Ни о чем не жалею

Темнота. Лёгкий ветерок, обдувающий ноги. Сырость. Воздух тяжёлый, будто атмосфера прокурила свои лёгкие, заставляя тебя задыхаться в коробке их тканей. Невесомость — сознание проснулось где-то совсем не там, где умудрилось заснуть, вокруг себя оно почти нечего не ощущало. Со стороны раздался небольшой шорох — парень сумел открыть глаза. Феликс очнулся и обнаружил вокруг себя бескрайние просторы…пустоты. Вокруг, кажется, было все, но в то же время не было ничего. Босые ноги окутывал густой туман, а земли под ногами, кажется, попросту не было, будто парень ни на чём не стоял, а так, болтался в воздухе на каком-то уровне окружающей среды. Глаза нещадно слипались, будто склеиваемые под тяжестью толстой паутины меда. Воздух был сладким, словно совсем рядом кто-то готовил столь отвратительные парню десерты. Сделав несколько шагов вперёд, Ликс наткнулся на тощего юношу, устремившего свой взгляд куда-то вдаль, восседавшего на небольшом камне, также, как и сам Ли, парящем в кружившей невесомости. Взглянув на небо, Феликс заметил нечто парящее среди серых, безжизненных облаков, похожее на огромный металлический пончик. — Скажи, — робко обратил на себя внимание незнакомца Ли, — ты, часом, не знаешь, что это за место? Незнакомец обернулся на Феликса, и уголки губ его слегла приподнялись вверх. Увидя лицо парня, в груди Ли что-то очень больно защемило, будто сердце кто-то перетянул грубой и мокрой веревкой и пустил по ней ток, разрядами причинявший ноющую боль. — Посмотри туда, — незнакомец пальцем своим указал на небо и на тот самый странным образом повисший в небе пончик. — Что ты там видишь? — Я… — было начал Ли, но оборвал себя на полуслове: он совсем не был уверен, что он видел, и мог ли он вообще это видеть. — Я не уверен… Кажется, это нечто, напоминающее колесо обозрения. — Вот как, — незнакомец опустил свою руку и, слегка откинувшись назад, упёрся ладонями в камень за спиной, демонстрирую изгибы моляще худых обнаженных рук. — Что ж, колесо обозрения… — Прошу прощение, но, как это относится к делу? — А, прости, прости, я немного забылся… Это за тобой. — В каком смысле? — Ну, то колесо едет за тобой. Правда, подцепить тебя оно сможет не скоро, думаю, какое-то время до этого момента точно пройдет. — Вот как… Но, постой, ты ведь так и не сказал мне, где… — Хочешь послушать историю? — Прервал коммуникативные потуги Ликса незнакомец, перенимая инициативу. — Все равно тебя занять чем-то надо до его прибытия, а так хоть время скоротаем. — А, ну, наверно? — Скорее спросил, чем утвердил, Ликс, вопросительно при этом изгибая брови и изучающе разглядывая лицо восседавшего на камне. Подождав несколько мгновений, незнакомец начал свой рассказ. — Скажи, ты знаешь, что такое любовь? — Ну, ничего себе вопрос, конечно. — Я.. не уверен? Возможно? — Несмотря на всю странность ситуации, Ликс почему-то хотел отвечать худощавому парню напротив себя, ему хотелось с ним говорить и говорить, не отрываясь, будто идеальней собеседника и не сыщешь; ему хотелось слушать его, будто он самый искусный рассказчик на всем свете, ему хотелось… — Знаешь, любовь — это такое чувство, которое заставляет тебя бесконечно, вновь и вновь отправляться в полет, даже тогда, когда у тебя больше нет крыльев, любовь — это когда даже самый обычный день может стать самым памятным днём твоей жвачкой тянущейся жизни, любовь — это когда даже самая большая твоя трагедия и рядом не встаёт с трагедией другого, уже более родного, чем ты сам для себя, существа. Для меня любовь была такой, — парень слез с верхушки камня и сел у его основания, взглядом своим приглашая Феликса присоединиться — тот сразу примкнул к необычному рассказчику. — Знаешь, — незнакомец повернулся и уставился на Ли — тот посмотрел в ответ и буквально утонул во вселенной глаз парня напротив, будто он — выкинутый в безатмосферное пространство космонавт, у которого за секунду закончился весь воздух: кажется, лёгкие парня будто что-то пережало, — когда мы впервые встретились, я подумал, что худшей напасти на мою голову и быть не может. Мне хотелось до бесконечности его дразнить, хотелось лицезреть его недовольное, искривленное злобой лицо, хотелось до посинения кормить его столь ненавистным ему сладким. Но в какой-то момент я понял, что, стоит мне завидеть его сведенные к переносице брови, я сразу хочу разгладить рождённые тревогами и стрессом морщины, стоит мне увидеть его разъяренным — хочется разнести в пух и прах для него весь мир, стоит завидеть его в слезах — хочется стать его спасением и обнять, подарить ему всю ту заботу и любовь, в которых он нуждается. — В итоге вы смогли быть вместе? Вы были счастливы? — Мы… — после озвученного вопроса парень слегка погрустнел, но вид его был настолько обыден, будто он не раз переживал подобное копание в собственном прошлом, будто он не единожды уже погружался во все те воспоминания чувства, что, кажется, сейчас причиняют немалую боль, но при этом до сих пор вызывают лёгкую улыбку. — Скажи, что ты думаешь о богах? — Прервав собственные размышления, вдруг обратился к Ликсу незнакомец. — Богах?.. Я, если честно, не особо в них верю, — устремив взгляд на круживший вокруг бедер парней туман, Ликс ладонью схватился за тыльную часть своей шеи и слегка задумался — сидевший рядом парень издал тихий, едва заметный смешок, но не злобный, а, скорее, нежный, полный умиления и ностальгии. — Но, если рассматривать возможность их существования, то, наверно, они непостижимые существа? — Почему ты так думаешь? — Ну, они — существа выше людей, никогда их жизнями не жившие. Они не способны постичь людей, существуя на каком-то своем уровне, у них свое видение всего и свое отношение к тем или иным вещам с точки зрения бесконечности и всемогущества. — Вот как, — грустно протянув, незнакомец уставился в ничто где-то вдалеке. — Знаешь, а ведь в чем-то ты прав. Непостижимые… — Помедлив мгновение, парень продолжил: — Когда я осознал всю свою любовь, я признался. Ситуация была комканной, но, тем не менее, я смог это сделать. Честно — мой возлюбленный был тем ещё проворным цыпленком, поэтому, стоило ему услышать мою речь о том, почему я вел себя, как придурок, почему так часто его избегал и делал необъяснимые и непонятные вещи, он сразу раскраснелся и убежал, а после не показывался мне на глаза очень долгое время. Я уже было собирался вернуться в родные края, но, практически на пороге пространства, он поймал меня и прокричал на всю округу, что я не должен никуда уходить, что он будет заботиться обо мне и простит все те разы, когда я подсыпал ему в еду сахар. Мы жили вместе очень долго, и все чаще открывали друг друга с новой стороны. Знаешь, я до сих пор помню, каково было в одиночестве лежать в жаркий день на траве в тени ветвистых деревьев, поджав под себя крылья, — местные относились ко мне скептически, и провоцировать их было не самым лучшим решением, — и каково было нежиться в такие дни под кронами деревьев вместе с ним, расправив крылья и лёжа у него на коленях. Он любил мои крылья больше, чем кто-либо ещё, он обожал перебирать перья одно за другим, а своими вечно холодными ладонями он не раз спасал мою голову от перегрева. Я до сих пор помню, как ещё до нашей с ним встречи частенько видел, как он ест в одиночестве, — аж слезы наворачивались, — но, стоило нам познакомиться, никогда больше столь печальные выражения лица не появлялись в его жизни, а маски для глаз чужих постепенно трескались, в какой-то момент разрушившись совсем, не требую замены за ее ненадобностью. — Незнакомец вновь устремил взгляд на сидевшего под боком Ли. — Он окрылил меня, как никто другой и ничто другое, заставив задуматься о качестве родного оперения, он заставил меня почувствовать вкус жизни, не смотря на то, что жил на свете в разы меньше меня. Но боги… Некоторым из них не понравилось наше счастье, они посчитали его бесполезным, а союз наш — омерзительным и неправильным. Они не могли убить детей своих, но наказать их имели полное право — вот они, всевышние, всемогущие существа, восседающие над оковами жизни, только и способные к суду. Они лишили меня крыльев, вырывая перо за пером, пока мой собственный крик боли не стёр мою глотку в кровь, а жизнь, сочащаяся из ран на спине, не затопила кровавым дождем окрестности его деревушки. Стоило мне освободиться, я мигом рванул к нему. Дойдя до родного места, я сразу начал его искать, но… Не нашел. Его не было нигде: ни в доме, ни под памятными деревьями, ни у кого из соседей. — Парень повернулся и теперь сидел ровно напротив Феликса — тот, затаив дыхание, не мог и пальцем пошевелить. — Я до ужаса боялся, что больше никогда не почувствую его рук в своих крыльях, — незнакомец коснулся своими ладонями ладоней Ликса, — что никогда больше мы не сможем с ним обнять друг друга, — одну из рук парень переместил Ли на плечо, — что не смогу я больше целовать его лицо и плечи, перекрывая поцелуи солнца своими, — вторая рука легла аккурат на щеку, а палец ее невесомо начал поглаживать острую скулу. — Знаешь, я ведь тот ещё ревнивец… — Ты нашел его? — Сделав рваный вдох, внезапно для самого себя поинтересовался Феликс. Парень, сидевший напротив, опустил свои руки и занял прежнее место у основания камня. — Да… Но было слишком поздно: как оказалось, местным было «божье откровение» о том, как опасны «юноши Солнца и Луны», поэтому для собственной сохранности они напали на него, а я… Я не сумел его спасти — только и смог, что испепелить его обидчиков. Последние вздохи он сделал на моих руках, и, знаешь, даже в тот момент он не жалел ни о чем: ни о том, что встретил такого раздражающего меня, ни о том, что умудрился в меня влюбиться и позволил любить себя самого, ни о том, сколько несчастий я принес в его жизнь со своим приходом. Кровавый дождь, ливший на землю с алтаря небесного, уносил с собой в почву мои слезы, а шум его заглушал мои крики. Но все же на вопль мой откликнулась одна богиня: она пожалела меня, сжалилась над нашими судьбами и подарила благословение. Отныне, по законам небес, раз я убил людей, я должен был до конца времён пребывать в междумирье, а душа возлюбленного моего была бы быть заточена в измерении грешных душ, но подарок откликнувшейся сплел наши судьбы иначе: мне был дарован выбор. Я должен был выбрать либо заточение возлюбленного со мной, либо его свободу при собственной обессиленности. Я. я не мог позволить привязать душу его к себе. И теперь я должен был отбывать наказание в междумирье, однако мне был открыт доступ к пересадочному пространству почивших душ, а моя родственная душа отныне могла перерождаться, правда…земной срок её в разы сократился, потому она все чаще была вынуждена проходить перерождение, дабы смогли мы чаще видеться. — Незнакомец поднялся на ноги, слегка отряхнулся и, протянув Феликсу руку, грустно улыбнулся. — Колесо здесь. Океан Сансары ждёт тебя. Не бойся, это не будет тяготить тебя. Я. очень надеюсь, что мы вновь встретимся, но. не так скоро. Живи. Живи ярко; живи и дыши; дыши полной грудью. Сладкой жизни желать не буду, — незнакомец слегка усмехнулся, — знаю, как сильно ты ненавидишь сладкое. Просто… Заботься о себе, — Ликс принял поданную руку и поднялся на ноги, поровнявшись с собеседником. — А, хорошо, — только и смог выдать ошарашенный напором парень. Взору Ли предстала кабинка колеса обозрения, обособленно причалившая недалеко от камня где-то в пустоте — идти к ней совсем не хотелось, но парень, до сих пор со вселенской нежностью сжимавший вечно холодные ладони Ликса, взглядом своим говорил, что так нужно, что ничего особого не произойдет, что все будет в порядке — Ликс поверил. Он поднялся в кабину и уже хотел было занять сидение и закрыть дверь, как вдруг остановился и сказал: — Скажи, ты ведь упоминал, что твой возлюбленный в конце не сожалел? Не сожалел ни о чем… А ты, сожалел о чем-нибудь? — Я никогда не жалел о своем решении. Мне отведена не одна бесконечность, но, знаешь, я уверен, что и в будущем жалеть никогда не буду. — Вот как… Тогда… — Думаю, тебе пора, — аккуратно перебил незнакомец. Феликс уселся на сидение в кабине. — А, — робко отозвался Ли напоследок, — как тебя зовут? — Меня? — Брови парня плавно приподнялись. — Меня зовут Хван Хенджин. — Ого, а у тебя очень красивое имя. Я постараюсь его запомнить. Мы… Мы ещё когда-нибудь с тобой увидимся? — Я буду молить долгожителей о твоей безопасности на Земле. А имя… Не думаю, что тебе резонно его запоминать. — Я запомню! Думаю, даже если захочу, не смогу его забыть. Ну, до скорой встречи, — закрыв дверцу, парень вместе с кабинкой растворился с воздухе, оставив Хенджина и пустоту со всем и ничем вновь наедине друг с другом. — Ты уже столько раз мне это обещал, — руками схватившись за разъедаемые солью слез глаза, Хван тихо всхлипнул. — Врунишка… Каким был, таким и остался: никогда ничего не запоминал с первого раза, вечно приходилось тебе вновь и вновь все повторять. Ещё и все так же ненавидишь сладкое, будто обиженный ребенок, и трешь шею, когда нервничаешь, отводя при этом взгляд. Из-за этой твоей привычки я столько раз подсыпал сахар тебе в еду… Я так скучаю по тем временам. — Смахнув с щек горячие слезинки, парень подошёл к одиноко стоящему камню, уселся на его вершину и устремил взгляд в то место, где ещё недавно с ним стоял и разговаривал смысл всего его бесконечного существования, что появлялся на несколько секунд раз в десятилетия. Хотя, однажды Феликс оказался в междумирье после своей недолгой жизни в каких-то одиннадцать лет — вот это было по-настоящему страшно. — Видимо, я стал таким же врунишкой, как и ты… Но я ни о чем не сожалею. Ни о чем, правда ведь?..