Самый неосторожный мир

– Глэдис, милая, он же тебе понравился? – Коран с опаской и тревогой взглянула на подругу. Они только что проводили нового знакомого на миссию. Разумеется, Глэдис ни о чём не просила, и информацию выдавала только Коран, но отважный страж порядка моментально взялся помочь. Глэдис даже ничуть не покраснела. Осталась при своей всегдашней печальной невозмутимости. – Даст Бог, он хороший человек и просто бескорыстно захотел помочь. Как и ты, дорогая подруга. И если он понравился тебе, меня это вообще никак не заденет. Если только в том случае, в котором он вздумает разбить тебе сердце. – Глэдис, но ведь грешно думать о людях плохо, разве не так? Тем более, сюда плохие люди не попадают.  – Да, это грешно. Но не оглядчиво доверять человеку, которого ты видишь первый раз в жизни. Может, он просто погибает без привычной работы. А может, хочет подняться в наших глазах, чтобы соблазнить кого-то из нас. У них были примерно одинаковые основания не верить мужчинам и не полагаться на их порядочность. Но Глэдис это давалось проще. Коран никак до конца не верилось, что для подруги важны только две вещи – вера и дети, и второе часто даже важнее, а мужчины – что ж, в каком-то смысле они просто средство. Потому что и женщины для них средство, способ поднять свой престиж, или утолить свои желания, или то и другое. Вот к чему пришла Глэдис всей своей жизнью и посмертием. А Коран, может быть, просто не успела повзрослеть. Она и правда искренне полюбила Лин Токо, хоть он был и немолод, как и муж Глэдис, хоть видный политик и безродная швея и принадлежали к разным мирам. Коран ведь даже знала, что он женат, была наслышана, что он слывет образцовым семьянином… Должна была всё понимать. Тем более что Лин Токо был просто обязан знать, как завоёвывать любовь простого народа. А народ – давно понять, что никого не стоит любить только за красивые слова. Но девочка была совсем юной, одинокой, и сравнивать ей было не с чем. Ещё недавно она говорила Глэдис: – Если бы только он был вдовцом, как твой Бёртон… Мог бы и жениться на мне. – Мне сдаётся, такое – редкость. И могло быть, как у меня, с подвохом. У всех свои грязные секреты. Меня это не оправдывает, но и тебя не гарантировало бы от того, чтобы всё равно оказаться на улице. – Да я была бы готова. Но, может, он хотя бы признал сына и растил бы вместе со своей семьёй. Глэдис тогда только вздохнула. Девочка прошла до конца страшный путь, которого сама Глэдис избежала. Коран в буквальном смысле умерла с голоду, в семнадцать лет, после тяжёлой болезни и нелёгких одиноких родов… но здесь, по эту сторону, всё ещё верила в сказки. И о любви не переставала мечтать. Только, кажется, с сегодняшнего дня уже глядела в будущее, а не оборачивалась на отца своего ребёнка. Наверное, уже и это слава Богу. Глэдис никогда не обращалась к воспоминаниям о падре Монтанелли как к чему-то хорошему. Последняя связанная с ним картинка – перо в изящных пальцах, прощальный росчерк под общим признанием. А остальное… Это как вспоминать запах дурманящих трав, что снимают боль, и мечтать вдохнуть его снова. Грешно и губительно. Лин Токо, Глэдис знала, ухаживал за Коран красиво, дарил цветы, конфеты, дешёвые побрякушки, которые ей казались реликвиями из королевской сокровищницы. У Глэдис и Лоренцо ничего такого не было и быть не могло, просто внезапное помрачение на несколько часов, взаимный порыв. Вот только что святой отец говорил о высоком, призывал её смириться со своей участью… Да он и не замолкал, подходя все ближе и ближе. Это Глэдис в какой-то момент перестала улавливать смысл его слов, сосредоточившись только на звуке голоса. Даже не почувствовала первого прикосновения. Не уклонилась от первого поцелуя. Сама обняла отчаянно… А там они уже оба сами не поняли, как оказались на полу. – А разве это были не лучшие часы за всю твою жизнь? – спрашивала Коран, когда Глэдис пыталась ей доказать, что их истории – про одно и то же, и это одно – не любовь. – Я их забыла. Я слишком дорого расплатилась за то, что тогда испытала. Вот только Артур стоил всего. И ни за что не должен был расплачиваться. Вот и ты думай только о сыне. …А сейчас, пока честный полицейский из Лондона будущего пытался найти в садах посмертия четырёх крохотных малышей, к подругам заявилась совсем другая незваная гостья. Коран кинулась на шорох, надеялась, что это уже вернулся Джастин. Но из-за деревьев выглядывала какая-то совсем юная девочка. Её белокурые волосы были круто и тщательно завиты на концах и странно отливали зелёным. Коран намётанным взглядом стала оценивать её наряд, в лицо-то смотреть неприлично, а тут – это ж сколько труда, какая отделка… А девочка тем временем спросила: – Привет, ты запуталась?

* * *

Перед глазами Коран качался кулон. Камень в золотой оправе, густо-малинового, почти чернильного цвета. Солнечные отсветы терялись в странной глубине, это смотрелось зловеще, не как старая кровь, но всё же… Коран, правда, не замечала, в самом деле поддавалась гипнозу. А вот Глэдис, подойдя поближе, сразу среагировала: – Кто ты такая? И что это за бесовщина? Девчонка убрала кулон: – Ну что ж, не повезло. Пришли скучные взрослые, которые уже не мечтают. Ладно, я Лулу, буду с вами тогда тоже как взрослая, у меня, между прочим, тоже есть сын. И вот как раз я сделала так, что он остался жить в семье своего отца. Ошиблась, однако. Хорошо, что хуже стало ненадолго.  Сейчас стало видно, что она уже не ребёнок, уж точно постарше Коран. Просто наряд такой, что больше пристал бы школьнице. Или даже фарфоровой кукле. Оборочки, рюшечки, воланчики, фестончики, юбка не колоколом, а именно колокольчиком, шнуровка на спине. Коран все не могла перестать глазеть. И спросила не совсем то, что хотела: – Ты сама шила? – Да нет, сама я умею только отделку, фурнитуру и вообще бижутерию, – качнула кулоном, но в стороне от обеих подруг. – Это на самом деле не артефакт. Просто память, как и это платье. Было любимым в школе. Я завещала, чтобы в нём меня и похоронили. Потому что не каждая мать пятилетнего останется такой, как перед выпускным. – Ты странная, – заметила Глэдис, вот она, в отличие от Коран, смотрела этой Лулу прямо в глаза. Почти такие же волшебно-синие, как у самой Глэдис. – Ты знала, что умрёшь, и тщательно всё предусмотрела? Лулу сощурилась: – Как будто вы нет. – Я не заботилась о том, как буду выглядеть на собственных похоронах! – выпалила Глэдис и тут же спохватилась: – А в чужую жизнь лезть нехорошо. Да и как тебе это удаётся? – А я не слишком хороший человек. И пользуюсь этим, хотя я в этих садах вообще-то по ошибке.

* * *

Лулу де Морсель Ямамото родилась, как сразу уже понятно, в межнациональной семье. Но вот имя ей выбрали дружно. И отец-француз, и мать-японка обожали аниме «Дитя цветов Лунлун», известное во Франции как «Путешествие Лиди вокруг света». Папа всегда говорил, что французская озвучка этому мультику подходит как родная, если не лучше. Героиня-то француженка, и к тому, как японцы видят Европу, он цепляться не собирался. Сделать имя героини немного привычнее – нет, Лиди не нравилось обоим, есть же милое, немножко легкомысленное Лулу! – и… Возможно, так они определили всю дальнейшую жизнь дочери. Не только этим, конечно. Путешествия, превращения, волшебные наряды, как у героини мультика – это всё, конечно, хорошо. Вот к цветам девочка была в основном равнодушна, что в вазах, что в горшках, что на клумбах. Ей больше нравились цветные камни, не обязательно прямо уж драгоценные и безумно дорогие, главное, чтобы из них можно было делать красивые вещи. В том числе и цветы. – Меня перепутали с той Лулу, которая Лунлун, – объясняла она сейчас новым знакомым. – Только вот она потомок цветочных духов с другой планеты… Хотя да, конечно, здешние сады как раз для неё, если бы она не оказалась где-то там у себя. А я… Я всё делала ради того, чтобы у мамы была идеальная жизнь. Как оказалось, и идеал этот был только моим, и… Я быстро поняла, что путь к цели стал мне желаннее, чем сама цель, – Лулу снова помахала кулоном. – Так интересно наблюдать, какие формы принимают людские мечты, когда вытаскиваешь их на свет! Каждый раз я надеялась, что за счёт их энергии подберусь и к своей мечте. Но, похоже, моя мечта – это низать ожерелье из чужих. – Отвратительно, – уронила Глэдис. – Ты продалась нечистой силе и даже ничуть не раскаялась. – Раскаялась, но не так надолго.

* * *

Бабуля де Морсель как-то смирилась и с сыном-поваром, и с невесткой – мало того что актрисой, так ещё и азиаткой. Все-таки для обоих это означало известность, и притом известность респектабельную, без всяких скандалов. Но ещё это означало почти постоянное отсутствие обоих дома. Так что бабушка всячески старалась привить внучке уж совсем аристократические вкусы и устремления. Это было непросто. Да, девчушка, к счастью, задалась в де Морселей, японские предки в глаза не бросались, было чем гордиться. Но всё же Лулу была не очаровательной куклой, а ребёнком. Живая, непоседливая, где-то даже шкодливая, не могла так сразу хотя бы перенять у матери её дипломатичность, пусть и притащенную с подмостков.  – Но всё-таки бабушка засадила мне блоху под череп, – отмечала сейчас Лулу. – Всё, мол, должно быть идеально. Безупречно. Поэтому когда моя идеальная мама в моих идеальных украшениях перестала блистать в прекрасных фильмах, а начала скакать в костюме дурацкого зайца и участвовать в прочих тупых развлечениях – я почувствовала себя преданной. А ведь мало того, что маме, вы не поверите, нравилась такая жизнь – глобально она это сделала ради меня. Чтобы столько не работать, не заставлять меня ждать её допоздна. А ещё, это я поняла уже совсем недавно, мама хотела увезти меня не просто к себе на родину, а подальше от бабушки с её мертвящими наставлениями. Только осторожно, дипломатично, у папы-то одна мама! Но было поздно, к тому же мне никто ничего не объяснял. Так и держали за маленькую. – А те, что тебя искусили, те, что совратили, – сразу поняв, аж подскочила Глэдис, – они давали понять, что ты уже взрослая, не так ли? Что можешь решать сама? – И ты… Ты так рано связалась с женатым? – Коран в ужасе хлопнула ресницами. – Да я не об этом. – Верно, миссис Бёртон о моей бессмертной душе. Более, так сказать, непосредственно. Я при вас даже не хочу говорить, как они себя называли, совсем за кощунство сочтёте. Ну и… Да не сказала бы, что они особо давали мне возвыситься. Они быстро выкидывали тех, от кого им не было толку. Мне ещё повезло, что для меня это совпало с моим собственным прозрением.

* * *

Бывают же на свете по-настоящему хорошие люди! Готовые понять тех, кто им вредит, подружиться и помочь, показать, где же так называемые враги ошибаются и как им перестать. Итак, Лулу, выражаясь некультурно, завязала. И вроде всё бы хорошо, с мамой объяснилась, та нашла компромисс между большим экраном и семьёй («а я просто буду уходить рано!»), и все вместе они вернулись во Францию. Можно было наконец посвятить себя своей настоящей мечте.   Вот тут-то и началось самое сложное. Лулу знать не знала, чего хочет на самом деле. Сильнее всего привлекало создавать украшения, но столько же ещё есть всего интересного! – А про самое интересное я и себе не признавалась. Увы – играть людьми. И смотреть, что из этого получается. Вот ты, Коран, чуть меня моложе – а у тебя до сих пор сердце сияет. Ты все ещё веришь в свою мечту. Внутри тебя жива искра – настоящая ты. Не с ниткой-иголкой, хотя ты не просто мастерица, ты Мастер с большой буквы. Настоящая ты – прежде всего мать, жена и хозяйка. – Именно в таком порядке, – отметила Глэдис. Лулу кивнула. И продолжила: – Мне просто даже трудно это представить. Как мечтать, когда все силы уходят только на выживание? Вы обе были на этой грани, а у меня всегда было всё. Настолько всё, что я сперва даже не заметила: самое главное потеряно. Моя искра. Я вдруг поняла, что больше не могу слышать настоящую себя. И чудес больше творить не могу. – Ты безумна, – Глэдис подняла руку для крестного знамения. – Мы можем слышать только Бога. А если человек творит чудеса – он либо шарлатан, либо продался тёмным силам. Что всё же не бывает на минуточку и не проходит бесследно. – И правда, – протянула Коран, – я никогда не говорила, как ты выражаешься, со своим сердцем. – А не все могут это делать напрямую, – спокойно пояснила Лулу. – Я могла. И чудеса эти могли быть светлыми, могли защищать чужие мечты. – Но всё кончилось падением, так? – Глэдис изо всех сил пыталась не осуждать. – Так. Когда я осознала… со мной осталась только пустота. И я додумалась не радовать родителей своими успехами, а злить бабушку, всячески выпендриваясь. – Прочно встала на путь разрушения. – Да, так. Ну, вразнос не шла, но училась помалу то одному, то другому, моталась по миру с разными компаниями, «искала себя» на родительские деньги, и теперь уже мама ждала меня у окна. И ничто меня не устраивало. Ничто, кроме того, что я чувствовала: семья всегда поймёт, примет и поможет. Вот и решила: рожу для себя и буду мамой ещё лучше, чем моя! – Что, совсем без любви? – ужаснулась Коран. – Да как-то, не знаю, меня миновала романтика. Наверно, правда сердце замёрзло. Думала: маленький – это как искра. Лучше даже, а мужики просто приходят и уходят. Он мне сперва не говорил, что женат, просто поддался порыву, это я потом сказала, что ничего мне от него не надо.

* * *

Гриффит был выскочкой. Очень хотел пролезть в высшее общество. И меньшее, на что был готов ради этого, – жениться на постной дочке местного политикана, растаявшей от первого же знака внимания. Но был Гриффит хорош собой и не только амбициозен, но и жизнелюбив и не стоек перед сиюминутными удовольствиями. А жена была затворницей, ждала второго, какой тут экстремальный спорт… В той компании он и встретил Лулу. Создание своей породы – порхающую белокурую феечку. – У него и денег-то своих не было, девчонки, всё из рук жены смотрел. А вот у меня были… Так я тогда думала. Но когда бабушка узнала, что я собралась рожать вне брака и что-то делать уже поздно даже против моей воли – она меня прокляла. Родители не оставили, конечно, подкидывали на жизнь, мама даже хотела всё бросить и переехать ко мне, но тогда бы бабка прокляла и родителей, и мама зачахла бы без своего призвания. Я выбрала – со своим призванием одна.  И у неё был в самом деле очаровательный мальчик, радость, свет, только вот… Однажды он у неё чуть не наглотался бусин и поделочных камешков. Как-то, уже позже, чуть ли не сутки просидел, глазея в телевизор, где как раз гнали подряд все серии «Дитя цветов Лунлун». Долго потом уверял, что тоже такого же происхождения. …Не осуждать становилось совсем сложно. У обеих подруг так и рвалось с губ: «Я никогда…» – «И я бы никогда такого себе не позволила со своей кровиночкой!» Почему-то Лулу прекрасно понимала даже невысказанное: – У вас, миссис Бертон, были слуги. А у тебя, Коран, не было случая проверить. Да, я знаю, жестоко. Я и не говорила, что я хорошая. Зато я отцу ребёнка сказала, что абсолютно ничего от него не требую. Именно поэтому он нами интересовался и иногда помогал. И когда я поняла, что задыхаюсь от той жизни, которой живу, – я не маму позвала, а его. Просила позаботиться о мальчике, если со мной вдруг что-то случится.  – И сбежала. Бросила своё дитя.  – Увы. И даже не была уверена, что вернусь. Если бы вернулась – посмотрела бы, кто как себя проявил. Но меня гнало туда, где опасно. Я сорвалась со скалы в море.  – Ты же почти самоубийца, – вот тяжелее всего, когда тебя осуждает кто-то настолько кроткий. – Как тебя ещё держат здесь? – О, да спросите у Самой. Я много нагрешила, знаю. Но знаю и ещё одно: мой мальчик аттестует своего отца не иначе как скотину, он же дал мачехе выпереть мальчика в приют, а вот меня сын любит и оплакивает. Как и твой, Коран, такой же расклад… – Откуда ты знаешь? – и всё-таки юная женщина подалась к новой знакомой. – Это же самый страшный запрет!  – Лулу, мать твою за ногу, опять ты! – а вот не упоминай Саму всуе! – Пора всё-таки официально тебя отсюда выкинуть! – Босацу поймала девчонку сзади за шнуровку на платье.  – Не трогайте мою мать! А так выкидывайте куда хотите. – Она была святой, ну разумеется. Что б с тобой сделать? Отправить к сыну извиняться? Или туда, куда исчезают живые искры, когда их хозяева перестают верить в свою мечту?  – О Прекраснейшая и Милосердная! Но разве же они исчезают не бесследно?  – А вот иди и выясни, вот тебе и приключение на всю вечность! А здесь чтоб я тебя больше не видела!  Богиня крутанула Лулу вокруг оси и выпихнула куда-то в просвет между кустами.  – Девочки, извините, мой неоднократный недосмотр. Не всё продумала, когда моделировала перерождение для её сына. Наверно, совсем жестоко, надо будет ей намекнуть, что мальчик, когда сменил приют на Академию, сменил и фамилию – что-то всплыло как раз из прошлой жизни. Теперь он зовётся Хейзель Гросс. И истинное «я» его маменьки перешло к нему. Лулу трижды предала доброго духа, малышку Нану. Хейзель никогда не увидит её вживую, но она там, в его душе, и она поведёт его к мечте. Глэдис и Коран помалкивали. Не пытались даже вникнуть, для одной все слова богини были – данность, а для другой – дикость, даже до сих пор. – Ладно, всё будет хорошо. И будет каждому… Посерёдке между тем, чего он желает, и тем, чего заслуживает. Большего я сказать не могу, одно только замечу: вы обе приняли на себя муки ради того, чтобы ваши сыновья были живы и здоровы, а эта вот девчонка приняла на себя судьбу. В прошлой жизни Хейзель Гросс вёл себя примерно так же, как она – забирал души, творил чудеса ради высокой цели, как он её понимал, и, сам того не зная, черпал силы из источника, который ненавидел и проклинал. Он тогда заблуждался до самого конца. Чтобы избыть это, Лулу не смогла полностью раскаяться. Зато он никогда не будет больше таким. Всё, что она сделала, привело его туда, где и есть его подлинное место.  На этом богиня наконец решила растаять в воздухе. Уходя от неудобных вопросов – но только не от своих собственных. Была ли Лулу вольна в своих решениях? Или она, Босацу, подгоняла всё под цель?