умоляла еще немного подождать. Она не могла бросить своего отца и дать ему умереть в одиночестве, она не могла отпустить меня — шестилетнего пацана одного в город. Меня не с кем было оставить. За мной некому было присмотреть. Аккуратно выбираясь из ямы, я покосился в сторону леса. Восходящее солнце уже успело окрасить верхушки деревьев золотыми лучами. Где-то неподалеку начинали кричать петухи. Я посмотрел в разрытую яму. Нахмурился. Я предполагал, что череп мне не достанется, но какая-никакая надежда была. Если бы только он достался мне, уж тогда бы… На периферии зрения мелькнуло старое лицо с кустистыми бровями и глазами-точками. Оно проплыло быстро, словно видение, скрываясь между стволами деревьев. — Ну дед… Дверь в комнату деда была приоткрыта. Я подкрался, как мне казалось, вполне незаметно, приникая лицом к образовавшейся щели. Дед лежал на кровати неподвижной горой: его грудь едва вздымалась. Он исхудал настолько, что его и без того маленькие глазки стали казаться еще меньше, брови — гуще, а лицо стало острым и казалось неживым. Лишь пылающий яростью взгляд говорил: я еще тут, я не сдался. — Сережа… Позвал он меня, отчего мурашки пробежали по спине. Тут же захотелось закрыть дверь, но что-то не позволило мне этого сделать. Сглотнув, я просунул голову в щель, вопросительно приподнимая бровь. — Сережа, подойди… — позвал меня дед. Его голос был практически неслышен. Мне не хотелось к нему подходить, но упрямство и желание поскорее уехать из этого дома подстегивало вперед. Мне хотелось подойти к деду, сказать, что мы с мамой уезжаем и что он не сможет нас остановить. Мне хотелось поскорее избавиться от этого кошмара. Дед протянул ко мне костлявую сухую руку, в которой был едва зажат сверток. Как бы я не приглядывался, я не мог понять, что он сжимает в руке. Проскользнув за порог, я медленно подступал ближе, вытягивая шею вперед как можно сильнее. Сверток манил своей неизвестностью, а дед казался добрее, чем был всегда. Он смотрел на меня из-под бровей и буквально молил подойти и взять у него из рук сверток. Я не смог отказаться. Дед умер в тот же день. В свертке оказалась засушенная мята.