Дым кристальных роз

Жан пыхтит; намеренно громко и намеренно недовольно. Марко наблюдает за ним со стула, едва вскинув брови, пока затягивает ремни на ляжке. Ему жарковато — утреннее солнце уже вовсю подпекает из-за окна. — Где он опять? — Жан, не найдя ничего под кроватью, пытается вылезти. Марко не успевает открыть рот и предупредить о предсказуемой опасности, как он стукается затылком о деревянную балку и, естественно, выругивается, снова не рассчитав собственные габариты. Марко поджимает губы. Встает и тянет недовольного Жана к себе; тот потирает ушибленный затылок, поднимаясь на ноги. Марко кладет ладони на его шею и тянет к себе, заставляет едва наклониться и целует в макушку. — Болит? Сейчас пройдет, — тут же успокаивает он; хотя, конечно, понимает, что все это ерунда по сравнению со многими ранами разведчиков. Жан вздыхает невероятно тяжело; будто тянет на своих плечах всю несправедливость этого мироздания, хотя на деле от такого у него даже голова не успеет заболеть. — Куда вот он снова подевался? — бурчит он. Марко запускает пальцы обеих рук в его волосы, поправляет растрепанные прядки и зачесывает их назад. Едва улыбается, целует кончик носа; и Жан по виду почти даже оттаивает, смягчается. Марко действует на него каким-то магическим образом, превращая из старого бурчащего вредного деда в обычного Жана; впрочем, тоже немного бурчащего. — Ты и сам знаешь, куда, — спокойно отвечает Марко, поправляя воротник чужой рубашки и застегивая верхнюю пуговку. — Знаю, — с неохотой признается Жан, — и меня это бесит. — Знаю, — с улыбкой вторит ему Марко. Они оба прекрасно знают, где их Кот — уже ушел побираться за вкусностями на завтрак. За пару месяцев у него это дело вполне входит в привычку. Кот удивительным образом очаровывает абсолютно каждого в разведкорпусе, помимо, пожалуй, Флока — но ненависть их оказывается вполне солидарной и взаимной. Когда Жан ставит Кота на общий обеденный стол, чтобы познакомить разведку с их питомцем, то Флок оказывается одним из первых, к кому Кот идет сам. Сперва Жан невероятно разочаровывается и расстраивается; Конни начинает хохотать в голос, видя его гримасу; но потом Жан улыбается как гордый родитель, когда единственной целью Кота оказывается расцарапать Флоку весь лоб. Когда тот хочет дать сдачи, за Кота заступаются всем корпусом; ну, не поднимать же руку на ребенка! — Вот же, — хмуро буркает себе под нос Флок, салфеткой пропитывая кровь на лбу от тонких царапин, — сразу видно руку Кирштайна. Теперь смеется уже Марко — с того, насколько самодовольно скалится Жан. Питомец спокойно вылизывает переднюю лапу, сидя на его плече. Это безоговорочная победа со счетом Кот — 1, Флок — 0. С остальными Кот сперва держит дистанцию. Оказавшись на полу, постоянно просится на руки к Марко или сам заползает на Жана прямо по его одежде, обосновываясь на плече, словно верный попугай. Не слезает с чужих коленок, даже если чувствует что-то явно вкусное на столе; поведет своим носом над тарелкой Жана (чаще всего именно Жана; видимо, хорошо помнит, кто именно вытащил его из-под черепицы), но потом снова заползет ему под край шинели, прячась у живота. Однако такого святого смущения и приличия хватает на неделю, не больше; запахи со стола оказываются слишком уж манящими. Потом питомец идет по стопам своих хозяев. Первой жертвой его кошачьего очарования падает Саша — по доброте душевной отламывает ему кусочек картошки. На мясо или рыбу, правда, она не раскошеливается; вот еще, ей и самой мало, и никакие щенячье-кошачьи голодные глаза не смогут растопить ее ледяное от голода (и горячее от любви к стряпне Николы) сердце. Кот рад даже и такому, ведь пахнет картошка все еще свининой, рядом с которой лежала; сперва он жадно ее облизывает, а потом вгрызается так, что не отобрать. Марко теряет бдительность всего на минуту, но ничего уже не может поделать, только смириться и дать Коту со своей добычей запрыгнуть на его коленки — чтобы разделаться с ней. Потом, правда, весь день не спускает с него глаз; ведь черным по белому вычитал в справочниках, что никакой крахмал кошкам давать нельзя. Кот же, не знающий этих вымудреных правил и принципа работы собственной пищеварительной системы, на следующий день решает расширить территорию своего влияния — слезает с коленок Жана и по-хозяйски идет через Сашу к Конни. Тот, конечно, оказывается куда щедрее; с барского плеча предлагает коту прямо в зубастую пасть креветку в кляре. Точнее, с плеча Жана, ведь креветку крадет именно с его тарелки; Саша даже возмутиться такому переводу еды не успевает, за нее это сполна делает, ко всеобщему удивлению, Марко. — Конни! — возмущается он. — Мне теперь еду Жана и от тебя беречь? — Я-то чего, — Конни телом подается назад от стола, видимо, так стирая следы собственного преступления и оставляя все на совесть Кота, — он же просит! — Котам нельзя ничего в кляре, — Марко недовольно хмурится и складывает руки на груди. — Особенно мои креветки, — хмуро поддакивает Жан. Он тянется и забирает Кота под живот широкой ладонью, ставит его себе на коленки; тот тут же прячется за край его шинели, утыкается мордашкой с креветкой в зубах под бок. Жан беззлобно сетует: — Ну же, всю рубашку мне промаслишь… Он на питомца злиться не может; вообще никак и не почему. Просто без вариантов. Жан Кота может только гладить, кормить и любить; таскать на плече и укладывать на свою грудь по вечерам; но уж точно не ругать. И даже когда Кот сам идет к Эрену, Жан может только театрально положить руку на сердце; но никак не отругать. Правда, Эрен одаривает питомца только ласковым касанием, до еды не снисходит; Кот возвращается к Жану ужасно разочарованным в собственной жизни и разведкорпусе в целом. Он осваивается и полноценно каждый обед и ужин стабильно ходит побираться, будто Жан и Марко в принципе его не кормят. Вообще, ни кусочка, прям от слова совсем, и живет он только тем, что перехватит по чужой душевной доброте. На каждого разведчика он смотрит такими жалостливыми глазами, будто голодает он постоянно; дома его не кормят, не любят, каждый вечер не вычесывают и в мохнатый носик перед сном не целуют. Спустя месяц такой жизни он в Жане и Марко, кажется, и вовсе перестает нуждаться — вечером засыпает с ними в одной кровати, развалившись поперек на половину одеяла, а утром его уже и след простыл — ведь завтрак у разведки по выходным получается разрозненный, а дань собрать стоит хотя бы попытаться абсолютно с каждого. — Не можем же мы запереть его в комнате, — примирительно напоминает Марко. — Эрена можем, а кота не можем? — хмыкает Жан. Он надевает на шею врученный Хисторией амулет, аккуратно затягивает шнурки на шее. — От кота у нас проблем куда меньше, — отзывается Марко. — Твоя правда, — Жан задумчиво смотрит в окно, окидывает взглядом висящую на плечиках шинель. Машет, мол, к черту, жарища такая будет; берет ладонь Марко в свою. — Он хотя бы не может становиться огромным котом-титаном… Марко смеется и переплетает их пальцы. В титанах, конечно, мало чего забавного и смешного; в Эрене, в принципе, тоже; но воображаемая картинка огромного кота его правда веселит. — Тогда пришлось бы прятать от него каких-нибудь дельфинов в кляре, — поддерживает он эти глупости, — ведь креветки ему были бы маловаты. — Думаешь, он был бы настолько большим? — Жан как бы всерьез фыркает. — Ну, максимум раков или крабов. — Саше бы точно не понравилось. — Аж уж Николе-то… Марко сжимает чужую ладонь с улыбкой. В открытых коридорах стоит почти знойная жара, и хорошо, что они не взяли шинели. И в рубашках-то жарко; Жан отпускает его руку, чтобы закатать рукава, а Марко открывает перед ними деревянные двери столовой. Их кот сидит прямо на столе, немного склонив голову. Картина предстает почти умилительная: он терпеливо ждет, пока Леви с невероятной внимательностью и сосредоточенностью отделяет ножом и вилкой кусочки мяса от кости куриной ножки. Марко внутренне поражается выдержке их питомца; ведь ждет же, видимо, пока Леви не закончит, и даже по пути не пытается урвать кусочек. Жан хмыкает, но спокойно. В отличие от остальных Леви относится в меру ответственно ко всему; и к кошкам в том числе. Без фанатизма, но со здравым смыслом. Никакой рыбы, никаких костей, орехов, ягод, картошки; преимущественно разное мясо (но не свинину — она слишком жирная) и молоко в строго ограниченных количествах. Один стакан на двоих; половину — в собственный чай, половину — Коту; у них все было поделено по чести и старшинству. Марко садится к ним за стол с пожеланием доброго утра; Жан присоединяется с двумя тарелками через пару минут. — Вы так его разбалуете, капитан, — по-утреннему лениво говорит он; хотя разведчикам, конечно, по утрам лениться было как-то не к лицу. — Ты-то себе во вкусной еде не отказываешь, — хмыкает ему в ответ Леви. Жан только кидает взгляд на Кота; тот ведет ухом, но к ним пока даже не поворачивается. Марко с улыбкой берется за приборы. — Мы его уже сами кормим один раз в день, — делится он между делом, — потому что вечно тут побирается. — Он еще маленький, здоровый аппетит, — Леви пожимает плечами. Он отскребает остатки мяса вилкой от кости и пододвигает блюдце ближе к Коту. Тот, будто ожидав этой команды, тут же прилегает пушистым пузиком к столу и принимается за еду, начиная урчать от удовольствия. Жан не может сдержаться — мягко проходится пальцами по его спинке, теребя тонкую мохнатую шкуру. — Быстро он тут прижился, — Леви берет свою кружку. — Хоть кому-то здесь по своей воле все нравится, — Жан усмехается; не очень-то и весело, но и не особо печально. Марко в ласковом жесте касается под столом его коленки. — Может, — задумчиво говорит Леви, — его нам тут и не хватало. Эта фраза удивляет и Жана, и Марко; они вместе поднимают головы, пытаясь понять, что капитан имеет в виду, но тот уже ловко вылезает из-за стола. — Завтра чтобы никаких опозданий, — скорее для поддержания авторитета говорит он, — взяли моду спать до обеда. — Капитан, — праведно возмущается Жан, — время восемь! Марко беззлобно смеется; любит капитан иногда бурчать без разбора, чтобы младших держать в тонусе, а они и делают вид, что все еще ведутся. Он прикусывает щеку изнутри, смотрит на Кота. Удивительно, как всего один питомец сделал их казарму такой… домашней. В столовой кроме них двоих никого не остается. Марко смотрит на свои мюсли с молоком, едва возится ложкой в тарелке. — Как думаешь, — все же отвлекает он Жана, — к чему это капитан? — Мм? — Жан хмурится; сперва не понимает сути вопроса. Он трет костяшками легкую щетину на подбородке. — Ты о том, что здесь кота не хватало, или о том, что мы спим до обеда, хотя сейчас только утро? Марко с улыбкой закатывает глаза. — О коте, конечно, Жан. — Ну, в разведке и правда вряд ли найдется кто-то, кому тут все нравится, — Жан пожимает плечами; у него самого разговор аппетит совсем не отбивает, даже наоборот, на завтрак он начинает налегать с двойным усердием. Видимо, вдохновленный примером кота, у которого аж за ушами хрустит, с таким упорством он расправляется с курицей и молоком. — Кроме Эрена, но мы уже давно поняли, что там не все нормально. Чертов смертник. — Но нас никто сюда не гнал, — Марко оставляет в покое вымученную ложку. — Мы же сами выбирали. Жан смотрит на него как-то непонятливо. — Ты решил передумать? Немного поздно, — он усмехается, — мы уже сколько, лет пять служим? Марко слабо улыбается; в этом Жан прав, задумался он поздновато. Кусает губы и складывает руки на столе, начиная рассматривать их питомца. С курицей уже покончено; он уже куда спокойнее пьет молоко. — Нет, но просто… — Марко делает паузу, думая, как бы выразить мысль. — Иногда я сам будто забываю, как все было и зачем это все. Мы же хотели быть совсем не здесь. Жан согласно кивает. Каждое событие, каждый бой и каждый новый встреченный человек вызывает в них разные и новые эмоции; и он сам иногда задавался вопросом, как очутился в разведке, когда безоговорочно строил планы оказаться в военной полиции. Они ведь именно вдвоем и мечтали об этом. Каждое новое чувство оттеняет старое; и старые мотивы и мысли иногда нужно еще постараться припомнить. — С тобой-то все ясно, — легко кидает Жан, — ты бы не смог явно за стенами отсиживаться после Троста. Ты такой — благородный и преследующий великую цель… вот и выбрал служить людям, а не Королю. Даже если служба наша совсем неблагодарная. — По-твоему так я просто моралист-смертник не хуже Эрена, — Марко смеется. Жан в ответ улыбается и снова украдкой смотрит на танец чужих веснушек на щеках; Марко едва морщит нос, и Жан быстро целует его переносицу. — Есть что-то у вас общее, — с улыбкой отвечает он, а на возмущения слегка отклоняется, чтобы не прилетело кулаком по плечу. — Ну, ну! Кулаком все же получает; некрепко и как-то мягко, насколько вообще мягким может быть удар из чистой вредности. Жан в отместку наклоняется и прихватывает зубами ухо Марко, поддразнивая, влажно целует после, вызывая новую волну возмущения. Кот отвлекается от своего молока на их копошение и смех, тут же хочет обязательно стать частью этого непонятно чего и запрыгивает Жану на второе плечо, ловко цепляясь когтями за рубашку. Марко звонко смеется: — Наш кот меня защищает! — Ерунда, это он меня морально поддерживает, — возражает Жан. Он поднимает руку, и сытый довольный Кот податливо тыкается мордашкой под его пальцы, зажмурившись. Марко решает тут не спорить. Он качает головой в шутливом осуждении; даже складывает руки на груди для вида пущей серьезности, но хватает его меньше, чем на минуту. Марко двумя руками снимает кота с плеча Жана, чтобы тот закончил свой завтрак, и ставит на собственные коленки. Ласково поглаживает макушку, и Кот млеет под нежным прикосновением. — Но ты-то, значит, тоже из благородных мотивов сюда пошел, — аргументирует Марко, ненароком взглянув на Жана. — Ерунда, — хмыкает Жан. — У меня просто судьба такая. А так я бы отдыхал во внутренних землях. Стоял бы, как Хитч, камень караулил и в ус не дул… Марко мягко почесывает растянувшемуся на коленках коту животик. — Какая это еще судьба? — Любить тебя, — заявляет Жан, не отрываясь от тарелки, — и везде за тобой ходить. Марко мягко улыбается. Это, конечно, никакая не судьба; это выбор самого Жана; и он качает головой. — Прям так уж и везде? — Хоть в самый ад, — со вздохом соглашается Жан. Он складывает ложку, смотрит на Марко; якобы серьезно сводит брови домиком. — Но не хотелось бы, чтобы ты туда ходил. Там еще жарче, чем сейчас. Я пойду, конечно, но помру же от пекла. От ворчащего утром Жана почти не осталось следа. Ластящийся кот, Марко и сытный завтрак вместе сыграли все свои важные роли; и даже серьезный разговор для него был легким и простым, в котором можно и легко пошутить. — Хвостик какой-то получается, — отвечает Марко и между делом пропускает кошачий хвост меж пальцев. — Получается, — соглашается Жан. Подсаживается ближе и ласково целует Марко в висок. Обнимает за плечи, и Марко льнет к горячему боку; жара жарой, но объятия и нежности были по расписанию. Какое-то время они сидят просто вот так. Пользуются минуткой одиночества, пока кто-нибудь не ворвется; Марко даже закрывает глаза, чувствуя приятный прохладный сквозняк, прошедшийся мурашками по пояснице. С Жаном ему приятно и спокойно; пусть Марко и сам не мал, но чужие плечи всегда шире, а ладонь — надежнее. Чужие слова всегда помогут немного больше, чем собственные мысли; а тело согреет лучше чужого одеяла. И губы поцелуют мягче любых привезенных из Марли шелков; и нежнее любого прикосновения солнца к щекам. — Ты, кстати, в курсе, — задумчиво прерывает молчание Жан, — что наш кот-то на самом деле кошка? Марко сперва молчит, а потом не выдерживает — смеется. Опускает взгляд, замечая, что кошка вытянулась на их ногах и раскинула все лапы в стороны; уж что Жан там усмотрел, Марко не знает, но готов поверить на слово. — Да уж, — сквозь смех говорит он, — ты был прав. Кота все-таки придется завести.