подумал

ваня сигарету смакует, пытается странные штуки во рту языком выдать, проводит им по белому рядку зубов и облизывает губы. губы его — сережа уверен — сладкая вишня никотиновая, вызывает привыкание и размазывает, как масло по хлебу в знойный летний день. жожо про бутерброд в руке вспоминает, вгрызается в него и отворачивается, закручиваясь на стуле. на ваниной кухне они у стойки барной, вроде как барные тоже, неудобные, и спинка неприятно врезается в копчик. ванина ашечка на завтрак может сережиной виной считаться. приучил к плохому, а сам бутерброды грызет. плохо — думает сережа — нельзя так часто курить, хватит обсасывать ее, ну пожалуйста, лучше меня. в слух не говорит, потому что они еще со вчерашнего вечернего стрима в немой конфронтации. сережа отворачивается и на стуле этом своем, и метафорически. холодильник внимательно рассматривает, магнитик к магнитику, на втором круге снова скользит взглядом по столу, по ваниным рукам худым, по красной ашке, но ване в глаза (в губы) старается не смотреть. он устал. бегать устал, шутки свои шутить, фразочки невменяемые, смысл которых сквозь пелену наигранного возбуждения сам не понимает. борщ есть устал — тонет в этом борще, помощи хочется, спасательной ваниной ложки в виде разложенного по полочкам их релэйшеншипа. в общем, хочется, чтобы ваня отнекиваться перестал, ашечку изо рта вытащил и сказал, вот так явственно: — нам нужно поговорить. сережа думает усердно так, как обычно не думает перед тем, чтобы сказать и сделать. как вчера, когда снова к ване полез и нежно на ушко нашептывал всякую дурость. ваня резко вскочил, по инерции заехав локтем в подбородок, и вырубил стрим. сережа удивленно держался за себя пострадавшего, смотрел ване в самые глаза. тот буркнул неловкое извини и исчез на кухне. жожо хмурится, волосы поправляет, смотрит в стол. думает очень усердно. — сереж, слышишь? сережа из мыслей выныривает, на ваню взгляд переводит относительно осмысленный, как бы спрашивает, чего хочешь? — поговорить. — ну так говори. ваня сигарету откладывает в сторону, из-за стола поднимается. он привык взгляд потупить и сережу активного, неугомонного такого на стримах оттолкнуть. потому что там парень в глаза сережины глядит, но забыть не может, что на него другие тысячи глаз смотрят через экраны — не дай бог еще чего разглядят. и топит друга — горьковато на языке вертится — в борщах этих, в неуверенности своей, что чужие действия за собой что-то кроме шоу имеют. другого хочется. вместо мягкой перегородки из ладоней — цепкой хватки на сережином воротнике, вместо заученных мамкиных шуточек — серьезное и твердое признание, вместо неуверенности своей в том, что это затянувшаяся шутка — чужие губы. ваня взгляд тупит, сомневается, и тонет где-то между четвертым и пятым, обратно на стул падая. а сережа вдруг подскакивает, даже об стойку бьется, кудри смешно подпрыгивают вместе с ним — он не замечает, зато ваня это отмечает рассеянно — и ваню за грудки хватает. — вот я тоже с тобой говорить не хочу. слов столько в этих словариках пикаперских нет, сколько уже использовал. а ты этот язык вообще не понимаешь, кажется. я тебе другой покажу лучше. и касается своими чужих мягко-мягко. у вишни привкус горьковатый, и сережа тает. ваня отвечает.