Стабильная история.

      Вроде стабильная история. Случайно встречаешь человека, смотришь на него и вот словно щёлкает что-то. И глаза-сердечки, и дышать тяжело рядом, и губы в улыбке растягиваются, да так, что ты сияешь ярче солнца. Похоже, конечно, на симптоматику психического расстройства, когда просто так смеяться хочется и весь мир тебе нравится, потому что… ну а кому сейчас нравится? А Арсению нравится. Только он дурачок наполовину, а так просто, кажется, влюбился. Ну, как Дора в своих песнях пела. И голову потерял, и втюрился, и даже вкрашился в человека на десяток лет старше, чем он сам. В отцы, конечно, он ему не годится, но Арсений не против. Хотя тут больше подойдёт братская любовь. Но суть и не в этом, кажется. А в том, что Попов взаимность заметил, а ему нельзя: он в своих чувствах потом укрепляется, в угол комнаты дома прячется и страдает, а кому это надо? Никому, кажется, кроме Антона, тьху ты, Андреевича и не надо! Попов это уже давно понял, в сознании своём преисполнился, овладел спокойствием и всё у него хорошо. Ему так казалось.              Но в буддийские монахи его не возьмут, потому что со стороны всегда видно, как он бесится. Ему Дима об этом всегда говорит. Каждый божий раз, если они втроём дежурят: биба и боба, и лупа. Но лупа — Шастун. А Дима и Арсений они, всё-таки, те ещё ебики, с лёгкой ноткой серьезности в этой бочке с припиздью. Их друг под друга делали, но с разницей в два года. Что один дурак, что второй забавный. А вот Антон не забавный. Его под них не делали. Он все-таки больше Лупа. Без Пупы. Или с пупой, но без залупы.              Под одного, конечно, из парочки биб его всё-таки возможно сконструировали. Да и Шастун этот ваш странный. Одно слово — молочник в завязке, очень уж похож из-за своей бороды густой. И тянет, поддерживает же всё всю эту баламуть своими взглядами хитрыми, заинтересованными, и не отпускает, словно видит, что вот оно: попался Попов на крючок. А Арсений не рыба. Он ее не любит. Лучше помойку съесть, чем чешую понюхать. Да и если рыбу молоком запивать, будет понос. Поэтому Арсений предпочитает раздельно молоко, а рыбу — никак.              Татуировки у него соответствующие, кстати. На ноге одна есть, на плече, которую смущённому и красному с ног до кончика жопы Арсению пришлось наблюдать через стекло операционной, когда его влажная мечта переодевалась. Да, пузико, а у кого его сейчас нет? Вот и всё, вот и решили. Арсений тогда залип очень сильно, но быстро сориентировался в пространстве и в первую попавшуюся дверь носом врезался. Больно было. Но никакая физическая боль не заглушит того факта, что тот, кто тебе нужен с тобой никогда и не будет, потому что он старше, натуральнее — что ложь чистой воды —, да и как-то нравятся ему не такие звонкие, частично властные, кажется, умные, как Арсений. Ему подавай посимпатишней, чтоб вот, прям, как будто бы с хирургического стола встала и пошла ебашить. А у Попова нет такого, у него проблема. Но не только у него. У Шастуна, кажется, тоже вагон и тележка. Ну, такая, на которых пациентов возят. Спасибо, что хоть не в морг. Он, вроде, и натурал, а вроде и смотрит постоянно. Вот он три месяца смотрел прежде, чем пожелать доброго утра. Попов тогда ещё злился, потому что ему не нравится, когда на него пялятся при первой возможности. И при второй. Даже при миллионной. Его это раздражает, он любит, когда к нему подходят, а тут, вот, незадача.              Да и не простой это все роман в чужой голове чудной. Нет. Антон ведь также смотрит, даже после совместного праздника смотрит, глаза свои таращит, подколы чужие поддерживает своей улыбкой. А когда он улыбается, то на кота похож. На мягкого такого, бородатого и усатого кота. Попову его хочется обнять всеми конечностями, за талию ножками так обвить, ручки на плечи сложить и никуда не отпускать. Чтоб вот, он если картами своими занимается, то пусть пишет, роется, операции описывает, а Арсений будет на нем сидеть, как лемур на ветке, голову на плечо положит и уснет. И ничего ему не надо. Ему вообще ничего не надо.              Не надо было. Пока какой-то дурак слишком очевидно не пошутил и все его желанное внимание со стороны не закончилось. Теперь Антон не смотрит, нет, он ходит мимо, может, шею свернёт тем, что головой туда-сюда крутит, чтобы как-то глянуть, но не смотрит прямо. Косится, вертится, но выебывается. А Арсений закипает. И терпит достаточно долго.              И это терпит, и какую-то прохвостку, которая вокруг его Антона крутится, хихикает, глазки ему через очки строит, думая, что ей что-то светит. А может ей и светит? А ему не светит ничего, кроме дурки с такими мыслями и желаниями. Вероятнее всего, так и будет. Только Попов за себя готов горло перегрызть. Он из смены в смену за этим смотрит, хмурится, злится, Димке говорит, что не может так больше, что сказать всё хочет, что у него в груди давит неприятно, да и по ночам, вместо того, что бы спать, он размышляет о том, о сём, переваривает и понимает, что ему совсем дурно. Влюбился мальчик. И снова ему хочется этих переглядок, и перестрелок, и шуточек локальных, чтобы только вот он и Антон понимали, о чем речь, но знает, что так уже не будет. И из-за этого у него внутри все скручивается, тянет, и наружу рвется.                И ведь любому терпению предел есть, когда оно заканчивается, как струна натягивается до невозможного, что вот-вот и лопнет. А если лопнет, то будет эмоциональный взрыв. Он и случается. В очередную совместную рабочую смену, когда Антон опять в себе, опять ходит, обходит сотой дорогой, но пялится, когда разговаривает с ним через губу, а с другими нормально, чтобы никто ничего не подумал, Арсений взрывается. Сначала показывает это внешне: кидает пару шприцов, носом шмыгает и агрессивно ходит. Ну, это, когда вы так топаете громко, а за вами штукатурка падает. Она-то не падает, но Попов представляет это именно так, как в клипах про невзаимную любовь и разбитое сердце. И голубоглазый правда психует. Диме пишет, говорит, что лучше пойдет дворником работать, чем ещё одну смену с Шастуном дежурить.              — Ну! Блять! Ты понимаешь, он улыбается, светит, через маску видно! А потом, как крыса трусливая резко в лице меняется, мол, я не я, идите нахуй, — парень сигарету уже вторую подряд раскуривает, глубоко затягиваясь, опирается на стену каменную, впечатываясь туда виском, чтобы мозги себе выдавить и не думать ни о чем больше в этой жизни. Угораздило же.               А Позов только смеётся, снова, как мантру, одно и то же повторяет: «Ну, действуй, делай что-то, а не просто ходи и переглядывайся». И до кучи ещё и говорит, что Антон — молочник - нерешительный и тихий, что он никогда ничего не сделает, а если сделает, то раки будут не то что свистеть на горе, а откроют школу художественного свиста.  Это только больше злит. Брюнет рычит что-то невнятное, звонок сбрасывает и шумно выдыхает, выкидывая несчастный окурок в урну, смотрит на то, как гаснет последний уголёк и понимает, что если он сейчас что-то не сделает, то он им и будет. Не потухнет, а будет валяться на помойке и руками, обледеневшими обнимать себя за плечи, содрогаясь в судорожных рыданиях, потому что его апатия до этого и доведет.               Арсений в руки себя берет, халат поправляет с важным видом, даже бейджик вешает так, чтоб он ровно висел, возвращается в отделение и несётся в ординаторскую, чтобы узнать, куда его Антон опять ушёл. Только там нет никого, поэтому Попов решает поискать по всей больнице. Ну и заодно голову проветрит. Ему надо. Потому что после наблюдений за тем, как очередная медсестра хихикает рядом с его обожаемым хирургом, глазки ему строит и показывает своё восхищение — Арсений готов убивать.              Встречаются они, как в песне — между вторым и третьим — возле лифта. Арсений из него выпархивает на своей заднице, а Антон, уткнувшись в очередную карту пациента, влетает в него, как астероид со сбитым курсом. Арсений даже теряется на пару мгновений, а потом снова приобретает прежнее состояние злости, хватает товарища доктора за ворот халата, наблюдая, как глаза зелёные расширяются до размеров пятирублевых монеток. Разворачивает его грубой силой к стене лифта несчастного, что тот аж гремит жалобно, но Попову-то что – и, скопив во взгляде голубых глаз всю ярость, скопившуюся за последнее время, решает всё-таки выговориться.              — Слушай. Если тебе нравится ходить и играть в гляделки — не нужно меня в это впутывать. Заебал. Режешь ты животы — режь, нечего моё сердце вообще трогать своими... этими. Дурацкими… — мордочкой на руки указывает, которые историю болезни сжимают аж до побеления костяшек, но Арсений смотрит в глаза. Просто периферическим зрением видит, что белеют. Попов для уверенности ручками сжимает ткань крепче, даже на носочки привстает, чтобы быть где-то на уровне чужих глаз своими, хмурит брови и старается не залипать, чтобы не потерять нить, которую собрался тут вить. Только теряется совсем, потому что Антон не дурак, кажется, каким его себе парень в голове рисовал. Слышит, как листики шелестят, чувствует у себя на талии хватку покрепче своей, а потом губы. Ну, на своих. Чужие, имеется в виду. Мягкие такие, неуверенные. И поцелуй какой-то до смешного детский, потому что они так и смотрят друг другу в глаза, не отрываясь. Чтобы запомнить? Или дружно ахуеть?               Ну, Арсений точно ахуевает. Опускается на стопу целиком, хватку свою ослабляет, но не сильно, скорее просто из злостной в нежную переходит, оглаживает подушечками пальцев ткань халат, ощущая ее мягкость, глаза наконец прикрывает и шумно выдыхает в чужие губы, благодаря Бога за то, что насморк пару дней назад закончился и с таким выдохом не вылетела сопля. Было бы не романтично.              Тем не менее, внутри словно заживает всё. Арсений чувствует, как его рваная рана на сердце краями друг к другу тянется, чтобы зарасти, но пока осторожно, даже тревожно, потому что не верит ни во что. Особенно в то, что происходит.              А Шастун правда не дурак, он просто прикидывается. Ну, знаете, есть такое выражение: «Умный мужчина знает, когда нужно притвориться дураком». Вот, Антон — умный мужчина. И удав. Потому что он просто смотрел на свою жертву, наблюдал, а в итоге он ее целует. Гибко, неуверенно, чувствует каждую клеточку, очерчивая и заласкивая ее своим языком. Позицию меняет свою на привычную, прижимая Арсения всё к той же стене, скользит руками по талии, под халат забирается, сжимая ткань хирургического костюма и немного вверх её задирает, но дальше не лезет. Он тоже был частично всем этим сломлен? Нет. Ему просто хотелось подойти, но было страшно.               Арсений — яркий, как солнечный лучик. Заводной, громкий, он безумно разносторонний и интересный, а Шастун боялся, что ничего не сможет предложить. Но, кажется, смог. И сможет. Чуть больше, чем поцелуи в лифте, неловкие взгляды в коридоре возле ординаторской и глупые попытки вызывать ревность, пуская нелепые стрелы неуклюжих взглядов в других медсестёр. И он обязательно залечит раны, которые своим поведением нанес на это чувственное сердце, обязательно все исправит своими руками.