Младший Дьявол

На омытом грозой небе ни единого облачка, ни тумана. Солнце бледно и спокойно, точно луна и нежными, безмятежными лучами очерчивает каждый изгиб удивительного рельефа этого далёкого, тихого угла. Оказавшись здесь, в столь ранний час случайно, не может не возникнуть желание остаться здесь ещё ненадолго. Воцарившаяся здесь тишина абсолютна и очень нежна, малейший сгиб веточки и движение резвой белки били по ней, точно молот ударяет по стенкам хрустальной вазы. И каков же был природный ужас, когда среди этой тиши перемещали тела. Одно за другим, как будто это были мешки с бездушной мукой. Такие же тяжёлые, неповоротливые и непослушные, их также сложно было удержать в скользких и влажных руках, как бы сильно не впивались пальцы. Ему не нравилось это. Ему не доставляло никакого удовольствия волочить эти разъеденные тела по мокрой земле, купая в грязи и слякоти, наблюдать, как липнут листья к фарфорово-бледным лицам и как из случайных ссадин не льётся кровь. Смотреть в эти пустые глазницы, выклеванные воронами, и осознавать, что всё это дело его рук. Не было никакого наслаждения. Пусть где-то в груди и клокотало удовлетворённое чувство мести, в горле стоял ком желчи и периодически пытался вырваться. Нельзя так над трупами издеваться, но он не может иначе. Тот удар, который пришёлся на его спину, слишком сильно что-то внутри повредил, из-за чего поднять нечто тяжёлое сейчас было непосильно. Непосильно, поэтому он, стиснув зубы, перетаскивал их друг за другом сквозь лес, ямы и сваленные грозой ветви.

. . .

Тяжело поднимать неподвижное тело. Пусть в большинстве своём от них остались лишь обглоданные скелеты, всё равно втащить их наверх, пачкая руки в уже пахнущей плоти, и ощущать склизкую жижу под ногтями, неописуемо сложно. Но без этого не обойтись. А значит, надо терпеть и делать. Другого выбора больше нет. Иначе его найдут слишком рано и всё это потеряет смысл. Друг за другом мертвецы отправились на своё последнее пристанище: на дно колодца, которое было бесконечно далеко и также безумно близко. Они терялись там, на дне, в пучине тьмы. Их лиц больше никогда не коснётся солнечный свет и к коже не притронется прохладный ночной ветерок. Но он видит их. Сейчас, стоя возле колодца и смотря вниз, тяжело опираясь обеими руками и не отводя взгляда, он видел эти пустые чёрные глазницы. Казалось, что с каждой секундой они ширятся, расползаются и заполняют собой всё пространство. Ещё чуть-чуть, и пугающая тьма вытечет, доберётся до него и утащит за собой. Ладони горят и ещё свежие следы побоев по всему телу пылают неистовым огнём. Он снова ощущает эти касания к своему телу, чувствует нежеланную близость и слышит их голоса. Руки смыкаются и сжимают камни до собственной боли. Фантомы пропадают и вновь обращаются в жалкого вида трупы. Он не должен бояться тьмы. Он не может бояться самого себя. Ведь он и есть её воплощение. Как долго он пытался это скрыть. Как долго доказывал, что подавить в себе самого себя возможно. И ведь он это сделал. Он задавил в себе тьму до такой степени, что не излучал её больше вовсе. Но они не пожелали его принять. Не захотели признать, что и он способен быть таким же, как они. Чистым, белым Ангелом. И, если честно, он уже давно перестал этого хотеть. К чему быть похожим на этих мнимо идеальных и прекрасных созданий, когда они, в сущности, грязны и порочны? Они жестоки и беспощадны, как дети. Ведь только дети, не знающие что такое хорошо и плохо, способны так безжалостно терроризировать живого на протяжении многих лет. Как будто он забавный зверёк, случайно сунувшийся в хозяйский дом. Отколотить палкой до потери сознания, чтобы больше никогда не смел ступать на стол вновь. Только животное способно загрызть.

. . .

Назад дороги нет. Там, в опустевшем лагере тоже больше никого нет. Как странно это понимать. Там, где день назад кипела жизнь, доносились голоса, раздавались шутки и ходило множество ног, теперь пусто, холодно, одиноко. Уже ничего не вернёт это время. Даже если сейчас он падёт ниц и раскается в каждом ударе, в каждом шаге и мысли, они не оживут. Эти голые, страшные до безобразия скелеты не обретут вновь плоть и кожу. Их разъеденные глаза не посмотрят на него вновь ненавистно, презрительно, но по-живому. Нет пути назад. И, глядя на тусклое небо сейчас, он понимает, что этого пути не было никогда. Ему никогда не будет места среди ангелов, ведь он - не ангел. Он только жалкое подобие. Чужой серый среди белых. Одноцветный уродец рядом с яркими силуэтами. Фальшивка, пустышка. Так они его называли? Всё изначально было бессмысленно. Как бы он ни пытался, а они не принимали его. Что бы ни делал, а всё выходило не так. Какие маски ни примерял, а всё без толку. Все старания сгорели без следа и прямо сейчас гниют где-то там, далеко внизу, под толщей воды, привлекая внимание червей. Может, в них уже множатся личинки. Он не хотел быть судьёй. Не хотел брать на себя ту роль, которой не достойна ни одна живая душа. У него нет права отбирать чью-то жизнь. Нет. Её ни у кого нет. Но он сделал это, иначе бы убили его. А он не хочет умирать. Даже если они его считают жалкой тварью, которой следует только лежать в углу и дрожать, он хочет жить. Хочет, а потому не позволил никому отобрать свою жизнь. Никому.