Through the time and thoughts

      Для многих обычное слово «если» не кажется чем-то страшным, тёмным, треплющим нервы по вечерам, как те самые ужастики, но Чимин этого слова боится как огня. Потому что «если» в его жизни подозрительно много.       Допустим, он сможет найти себе друзей, если станет чуточку активнее. По натуре он человек стеснительный, это не порок, конечно, но в обществе всем нравятся этакие «зажигалочки». Люди, которые умеют шутить и делают это непринуждённо, в своей особой манере, не пытаясь скопировать поведение других комедиантов. Однако Чимин шутит немного убого. И часто невпопад. От его попыток рассказать анекдот люди не смеются, а зевают без остановки, потому что скучно. Пак ещё имеет отвратительную привычку разминать запястья без устали из-за сильного волнения перед другими, многие на это тоже обращают внимание и по-видимому считают, что с ним что-то происходит. Волнения же нормальны, думает Чимин, но общество почему-то считает, что уверенность в себе — вот это ключ к успеху, а соответственно лишние переживания уходят в корзину с ненужными для человека чувствами, которые лишь мешают ему нормально развиваться. А Чимину просто хочется понравиться! Не всем. Хоть кому-то одному.       Чимин сможет получать более-менее приемлемую зарплату, если не побрезгует хотя бы несколько раз в месяц подходить к боссу и преподносить тому стаканчик кофе из стар бакса, купленный за свой счёт. Пак работает с восьми утра в офисе и до восьми вечера. Он носится с поручениями начальника, часто забывая про свой законный перерыв, и практически не ест. Его организм постепенно истощается, он становится похожим на ходящее пугало, которого вороны не боятся, а жалеют. Он тратит свою зарплату на ремень, иначе его единственные приличные штаны скоро совсем перестанут держаться на талии. А на оставшиеся деньги он закупается лапшой быстрого приготовления и парочкой шоколадных батончиков для мальчишки с верхнего этажа, часто забегающего к нему в гости, когда мамы не оказывается дома, а ключ благополучно забывается где-то в стенах школьных коридоров. Именно по этой причине Пак и уговорил начальника дать ему возможность работать с двух часов дня дома, чтобы малец не мёрз, стоя на улице в ожидании матери.       Чимин начнёт встречаться, если наконец-то поймёт, что рассказывать о своих страхах, слабостях и уязвимостях девушкам — это губительно. Девушки не любят парней с душевными ранами, им же нужно чувствовать себя как за каменной стеной, а Чимин, увы, совсем не похож на камень. У него всё внутри болит из-за чужой боли, у него от радости в глазах мальчишки при виде доброго, но одинокого дяди Пака всё взрывается ярким фейверком и светится до самого ухода мальчика. Он соткан из чувства сострадания и безграничной любви к живым существам, не только к людям… К маленьким животным, оставшимся без крова, без любящего хозяина. Чимин не жалеет отдать последнее на корм котёнку. Его в круглосуточном уже знают и только головой качают. Потому что пальто у Чимина в районе плеч порвано, шнурки на ботинках совсем прохудились, а всё одно — надо помочь. — Вы бы лучше о себе заботились, господин Пак, — женщина ласково улыбается Чимину, когда они встречаются в магазине и неловко сталкиваются тележками. Пак смущённо опускает глаза в пол, очевидно стесняясь своих покупок — пакетиков с кормом для кошки, четвёртый день живущей в подъезде.       Госпожа Мин с сыном Юнги переехали сюда два года назад и на протяжении всего этого времени Пак — единственный из соседей, с кем мать и сын общаются. Другие жильцы смотрят на молодую маму с презрением, а своим детям чуть ли не запрещают подходить к Юнги.       Местные старухи распустили про неё слухи, мол, гулящая, сына непонятно от кого родила и мужиков к себе водит… Пак и сам в курсе, что госпожа Мин всё ещё пытается повторно выйти замуж, одной поднимать Юнги тяжело. Ему нужен отец, нужен пример для подражания. Может поэтому он так часто спускается вниз и барабанит в дверь дяди Пака своими маленькими кулачками.       Мама сначала переживала, не оставляла их двоих наедине, мало ли что. Откуда ей было знать, что могло быть у Чимина в голове. Хоть и внешне Пак не казался ей извращенцем, но всё равно, как настоящая мать, она волновалась за своего ребёнка, поэтому часами наблюдала за их взаимодействием, за каждой эмоцией на лице взрослого мужчины, когда Юнги играл с ним в войнушку.        Не трудно описать то облегчение, которое она испытала, когда поняла, что всё её опасения были напрасны. Чимин действительно искренне радовался присутствию ребёнка рядом с собой. Он выделил ему комнату для игр, купил несколько машинок и даже позаботился о маленьком матрасе на случай, если маме нужно было уехать куда-нибудь по работе. Пак был просто хорошим, но безумно одиноким человеком. Женщина выяснила, что у него не было друзей. О родителях Пак никогда не упоминал. А все праздники проводил в стенах своей квартиры до той поры, пока госпожа Мин, по просьбе Юнги, не стала приглашать его к столу. Тогда даже самый обычный день Рождения мальчика превращался в настоящее чудо, как будто Чимин ненадолго… На какие-то два часа превращался в волшебника. Он громко смеялся за столом, неловко ронял на пол кусочки курицы и смущённо просил у смеющейся женщины прощения. Чимину в такие моменты… Разрешалось становится самим собой. Даже Юнги из чувства солидарности ронял на пол еду, но мама не делала ему замечаний, она благодарно смотрела на своего маленького, однако уже такого «взрослого» сына.       Неудивительно, что Чимин стал первым другом Юнги, его верным товарищем и хранителем самых страшных тайн, включая те, о которых даже мама была не в курсе. Мальчик приходил со школы и рассказывал Чимину всё, начиная со своей боязни знакомиться с другими ребятами и заканчивая двойками по математике. Их тихие вечера за кружечкой горячего шоколада, сопровождаемые шелестом тетрадок с домашними заданиями и перелистыванием отчётной документации Чимина, были для них обоих чем-то важным, своеобразной галочкой «завершения счастливого дня». А если Юнги вдруг не заскочил к господину Паку домой по какой-то причине, или Чимин засиживался в офисе допоздна… Почему-то всё шло не так как надо. Пак называл это привязанностью и проявлением родительского инстинкта. Он же так мечтал о семье, о любимой женщине и о ребёнке, который мог бы стать ему лучшим другом… Но девушки у него не было. И ребёнка, соответственно, тоже.       В желании заботиться о ком-то нет ничего плохого. Чимин полагал, что та любовь и внимание, которое он уделял сыну соседки, было закономерностью. Одиночество сказывалось на нём, призывало опекать хоть кого-нибудь, Юнги был для него воплощением нереализованных родительских чувств и одновременно другом, которого ему так не хватало. — Хён, почему ты один? У тебя совсем никого нет? — ребёнок отрывается от раскрашивания крыши кривоватого домика, нарисованного в спешке. Мальчик ещё не приступал к домашнему заданию, решив, что оно никуда от него не денется, а вот интересовавший его вопрос может запросто исчезнуть из головы, как это часто бывает с хорошими мыслями. — Это не совсем так, — мужчина невольно поднимается с места, не зная, как именно ему стоит сейчас поступить. Ответить честно? Сказать, что в жизни бывают такие люди, которым просто не везёт со знакомствами, которые не могут назвать других людей своими друзьями, потому что друг — это слишком значимое слово, которое подходит, увы, далеко не каждому. И всё же он не одинок. У него есть родные. — У меня есть семья, но я с ними не очень близок. Не так, как ты с мамой. — Мама часто ругает меня. Особенно, если я ломаю тарелки или рву штаны, когда падаю. Мы тоже не очень близки, — заявляет со всей серьёзностью мальчик, откладывая фломастеры в сторону. Очевидно, он даже не предполагает, что значит быть с семьёй в ссоре. Чимин надеется, что Юнги и останется в этом неведении как можно дольше. Страшно, когда родные считают тебя разочарованием, не приглашают на семейные вечера и каждый раз сбрасывают звонок, когда ты хочешь поздравить их с праздниками. — Это не совсем то, что я имел ввиду. Видишь ли… Есть определённые вещи, из-за которых мои родители стараются не поддерживать со мной контакт.       Гораздо сложнее произносить это вслух, чем держать внутри себя. Чимин задерживает взгляд на нарисованном окошке маленького домика и отчего-то ещё сильнее грустнеет. Если бы у него была возможность попросить Юнги нарисовать в этом окне лица его родителей, он был бы самым счастливым человеком. Стоит ему только вытащить альбомный лист с домом, где родители всегда будут смотреть на него и даже не подумают отворачиваться от разжигающего душу презрения, и его сердце успокоится, перестанет болеть. Можно вообразить, будто они снова, как и раньше, позовут его в гости. Мама вновь на протяжении целого вечера будет гладить его по голове, а отец, повинуясь старой привычке, вытащит свои шахматы и предложит Чимину сыграть с ним. — Какие, например? — мальчик вдруг хватает его за руку и сжимает её сильно, как сжимал бы другой взрослый человек, заметивший, что его собеседник находится на грани отчаяния. — Ты не слушался их? — Да. Никогда не слушался.       Поступил в не тот институт, проигнорировав их мечты о карьере адвоката. Не стал встречаться с той сомнительной девушкой из хорошей семьи, которая при каждой удобной возможности пыталась склонить его к покупке очередного подарка. Чимин тогда был совсем юным, глупым, но даже он понимал, подобная девица не стоила всех его подработок. Она слишком много говорила о деньгах и на тот момент уже мечтала о пышной свадьбе и беззаботной жизни.       Естественно, он был инициатором разрыва так и не начавшихся отношений. И в мгновение ока стал ходячей мишенью для криков и нецензурной брани со стороны своей семьи. Но их он не винил. Родители жили плохо с самого его рождения. Разве можно держать обиду на родных, чьи мечты сводились к обыкновенному желанию выбраться из столь ненавистных условий существования? — Тогда… Попроси у них прощения, с мамой это всегда работает, — мальчик очевидно не оставлял попыток помочь своему другу, стараясь любым возможным способом найти решение проблемы.       Всё же удивительно, как дети накладывают трудности взрослых на свою жизнь. Если ты ошибся, нужно только подбежать к взрослому и сказать, что ты сожалеешь о содеянном, тогда инцидент будет исчерпан, и жизнь продолжится, будто ничего и не было. Даже смешно становится от того, что это на самом деле так. Взрослые всегда всё усложняют до крайности, часто забывая, что обыкновенный разговор способен разом свести весь конфликт на «нет». Простое «извини» может заставить другого человека улыбнуться и сказать «ладно, всё в порядке, я всё понимаю», но, к сожалению, в мире всё устроено совсем не так. — Боюсь, что с моими родителями одного прощения будет мало, — глаза Чимина опускаются вниз, на зелёные носочки мальчика с улыбающимися кактусами по бокам. Таких в детстве Чимина не было. Любые вещи, включая носки, были застиранными до потери цвета, Пак даже не может вспомнить, какие именно у него были. Даже если бы он сильно захотел, рядом всё равно нет никого из родных, у кого он мог бы спросить. — Тогда я попрошу за тебя. Давай телефон, — мальчик тянет к нему ручку и выжидающе смотрит на него, в то время как Чимин застывает подобно статуе. Он не знает, почему это делает, но послушно нажимает на вызов и передаёт свой телефон в крохотные ладошки. Всё равно никто не ответит. Они никогда не отвечают на его звонки, Пак только этим себя и успокаивает.       Кухня ненадолго погружается в тишину. Скатерть превращается в месиво, состоящее из складок, остатков хрустящего печенья, выпавшего из тарелки и кучи белоснежных листов с детскими каракулями. Привычный вид. Только теперь ребёнок нервно дёргает ногой, стуча пяткой по ножке стула. Юнги хмурит брови и причудливо кусает губы, будто собирается разговаривать с президентом, а не с родителями Чимина. Может он представляет себя спец агентом или шпионом, как во всех этих голливудских фильмах, которые мама запрещает ему смотреть по вечерам? Пак улыбается своим мыслям, его плечи слегка расслабляются, и он даже позволяет себе побыть заботливым родителем и собрать все лежащие перед ним карандаши, чтобы потом убрать их в пенал… Но детский голос внезапно разрывает тишину в клочья, ровно как и самообладание Чимина, потому что помимо голоса Мина, мужчина слышит в динамике хриплый голос отца. Сердитый, примерно такой же, каким Чимин его и запомнил. В этом тоне нет любви, нет сожаления о времени, проведённом врозь, но есть оттенок вечной, так и не исчезнувшей претензии.       Пак даже не понимает, что скулит, сидя за столом. В голове прокручивается забытые слова родных, которые когда-то причиняли не просто боль. Боль можно выдержать, перетерпеть. А те слова были просто холодным оружием, неустанно терзающим душу Чимина. У него внутри не шрамы, а открытые раны, которые не успевают зажить. Память услужливо подкидывает ему самые жуткие фразы, что не дают ему спокойно спать ночами, от них тело скручивается в тугой узел:       Ты — наше разочарование… Почему нельзя было сделать всё правильно с самого начала? Другие дети смогли, а ты — нет. Ты хуже них? Действительно хуже?       Как ты мог упустить такую хорошую девушку, Чимин? Неужели даже этого не можешь сделать? Мы хотим для тебя лучшего, как ты этого не понимаешь?!       Если ты окончательно решил не связывать себя с юриспруденцией, то пожалуйста… Добро пожаловать в мир одинокого плаванья. Но если в тебе найдётся хотя бы капля совести, и ты на коленях приползёшь к нам за помощью, мы ещё подумаем — помогать тебе или нет. — Чимин? Это снова ты? Неужели за столько лет так и не надоело названивать? — Пак ёжится от этого тона, он даже хочет забрать телефон назад, чтобы ни в чём неповинный ребёнок не получил порцию оскорблений от родителя. Зачем ему слушать эти причитания и вопли? Но мальчик, будто что-то почувствовав, только отодвигается назад и как ни в чём не бывало говорит: — Нет, это не хён… Я звоню вам, потому что хён один. Всегда один… Ну как оловянный солдатик из сказки, помните? Только у него нет двух ножек. Наверное, они остались где-то у вас, потому что хёну тяжело стоять.       До Чимина не сразу доходит, почему Юнги неожиданно упомянул сказку Андерсона, которую они буквально на днях вместе читали. Мужчина вспоминает, как мальчик на протяжении всех страниц истории искренне восхищался солдатиком, говорил, что этого героя ему жалко. Он сгорает в огне вместе с балериной, чтобы умереть «не одиноким».       Вот что сказал мальчик тем вечером, когда мужчина поинтересовался у него о смысле сказки. Вот почему сейчас у Чимина волосы встают дыбом, и дыхание становится прерывистым. Чимин же на самом деле такой же. Ему тоже нужно если и погибнуть, то только вместе с кем-то. И его ноги… Это же люди, от которых он получал поддержку. Вот что имел ввиду мальчик.       Пак выходит из кухни не в силах слышать всех подробностей диалога, но не из-за страха перед родными. Смертельно хочется выдернуть телефон и сказать, как он по ним скучает. Как ему их не хватает и как тяжело оказывается существовать в этом мире без опоры. Но он не может, потому что когда-то уже сделал свой выбор. Чимин дрожит, сидя на диване и параллельно ругает себя за слабость. Мужчины так себя не ведут. Во всяком случае они не оставляют детей разбираться с их проблемами, однако Чимин же не такой. Он жалок. Он противен самому себе, и даже детского сравнения с солдатиком из сказки он недостоин. — Хён, — у ребёнка, стоящего перед Паком, красное лицо и глаза, блестящие от влаги. Разумеется, он плакал. Чимин бы и сам заплакал, если бы ему пришлось разговаривать со своими родителями. Но он взрослый, а Юнги ещё малыш. Это по вине Пака он стоит сейчас и пытается казаться старше своих лет. Даже ручками утирает щёки, чтобы ненароком Чимин не заметил его слёз. У Юнги може быть стресс на почве переживаний, всё-таки госпожа Мин, сколько бы Чимин с ними ни общался, никогда не обижала своего сына, даже голос на него повышала в самых крайних случаях. — Они так ругались на тебя. Я просил, чтобы дяденька на тебя больше не злился, но он… Он… Так кричал. Просил, чтобы ты больше им не звонил.       Мальчик заикается, он хватает ртом воздух, чтобы сдержать внутренний порыв сжаться в комочек и заплакать с новой силой, как оказывается в крепких объятиях мужчины, который вопреки логике прячет своё лицо в сгибе между тонкой шеей и плечом. — Прости меня, Юнги, боже мой, прости меня. Я такой дурак. Я не должен был соглашаться на подобное. Я — ужасный друг, — Чимину неловко от собственного поведения, от того, что маленькая ладошка оглаживает крепкую спину, зарывается в его волосы и даже давит на затылок, чтобы тот прильнул ещё ближе. Мужчина и сам в ответ обнимает ещё крепче и с удовлетворением отмечает, что плач Юнги наконец-то утихает, лишь редкие всхлипы, предвещающие скорое окончание мук, вырываются из хрупкого тела. — Ты — хороший друг, хён. Просто грустный, — шепчет мальчик, а Пак совсем обмякает. Мама когда-то в детстве так же шептала ему на ухо, какой он у неё молодец, пока ещё могла это делать, пока её сын заслуживал всего этого. — Не-а, Юнги. Плохой, очень плохой. Как я мог испугаться и бросить тебя одного? — Мама говорит, что бояться не стыдно. — В моём возрасте тот страх, который испытываю я, уже считается беспочвенным и он мало у кого бывает, — проговаривает Чимин, вспоминая свой разговор с коллегой на работе. Она шутливо назвала его мнительным и зацикленным на вещах, которые в сущности своей не стоят внимания. — Но ты же боишься, значит это не -бес, -беспоч, — Юнги отходит назад и с таким глубокомысленным видом пытается вспомнить слово, которое никогда до этого не слышал, что Чимин в очередной раз против воли улыбается. Но отчасти мальчик прав. Люди обесценивают собственные чувства, полагая, что они на самом деле не являются значимыми.       Многие испытывают ощущение неловкости, стоя в толпе даже не незнакомцев, а однокурсников, одноклассников. Причины разные, но в большинстве своём такие люди переживают по поводу своего внешнего вида — не выглядят ли они в этот момент глупо или нелепо? Может, если они подойдут к кому-нибудь, то у них тут же возникнет ощущение того, что они навязываются? И вместо того, чтобы поговорить об этом, люди закрываются в себе, переходят от одного переживания к другому и в итоге приходят к единственному заключению — они просто сами по себе неправильные.       Непринятие собственных страхов приводит к стеснению, к боязни признаться в этом перед другими. Бояться будущего? Бояться самого себя? Бояться разговаривать с кассиром в магазине, когда тебе нужно купить пачку прокладок или презервативов? Это нормально. Это ественная реакция организма на выход из зоны комфорта, и если ты это испытываешь, это вовсе не означает проявление трусливости. Это говорит о желании сделать обычный поход куда-то (даже в магазин) более безопасным для тебя в плане стрессов и излишнего волнения.       Чувствовать стыд за сказанное и не пытаться обговорить неприятную для тебя ситуацию с человеком, который случайно или намеренно тебя обидел. Эти чувства уходят на второй-третий план, потому что тебе кажется, что они не объективны. Потому что тебе говорят, что ты чувствуешь себя не так, как чувствуют все остальные, как ты должен себя чувствовать.       Но в этом и суть твоей уникальности. В это понятие включается не только внешность, как нечто единичное, но и составляющая эмоционально-чувственной сферы. Мы все устроены по-разному: кто-то болезненно воспринимает каждый свой проигрыш, а для другого — это более чем выгодная провокация, рассчитанная на самосовершенствование. Порой все трудности, которые судьба подкидывает нам на пути — это лакмусовая бумажка, которая определяет не степень твёрдости твоего характера и стойкость натуры, а то, какой ты, как именно ты справляешься со сложностями. Если что-то по определённым причинам не получается, и ты плачешь навзрыд — это всего лишь выражение чувств по поводу тяжести происходящего, это не определяет тебя как слабого человека.       Чимин прекрасно всё это понимает, но одно дело — знать, а другое — претворять в жизнь. Он всё ещё чувствует себя виноватым, нескладным взрослым, у которого напрочь отсутствует внутренний стержень. На его фоне маленький Мин больше похож на мужчину. Стыдно. Ужасно стыдно.       Но Пак вдруг снова смотрит на Юнги. На улыбающегося мальчика, который подбадривает мужчину одним своим видом. Чимин надолго запомнит этот момент, когда крохотная ладонь хлопала его по плечу, а самые важные слова в жизни тридцати пятилетнего Чимина до удивления просто вылетали из уст Юнги: — Ты можешь бояться, хён. Я тоже боюсь много чего, но ты же меня понимаешь. И я тоже хочу.       Юнги плакал из-за математики, из-за странной учительницы, которая заставляла его весь урок решать задачу, пока наконец-то до него не дойдёт. Эта ведьма не только комментировала ход выполнения задания, но и параллельно обвиняла Юнги в лентяйстве, потому что «если бы внимательно слушал, то понял бы». Чимин хотел было идти в школу разбираться, но он не является для него ни родителем, ни опекуном, ни даже членом семьи. Это было исключено. Однако мужчина поговорил с госпожой Мин и без подробностей рассказал, что ребёнку некомфортно на уроке не по причине того, что он чего-то не знает, а из-за давления педагога. К счастью, проблема была решена своевременно и как можно менее болезненно для Юнги.        Другая женщина наверняка начала бы подозревать, что за этой заботой со стороны мужчины скрывается корысть или куда более страшные вещи, но госпожа Мин, вопреки всему, доверяла Чимину на все сто процентов. Во всяком случае первое время, когда Юнги оставался у Пака в гостях, она звонила с завидной регулярностью и просила сына подходить к телефону, чтобы убедиться, что всё действительно хорошо или забегала сразу к нему домой после работы.       Однако если вернуться к грусти Юнги из-за оценок по школьным предметам… Чимин никогда не кричал на мальчика, не ругал его за слёзы, капающие на лист тетради. Юнги не понимал математику, эти простейшие примеры не укладывались в его голове, однако это вовсе не было поводом обвинять ребёнка в так называемой «тупости». Мальчики тоже плачут, вот что внушал Чимин маленькому Юнги, размазывающему слёзы по лицу.       «Слезами горю не поможешь» — говорили Чимину в детстве, когда он не смог ответить на вопрос учителя по физике и получил «неудовлетворительно». Он терпеть не мог эту фразу. Слёзы не помогают — это правда, но именно они являются отражением нашей печали. Когда человек плачет, он освобождается от боли и горя, тем самым эмоционально обновляясь. А если поставить внутри себя плотину, сказать «я же сильный, а сильные не плачут»… Под давлением новых стрессов и переживаний плотина прорвётся, человек начнёт медленно оседать от того, что его первоначальный план с демонстрацией невозмутимости провалился. Как следствие, начнётся истерика и плач, но уже другой — с внутренним надломом, с злостью на самого себя. Чимин не хотел такого для мальчика. В его присутствии Юнги не стеснялся своей уязвимости, потому что знал, что никто его за это никогда не осудит.       Они были друзьями, людьми из разных возрастных категорий, но с одинаковым желаниям стать друг для друга опорой, хранителями самых страшных тайн и секретов и теми, кто может в любой момент ринуться другому на помощь. Это было время, когда Юнги было всего восемь, а Чимину — тридцать пять.       Тринадцатилетний Юнги становится настоящей головной болью для его матери. Крохотная квартирка с каждым днём превращается в побоище, сопровождаемое крушением мебели и битьём тарелок, когда сын в очередной раз решает наглядно продемонстрировать, насколько он вырос. Особенно в моменты, когда женщина пытается контролировать то время, которое он проводит со своими «взрослыми» друзьями где-то за городом.       Чимин несколько раз видел из окна своего дома, как подросток бежал по улице с наступлением сумерек, по рассказам матери, за ним приезжает какой-то Намджун и отвозит на место встречи.       По просьбе отчаявшейся госпожи Мин, он тоже пытался повлиять на Юнги, но из-а своей работы и графика уже два с половиной года как не позволяющего разбираться с делами дома, они уже не так много времени проводят вместе, как раньше. У парня есть свои друзья, которые очевидно и подстёгивают его на участие в авантюрах (чего только стоил инцидент с кражей сладостей из магазина), конечно, куда там сорокалетнему Чимину с ними тягаться…       Однако иногда… Когда никто за Юнги не приезжал по причине занятости его друзей (насколько Чимину было известно, большая часть ребят уже зарабатывала деньги, возможно даже не честным путём), тогда Юнги почему-то всегда приходил к нему поздними вечерами. Садился за стол и просил рассказать, как у Чимина прошёл день. И плевать ему было, что всякий раз распорядок дня Пака был абсолютно одинаков. Сначала дом, потом работа, тысяча поручений от начальника, пересказ нескольких эпизодов об его неуклюжести и снова дом (одинокая и пустая квартира). Но Мину нравилось его слушать… Это отражалось в его глазах, которые неотрывно следили за мимикой и жестами старшего, будто ничего более интересного он никогда не слышал до этого.       Ситуация начала ухудшаться, когда Юнги возвращался домой со следами побоев. А на вопросы мамы только отмахивался, мол, в драке получил и всё. День за днём всё новые синяки и ссадины. — От рук совсем отбился. Домой приходит только под утро, не спит толком. Берёт рюкзак и прётся в школу. Конечно, меня все учителя вызывают чуть ли не каждую неделю, — уставшая женщина чуть ли не плакала от беспокойства, она с такой надеждой смотрела на такого же уставшего Чимина, что тому становилось совестно. Он же мужчина, ему просто необходимо взять себя в руки. Потому он пообещал ей в следующий раз проследить за Юнги, выяснить где и с кем подросток проводит своё время, а дальше — действовать по обстоятельствам.       И в общем-то его план вполне работал. Он дождался, пока Юнги снова сбежит от матери, прихватив с собой увесистый рюкзак, а после по законам «стелс-режима» спускался вниз. Мужчина практически на цыпочках медленно продвигается по лестнице подъезда, контролируя громкость каждого своего шага, а это крайне непросто, когда каблук туфель так и норовит стукнуть во всеуслышание по поверхности бетона. Он даже находит в себе силы слегка согнуться, чтобы свет фар мимо проезжающих машин не успел спроецировать на стены его тень.       Рядом с дорогой, где тусклой фонарь едва освещает пространство вокруг себя, подросток взволнованно дожидается кого-то. Парень сердито поглядывает на наручные часы, притоптывает ногой и что-то тихо проговаривает, вероятно ругает того самого опаздывающего Намджуна.       Чимин изрядно старается сделать так, чтобы его не заметили, а потому спешит укрыться за углом дома, благо его чёрное, уже изрядно пострадавшее от частого ношения пальто отчасти сыграло ему на руку. Он попросту сливается с тенью, становясь её частью. Мужчина аккуратно прислоняется к стене и напряжённо наблюдает за действиями Юнги. К слову, парень одет явно не по погоде: лёгкая, даже слишком лёгкая кожаная куртка, которая едва согревает его тело, о чём свидетельствуют покрасневшие кисти рук и синюшные губы; на его ногах — странные серые кеды с ярко-зелёным пятном в виде шнурков; на голове, разумеется нет ни шляпы, ни шапки. Молодёжь в этом смысле всегда одинакова. Чимин и сам таким был, пройдёт несколько метров от дома и стянет с себя приевшийся головной убор.       Сам Пак больше в силу своего возраста предусмотрительно натянул на себя красный вязаный свитер перед выходом и, очевидно, не прогадал. Холодный ветер обходит его стороной, но к величайшему сожалению Пака, Юнги, чуть ли не прыгающий на одной ноге в попытках согреться, такой удачей похвастаться не может.       И вот так, стоя у стены дома, на расстоянии от подростка, Чимин понимает, что Мин, в отличие от него самого, будет меняться постоянно. Он уже не тот маленький мальчик, который терпеливо дожидается маму в гостях у Пака… Этот Юнги дерзкий, нахальный, умеет грубить так, что сказанные им слова оставляют в сердце глубокий порез, который может залечить только он, когда извиняется и признаёт, что был неправ. Однако как бы Юнги не пугал мать своими выходками и побегами, Чимин всё же признаётся, он узнаёт в нём ребёнка-Юнги… В моменты, когда они обсуждают вещи за гранью всего плохого-хорошего и темы разговоров из-за переживаний за оценки, вдруг приобретают черты пояснения сложных понятий вроде «толерантности» и «лицемерия». Когда Чимин возвращается измотанным домой, и Юнги ни о чём его не расспрашивает, а принимается читать вслух непонятный параграф по истории, пока Пак совсем не отключается. Мин откуда-то знает, что это единственный способ, способствующий нормализации сна Чимина, когда мозг фокусируется на новой информации, но из-за накопленной за весь день нагрузки даёт сбой и включает режим «сна».       Наконец, атмосфера резко меняется и Чимин вздрагивает, когда видит, как к Юнги неожиданно приближается непонятный молодой человек в огромной белой куртке. На вид ему около пятнадцати, а может они и одного возраста, Чимина сбивает с толку высокий рост парня. Он не слышит, что конкретно они между собой обсуждают из-за шума мимо проезжающих автомобилей, но по-видимому, Юнги сегодня никуда и ни с кем не уезжает. Они стоят уже вдвоем. Рука его товарища в белой куртке стремительно оказывается на плече Юнги, и Чимин немного успокаивается… По крайней мере хоть какая-то передача тепла.       Однако затем происходит странное. К Юнги и его другу приходят ещё четверо таких же молодых людей, чей возраст всё так же сложно угадать. И вот на этот раз после долгих объятий и похлопываний они всей гурьбой шагают по дороге вдоль домов. Некоторые из ребят шутливо толкают Юнги в бок и отвешивают лёгкие подзатыльники. Их голоса звучат так громко, Чимин напрягает слух, но разобрать что-то среди восклицаний и смеха не представляется возможным. В этом случае нужно сократить расстояние, а зная о своей неуклюжести, Чимин предполагает, что эта идея ничем хорошим для него не обернётся. Однако вместе с тем он пытается двигаться быстро и незаметно, но боги… Его онемевшие ноги неохотно сгибаются при каждом шаге. Вероятно возраст и сидячий образ жизни даёт о себе знать, даже самые простые действия даются ему тяжело.       Компания подростков переходит на противоположную сторону пути, игнорируя находящийся в пяти метрах от них пешеходный переход. Это заставляет Чимина испытывать беспокойство… Как часто Юнги подвергает себя неоправданному риску? Это просто переход, естественно. Но сколько известно случаев, когда дети точно так же перебегают дорогу в неположенном месте, а потом погибают, потому что водитель, который прекрасно осведомлён, что здесь нет «зебры», решает на минуту посмотреть в экран телефона.       Дорога пролегает по пустырю с редкими лавочками и турниками, пока наконец впереди не показывается школа с ярко-красной крышей, чьи стены пестрят разноцветными граффити. Их вечно убирают, приводят здание в надлежащий вид, а потом снова сталкиваются с малолетним вандализмом. Видимо обиженные на учителей ученики таким образом вымещают на неё всю свою злость, хорошо хоть нецензурной лексики мало. Относительно мало.       В этой школе Чимин когда-то учился, находил себе друзей, терял их, влюблялся в соседку по парте и не дёргал её за косички, чтобы эту любовь демонстрировать… Много всего было. На миг он засматривается на пластиковые окна своего, как школу часто называли учителя, второго дома, вспоминает то далёкое детство и юность, что даже грустно становится. Если бы он учился ещё прилежнее, где бы он сейчас был? Вспоминает ли его хотя бы один учитель? Кем он для них был?       За поворотом мелькает старая даже разрушенная детская площадка, окруженная четырьмя девятиэтажками, будто закрытая от всех посторонних глаз. По всей её площади светят фонари, не оставляя Чимину шанса на то, чтобы продолжать игру в тайного агента.       Ржавая зелёная карусель с поломанными держателями, которая очевидно успела покружить на своём веку не одну сотню детей, стоит чуть склонённой к самой земле. Кажется, наступи на платформу — и она тут же сломается.        Посередине находится песочница, которой судя по брошенным совочкам с ведёрками всё ещё пользуются. Это даже в какой-то мере Чимина успокаивает. Детская площадка теперь при более детальном рассмотрении кажется не настолько мёртвой. На ней ещё происходит веселье. Об этом говорит и единственная качеля, которая скорее всего неприятно скрипит, и Чимину не хотелось бы это проверять на себе. Однако в целом — она в порядке, только красная краска чуть сошла с сиденья и теперь радует глаз натуральным оттенком дерева.       Подростки расположились на двух лавочках, расположенных друг напротив друга. Юнги, зная его привычку с детства, ожидаемо садится на спинку, предпочитая поставить ноги на само сидение, а рукой опирается о плечо того самого парня в белой куртке, сидящего как положено. На этот раз Чимин имеет возможность рассмотреть его поближе и убедиться, что он выглядит вполне себе обычно, даже не агрессивно. Только волосы, выглядывающие из-под шапки, выкрашены в ярко-красный, это единственное, что немного смущает Чимина. В его годы за такую любовь к изменению цвета волос могли избить, подойти просто так и ударить кулаком в живот со всего размаху. Жестоко на самом деле, но таковы были нравы его юности. Из громкого окрика Юнги, Чимин узнаёт, что этого парнишку зовут Хосоком.       Остальные особо ничем не выделяются. Есть такой же высокий парень, как этот Хосок, но только с ямочками, которые при первом взгляде сразу же бросаются в глаза. Это даже мило, ну то есть Чимин никогда не думал, что у людей могут быть такие ямочки. И одежда на нём нормальная в плане плотности материала, сразу ясно, что тёплая. Уважительно. Даже среди подростков встречаются разумные люди.       Чимин не видит лица третьего незнакомца, так как тот сидит к нему спиной, однако сразу подмечает непозволительно широкие плечи. Если бы здесь была госпожа Пак, она бы точно была впечатлена. Его маме нравились мужчины исключительно с широкими плечами, длинной шеей, высокие, в общем такие, которые являются полной противоположностью господина Пака. Даже смешно. А отец Чимина не отличался ни ростом, ни атлетичностью фигуры, даже несмотря на то, что в юности очень много занимался плаванием и смешанными единоборствами. При выборе спутника жизни его мама руководствовалась лишь тем, кто из мужчин, которые ей были наиболее симпатичны, может похвастаться столь ценным качеством, как щедрость. Не было у неё ни любви к мужу, ни самой обычной привязанности…        Наверное его семья была примером отношений, где один любит, а другой позволяет себя любить. Его отец только и делает все эти годы совместной жизни, что добивается её внимания, тратит столько сил, чтобы доказать, что сделанный ею много лет назад выбор был правильным… Чимин даже будучи маленьким понимал — его родители не испытывают того же самого чувства, какое испытывают герои друг к другу в различных ситкомах, мультфильмах. У него всё будет по-другому — так он решил. Знал бы он тогда, что у него не то, что не будет подобных родителям отношений… Никаких не будет.       Особое внимание Чимина привлекает парень с бордовой кепкой, который, в отличие от своих товарищей, предпочитает стоять в стороне. Его руки скрещены на груди, а весь вид так и кричит о плохом расположении духа. Взгляд у него такой… Не злой, нет. Скорее вымученный. Брови сдвинуты к переносице, а уголок рассечённой губы чуть тянется вниз. Чимину бы не хотелось иметь с ним дело. — Чонгук, ну не стой столбом! Садись давай! — тот разумный субъект с ямочками тянет к нему ладонь, захватывая край тёмно-синего пальто. Дорогого пальто. Среди всех он, наверное, самый разодетый — думается Чимину. Даже непонятно, что он забыл здесь так поздно, и кто его так отделал. Закрадывается не очень хорошее подозрение, что эти ссадины оставлены в отместку за синяки на бледной коже Юнги. — А этот пусть пялится, да? — Чонгук, не поворачивая головы, кивает в сторону Чимина, чем сразу же привлекает внимание всех сидящих. Они пристально смотрят на него. И если четверо в открытую пялятся на мужчину с немым вопросом в глазах, то один только и делает, что опускает ниже голову, желая провалиться на месте от неловкости. — Вы кто? — Хосок первым встаёт на ноги и делает шаг к Чимину, напряжённо сжимая кулаки, пока его порывисто не одёргивает Юнги, резко спрыгивающий с лавки. Подросток, несмотря на разницу в росте, тянет Хосока на себя, чтобы в следующую секунду встать на его место спиной к Чимину. Таким образом, он как будто защищает его перед своими друзьями? — Это Чимин-хён. Он — друг, — Юнги пятится, пятится до тех пор, пока не касается пятками носка чёрной обуви Пака. Подросток захватывает своими ледяными пальцами чужие пухловатые, и даже вздрагивает от разницы температур тел. Юнги не оборачивается, продолжая оглядывать своих замерзших в ожидании развития ситуации друзей, но он так хочет обернуться хотя бы на миг… Знает, что Чимин не любит большие компании незнакомых людей, в них он чувствует себя лишним, что приводит к ощущению дискомфорта. Откуда в нём это желание заступиться? Это же друзья, они не причинят хёну вреда. Физического — точно, а моральный ущерб всегда возможен. Его хён — слишком раним и слаб до чужого мнения, даже одно неосторожное слово способно заставить Чимина испытывать невыносимую боль.       Юнги замечает, как Тэхён, который минуту назад стоял на стрёме неподалёку от площадки, вдруг покидает свой пост и присоединяется ко всем. Он также настороженно оглядывает Чимина, а затем переводят взгляд на Мина, у которого всё тело напряжено. Однако лицо сохраняет выражение его привычной непроницаемой маски, которую он надевает в моменты предстоящих драк. Не хватает только закатанных рукавов и оскала — именно в таком образе он бросается на обидчиков их маленького Чонгука, когда те снова принимаются за старое.       Однако Тэхён только достаёт из кармана серых спортивных штанов пачку мятных конфет и под неморгающим взглядом Юнги проходит мимо него и вручает Чимину светло-зелёное лакомство. — Угощайся, хён. Здесь все свои. — Я не… — Чимин мнётся. Смотрит оторопело на круглую глянцевую конфету, на мягко улыбающегося Юнги, на ребят, что расслабленно сидят впереди. И не знает, что ему делать. Это вроде как приглашение для него. Попробовать угощение, значит… Да и к чёрту. Он съедает её без лишних раздумий. После этого жующий Чимин слышит громкий смех ребят, что счастливо аплодируют ему, словно он на какой-то инициации. — Всё-таки скормил, а я говорил, что он их кому-нибудь сбагрит. Гарантирую, что это те самые конфеты, которые лежат у него несколько лет в вазе. Вот хитрюга. Воспользовался ситуацией, — парень с широкими плечами смеётся громче всех, он так смешно хлопает в ладоши подобно ребёнку, что даже Чимин начинает улыбаться. Ему даже не страшно. И здесь Юнги. Он в безопасности.

      ***

— Хён, а почему ты за Юнги то всю дорогу следил? — спрашивает внезапно Хосок, когда Чонгук и Намджун уходят в круглосуточный за пивом. Чимин даже не удивился. Подростки… Для них алкоголь — это своего рода олицетворение свободы, только недолговременной и одновременно устоявшейся. Последнее подразумевает не свойственному этому явлению конкретику. У свободы не должно быть горьковато-терпкого привкуса и захмелевшего рассудка. Чимин давно уяснил, что алкогольные напитки — это худшая реклама лекарства для хорошего настроения, она изначально обманчива.       Юнги только хлопает Хосока по плечу, но не делает ничего, чтобы помешать Чимину ответить, вероятно ему самому интересно, почему хён вместо сна и отдыха перед работой предпочёл последовать за Юнги и его товарищами. Чимину бы сказать, мол, его мама волнуется, переживает… Но если вспомнить себя в его возрасте, такой ответ его бы только разозлил, мало того, что друг ему не доверяет, так ещё и поступает по указке его матери, поэтому Чимин озвучивает вторую причину, почему он пошёл за ними: — Хотел Юнги пальто отдать. Он не любит холод, а на мне как раз тёплый свитер, я-то не замерну.       Никто над ним не смеётся. Парни только смотрят с какой-то непонятной Чимину эмоцией, когда он набрасывает на шокированного Юнги единственную тёплую вещь из своего гардероба. Юнги на это реагирует неоднозначно, больше смущается от проявления к нему заботы со стороны хёна, хотя Чимину кажется, что тот его стесняется, что тоже имеет место быть.       Сокджин, находясь под впечатлением от столь безрассудного поступка, только и произносит: — Чудной ты, хён, — а смотрит при этом внимательно на Мина, как бережно он расправляет на себе воротник чужого пальто, как наклоняет вперёд голову, стараясь незаметно для остальных вдохнуть запах уже родного ему одеколона. Сокджин никогда не видел Юнги таким… Расслабленным, обнажившем свои настоящие эмоции, Мин же закрытый. Для него улыбнуться при постороннем — уже подвиг, никому не доверяет, ни перед кем не становится самим собой, а здесь в нём даже нежность просматривается, незаметная, правда. Но она есть. Только вот ни к кому другому Юнги так трепетно не относится. А это уже вызывает вопросы, ответы на которые Сокджин отказывается искать, не его это дело. — Спасибо тебе, хён, — мягко проговаривает Юнги, отчего ребята окончательно раскрывают рты. Потому что Мин Юнги никогда никого не благодарит, не в его это характере. Он на очередное «а где спасибо?» говорит, что «тебя в моём списке, кто спасибо заслуживает, нет, захлопнись.» Однако, кажется, теперь все знают, что тот самый мифический список существует и состоит всего из одного человека.

***

      Вторую или третью банку пива спустя Чимин узнаёт о друзьях Юнги многое. Узнаёт, что Намджун среди них самый умный, об этом говорит, разумеется, не он, а Сокджин. Он отзывается о Намджуне, как о маленькой звёздной точке, на которую никогда не направляют телескоп, потому что он учится в классе для лучших, а лучшие в этой школе — это дети родителей с толстыми кошельками. Намджун же может похвастаться лишь тем, что находится у него в голове, денег у его семьи не много. А родители из всего того, чем они могут гордиться, говорят о Намджуне, как об отличном сыне и хорошем человеке. Оказывается, этого более, чем достаточно для гордости. Чимин вспоминает своих родителей и чувствует, как его захлёстывает волна разочарования и жалости к себе маленькому. Он даже не задумывался в детстве, что их любовь не нужно заслуживать. Они же тоже могли любить его просто так? И не стоило тогда терпеть истерики из-за вынужденных поздних посиделок за учебниками, лишь бы написать обычный тест по географии на «пять». Он настолько был зажат выстроенными родителями границами, только бы он учился лучше всех, что не замечал за собой нервного истощения. К концу седьмого класса Чимину уже требовались услуги психолога. Неудивительно, что и сейчас на работе его называют «перфекционистом» и «трудоголиком», только если для начальника это беспрекословный плюс, то для Чимина это скорее напоминание. Надо больше работать и намного усерднее. И тогда мама с папой заметят, они позвонят, хотя бы вспомнят.       Сокджин говорит об этой несправедливости с грустью. Даже если сначала кажется, будто его голос звучит воодушевлённо и громко, в нём нет надрыва или невысказанного сожаления, но при этом взгляд, который он бросает на сидящего плечом к плечу Намджуна, не просто говорит о печали, кажется, ему самому от этого больно. Это похоже на настоящую дружбу, когда чужие горести, воспринимаешь, как свои собственные.       О самом Сокджине практически ничего неизвестно. Чимин делает попытки узнать его лучше, то есть пробраться за эту бесспорно красивую оболочку и понять, что же там внутри скрывается, но тот магическим образом игнорирует каждый его вопрос. Наверное, он ещё не так сильно ему доверяет, всё же Чимин новичок-хён в их компании, и это нормально. Сокджин вечно смеётся, выхватывает у младших пиво и даже устраивает небольшой конкурс — кто быстрее опустошит свою банку. Он никогда не выигрывает. Но это не влияет на его энтузиазм и радость, человек просто умеет проигрывать.       Тэхён — это нечто человекообразное с пристрастием к конфетам, шоколаду, печенью, которое Чонгук печёт дома, пока никто этого не видит, и, конечно, фанат всего вредного и безумно вкусного. Когда Юнги рассказывает ему шёпотом про Тэхёна, то почему-то просит лишний раз не показывать этому конфетному наркоману, что у тебя есть что-либо с добавлением сахара. Этого лучше не делать. На вопрос «почему» он показательно достаёт из кармана шоколадный батончик и слегка надрывает упаковку кончиками пальцев. Чимин точно помнит, что Тэхён был от них далеко, более того — он разговаривал с кем-то, с Хосоком, наверное, но это не помешало ему обогнуть друзей и вырвать батончик из рук закатывающего глаза Юнги. — Можно я его съем, Юнги? Ты не против? Мне, ну, просто нужно, я не помню пробовал ли я такой вкус… Но если ты против, я могу его вернуть, — у Тэхёна дрожат руки, как у наркозависимого человека, Чимину за него страшно, мало ли что… Но Юнги не подаёт вида, что что-то идёт не так. Он молча кивает и прижимается теснее к Чимину, надеясь поделиться с ним частичкой тепла.       Тэхён счастлив. Он улыбается, как ребёнок, который обнаружил рождественский подарок до наступления праздника. Как мало нужно для проявления радости… Одна шоколадка, и Тэхёну больше ничего не надо. Он даже не пытается открыть её аккуратно, как только упаковка обнажает сладкое лакомство, Тэхён тут же вгрызается в неё, чуть ли не мыча от ударившего в голову удовольствия. Мило.       Они сидят все вместе довольно давно. Час? Три? Небо не светлеет, может, до рассвета ещё далеко? Удивительно, но этим детям завтра на учёбу, а Чимину вообще на работу — доделывать остатки всего, что он не успел и приступить к новым делам. Обычная безостановочная кутерьма. Иногда он даже спрашивает себя — всё ли его устраивает? Комфортно ли ему ждать босса с готовым кофе в бумажном стакане из местной кофейни, а после носиться за ним из кабинета в кабинет?        Ему нравится быть здесь, вот, что ему понятно. Смотреть на беззаботных подростков с сердцами полными надежд, на пиво в их руках и дерзкие улыбки. Кем они станут? Будут ли мечтать снова вернуться в прошлое, чтобы вдоволь посмеяться, а затем снова переместиться в серое настоящее, где что ни день, то новая причина для беспокойств.       Чимин рад, что это уже его настоящее. Он вдыхает терпкий запах алкоголя, исходящий из банки, прижимает к себе уже, слава богам, тёплое тело подростка, смотрит на полную луну и чувствует, что счастлив. Не «снова», а просто счастлив, так, как не был никогда.       А потом Чонгук начинает петь. Внезапно и очень нежно. Тогда абсолютно каждый замолкает, они садятся на свои места и смотрят, как Чонгук в свою очередь закрывает глаза и задирает голову вверх, словно обращается к кому-то сверху и посвящает ему свою одинокую песнь. Возможно если бы Чимин работал над своим английским после окончания школы, он смог бы разобрать, о чём конкретно поёт Чонгук, но, кажется, что слова говорят о чём-то важном для Чона и необычайно грустном. У Чимина внутри всё ноет, отзывается на эту песнь, хочется подпевать, но нет возможности. — О чём он поёт? — спрашивает Чимин у Намджуна, у которого губы сжаты, а лицо мгновенно приобретает жёсткое выражение. Может, он не хочет отвечать? А может просто волнуется, насчёт реакции Чимина? — Я не понимаю слов, но мне действительно хочется узнать, о чём его песня. — Это признание в любви. Он поёт о том, что значит для него музыка. И почему он не может без неё жить, — отвечает Намджун, заметно расслабившись. Зато напрягается Чимин. Потому что такое же одухотворённое, безумно влюблённое лицо было у него самого. — Я не могу без танцев, мам, — у Чимина горела щека от пощёчины, он плакал навзрыд и буквально умолял родителей позволить ему, шестнадцатилетнему, продолжить ходить к своему хореографу. Они готовились к важному первому в его жизни выступлению на конкурсе. А вдруг его кто-то заметит? Вдруг, он подобно чёрному лебедю сможет затмить предыдущих уже опытных белых? — Ты не настолько хорош в этом, чтобы выделиться и зарабатывать этим. Вот если бы у тебя был талант и феноменальные способности… Брось это. Не позорься лишний раз.       Чонгука, по рассказам ребят, родители заставляют одуматься. Музыка — это нечто сопутствующее, он может заниматься бизнесом и параллельно петь. Но Чонгук не желает видеть дело, из которого состоит всё его существо, во второстепенной роли. Бизнес, которым управляют его родители, так и останется просто бизнесом «купли-продажи», а ему хочется создавать, помогать людям на расстоянии, делать их жизни яркими, петь о моментах, которые мы в силу своей занятости не ценим. Поэтому его следующая уже корейская песня, которую Чимин слушает, вовсе не о любви, а о том, что значит нежиться в прохладной постели рано утром, когда солнце только начинает просыпаться. Что значит прикасаться подушечками пальцев к красочным бутонам роз и ощущать будто бы ответные поглаживания лепестков в молчаливой благодарности, что не срываешь их, а просто на кинестетическом уровне наслаждаешься. Что значит помогать другу чинить мотоцикл до поздней ночи, а потом вместе гонять на нём, пока звёзды смотрят на вас, а цикады стрекочут.       Чимин в конце этой песни отдаёт Чонгуку смятые купюры, он не считает их, просто отдаёт, не глядя. На вопросительный взгляд Чонгука говорит: — Спасибо за потрясающий концерт, дай знать, когда будет следующий.       Подросток, который до этого, подозревал его в гнусных намерениях, теперь благодарно улыбается, пряча купюры в кармане пальто. Как будто он настоящий певец. Как будто его мечта только что исполнилась. Чимин кожей чувствует его состояние, как чужой мир вдруг расширяется, становится светлее, и всё плохое разом пропадает. У Пака от чужой радости мурашки и дрожь. Наверное, так бы он себя чувствовал, если бы всё-таки выступил на том конкурсе, даже если бы не оказался в тройке финалистов. У него теперь нет денег, но есть ощущение того, что он сделал только что нечто большее. Он дал знать Чонгуку, что тот талантлив, что у него всё получится.       У Хосока прекрасная улыбка, широкая, светлая. Чимину приятно смеяться вместе с ним и с другими сидящими здесь подростками, иногда, правда, закрадывается ощущение неправильности того, что он делает. Надо бы по-хорошему забрать Юнги и увести его к матери, как он обещал, но на этих ребят можно положиться. На Хосока — в частности, потому что Юнги и Хосок — две половины единого мозга, так их называют ребята здесь. Что неудивительно… У них общие шутки и взгляды, которыми они между делом обмениваются, отражают всё многообразие их понимания друг друга. Именно Хосок, когда обращается к Чимину, спрашивает, видел ли тот, сколько красоток крутятся рядом с Мином. Чимину остаётся только хлопать ресницами в полнейшем непонимании. Какие такие девочки? Никогда он не видел Юнги, идущего с девчонкой под руку. Не было такого. — На него все вешаются, — продолжает невозмутимо Хосок, пока Юнги подозрительно затихает. Чимин на него поглядывает с беспокойством, потому что никогда не замечал за собой попыток внушить парню, что встречаться с девушками в таком возрасте — рано. Наоборот, самое время. Тем более по части внешности он вполне себе привлекателен. Мужчина не может вспомнить причин, по которым Юнги сейчас так реагирует. — Он даже целовался уже с несколькими, предаставляешь, хён? — Хосок, я прошу тебя… Просто прекрати, — красный от смущения Юнги закрывает лицо руками. Тэхён кричит что-то на фоне от возмущения, видимо, конкретно он никому кроме сладостей слов «любви» не говорит. Странный парень, но чертовски интересный. — Я не рассказывал хёну об этом? — А почему? — Сокджин звучит удивлённо. Потому что Юнги как-то признался им, что у него есть лучший друг старше его самого, который знает о нём абсолютно всё, начиная с подробностей пребывания в детском саду и заканчивая конфликтами с учителями. — Потому что хён, он, ну, — Юнги беспомощно оглядывается на Чимина, ища в нём поддержку, потому что он не чувствует, что сможет сказать подробности чужой боли. Это не его жизнь, не его проблема. Даже если бы он решил признаться Чимину в том, что начал с кем-то встречаться, Пак бы расстроился. Порадовался бы, конечно, но потом… Всё равно бы немного расстроился. У него не было возлюбленной ни в школе, ни на работе. Стало бы ему плохо от новости, что у Юнги кто-то появился? Такая вероятность была, а если есть даже малейший шанс на то, что Чимину будет грустно, Юнги лучше смолчит. — Я одинок. Всегда был и скорее всего буду, — Чимин редко, когда говорит это малознакомым, но сейчас, он понимает необходимость быть честным перед подростками, у которых, наверняка, много желаний с кем-то сблизиться, поцеловать или даже попробовать что-то, по мнению родителей, запретное. Чимин — человек на стороне, ему одновременно тяжело и легко говорить об этом. Но есть определённая вещь, которую никакой родитель не скажет своему ребёнку из-за страха испортить его жизнь или вообще потерять. Только став взрослым, Чимин понял, как важно сделать что-либо, чем не сделать и вспоминать об этом каждую ночь. — Вы, ребята, поймите, что жизнь, которую вы сейчас проживаете, обманчиво поверхностна. Я был влюблён в свою красивую соседку по парте, — на этом моменте подростки отпускают смешки. Наверное, вспоминают своих одноклассниц, на которых то и дело посматривают во время уроков. Это нормально. — Но я так и не решился признаться ей. Она была для меня слишком красива, мне так казалось. А потом на встрече одноклассников, уже через десять лет после окончания, она призналась мне, что все два года обучения в старшей школе ждала, пока я наконец решусь. Она всё ещё была прекрасна, ребята. Как будто не было этих десять лет, и скоро она сядет со мной за одну парту. Но я опоздал, об этом мне сообщило её золотое кольцо на безымянном пальце. И виню себя до сих пор. — За что, хён? — Чонгук, впечатлённый историей Чимина, задаёт закономерный вопрос, самый проблемный, вопрос, ответ на который Чимин всегда прятал глубоко внутри себя в надежде, что это не заставит его прогибаться под тяжестью осознанности последствий неправильно сделанного им выбора. — За то, что я отказался попробовать сделать себя и её счастливыми. Всему своё время, ребята. Сложность этого выражения в том, что мы понятия не имеем, сейчас это время наступило, или оно требует того самого правильного момента? Мои родители говорили, что мне ещё рано дружить с девочками, но они не знали, что больше подобной влюблённости в моей жизни не случится, тогда было моё время. Не упустите своё.       Поняли ли они его или нет — вопрос спорный, в любом случае, ему просто хотелось поделиться частью своего жалкого опыта, может, кто-то из них, находясь в трудной ситуации, будет ссылаться на историю загадочного взрослого хёна? Вполне себе может быть. Раны и ссадины Юнги, о которых несчастная госпожа Мин всё время говорила Чимину, были получены из-за защиты самого младшего из них — сладкоголосого Чонгука. У него, помимо чудаковатого увлечения пением, была мания влюбляться в представителей мужского пола. Пак никогда не был защитником меньшинств. Более того, одно время он замечал за собой тягу немного отдалиться от информации, связанной с ЛГБТ-сообществом, это было навязано консервативным мышлением госпожи Пак. Его мама была против, но Чимин не был. Он всегда считал, что любовь, будучи априори великим чувством, не могла сотворить разделения на тех, кто достоин твоей любви, а кто — нет, кого можно любить, а кого — нельзя. Если твоё сердце и душа тянутся к человеку, значит он способен заполнить собой пустоту внутри тебя. И здесь уже не важно — девочка перед тобой или мальчик. Но Чимина, если конкретно говорить о нём, всегда тянуло к девочкам, к светлым, веселящимся, каким угодно, но главное — девочкам. Однако его друг — Юнги, очевидно придерживался мнения, что любовь, будучи чувством с завязанными глазами, идущим на зов таинственного голоса, сама выбирает, кто из окружающих тебя людей не то, что заслуживает твоего внимания, а кто действительно может подарить тебе радость.       Алкоголь, к сожалению всех присутствующих, быстро заканчивается, как и истории ребят. Чимин до последнего хватается за эти мальчишеские улыбки, тёплые объятия и хрупкие обещания собраться вместе ещё раз. Все семь человек. Непонятно, почему они приняли Пака в свой круг… Непонятно, почему Чимин, отпуская Юнги с лёгким сердцем по вечерам, всегда наполнял его карманы парочкой карамелек для кое-кого с квадратной улыбкой. Пак наблюдал за уходом Юнги из окна, пока тот не скроется за поворотом, а затем неизменно приходил к его матери, чтобы занять её непродолжительным разговором. Госпожа Мин теперь была в курсе происходящего и благодаря краткой визитке Чимина, касающейся описания наружности и внутренней составляющей всех друзей Юнги, она не препятствовала его общению с ними.       Всё становится довольно простым, если не делать никаких выводов изначально, это правило Чимин усвоил давно. Он не пытался предугадать реакцию госпожи Мин на его слова. Он пытался поговорить и обсудить с ней волнующий вопрос. Главная ошибка, которую обычно допускают, когда думают начинать ли разговор с родителем (другом, знакомым) или нет, является твоё собственное представление его итогов и твоего состояния.       Не нужно забирать шанс у человека (с которым собираешься общаться) озвучивать своё мнение, потому что, естественно, оно будет отличаться от того, что у тебя находится в голове ещё до того самого разговора. Это простая истина, но Чимину потребовалось немало времени, чтобы осознать её сущность.       Вот так Чимин внезапно стал частью маленького собрания; его приглашали ещё несколько раз, каждый из которых заканчивался распитием алкоголя, казалось бы бесконечными, иногда поучительными историями и постоянными обещаниями — вернуться к ним, как в тот раз, когда Пак впервые решил поиграть в шпиона.       Минуют годы.       Сезон сменяется другим сезоном, птицы то улетают, то возвращаются обратно, приветствуя жителей города взмахами крыльев и громким кличем. Некогда пустующие улицы застраиваются новыми домами разнообразного формата и стилей. Сеул цветёт и дышит, по его улицам гуляют люди всех возрастов и статусов, кого здесь только не встретишь… Яркие, невзрачные, домашние и звёздные, юные и пожилые — все наслаждаются приходом лета. На них мелькают одежды разных фасонов и лейблов, куда Чимин не посмотрит — везде красиво. Люди смеются, улыбаются, ходят за руки и проникновенно смотрят в небеса, запечатлевая в памяти очарование природных красок. Пак только щурится, переходя дорогу и перехватывая поудобнее ручку кожаного портфеля — подарка от семьи Мин на его последний день рождения. Этот праздник последние четыре года был без Юнги, у которого вдруг всё свободное время уходило на создании собственных песен. И Чонгук здесь не при чём. И остальные — тоже. Присутствие Юнги в жизни каждого из знающих его людей резко сократилось до минимума. Даже на звонки юноша, если и отвечал, то редко. В последний раз Чимин говорил с ним в пятницу, когда стоял на балконе и пил горячее какао, ему так хотелось узнать, как у Юнги дела просто так, не имея на то особой причины. Чтобы просто услышать, что он в порядке. Как раньше. Но чем старше Юнги становится, тем дальше от него Чимин, который никогда не покидает пределов собственной квартиры (сюда не входит посещение магазинов и рабочего места). — Нормально всё, хён. У тебя всё? Я не могу сосредоточиться на тексте, — отрывисто, сухо и так болезненно безразлично к лучшему другу, вот так звучит взрослый Юнги, находящийся на жизненном распутье. Чимину остаётся только сказать «да», а потом долго сидеть с прижатой к уху трубкой под звучные прощальные гудки, оповещающие о завершении вызова.       Семнадцатилетний Юнги — замкнутый человек, поглощённый во всё, что приносит ему удовольствие. И дело здесь не только в музыке. Юнги — не романтик, грезящий днями напролёт о уединённой студии, в стенах которой обязательно создаются шедевры. Юнги — прежде всего молодой парень, который очевидно не лишён и физиологических потребностей, Чимин не знает точного количества его партнёрш, точнее он и не обращался к счёту, это ему было не к чему. Но всё же его беспокоит состояние Юнги, погрязшего в сближении то с одной девушкой, то с другой. Чимин лишь надеется, что он хотя бы запоминает их имена, иначе это больше похоже на банальное использование, возможно среди его воздыхательниц есть и те, которые мечтают выдвинуть их отношения на новый уровень. Какое же разочарование этих бедняжек ожидает, потому что у Юнги теперь новый стиль и новая манера поведения, он уже не тот добрый наивный мальчик, чьим сердцем можно было так легко управлять. Отныне он много курит, пьёт, ругается матом и слишком много пишет.       Чимин видел эту странную лирику, Мин сам отправил ему её, потому что ему хотелось услышать мнение другого человека, а не только «собственного язвительного червяка, обитающего в его голове и критикующего абсолютно всё, что он пишет». Его тексты, словно бы пронзённые копьём отчаяния и безнадёги не то, что вгоняют в ступор, они звораживают. Несмотря на репутацию «холодного принца», Юнги пишет о напрасной любви к девушке, которой никогда не существовало. Она была, но одновременно её не было, будто иллюзия, будоражащая сознание и сердце. Но трогает то, с какой нежностью Юнги пишет о таинственной возлюбленной, как о самом мягком, нежном существе, оказавшемся в его мире по ошибке. Здесь ей, исходя из смысла лирики, по-настоящему плохо, потому что на этой планете не понимают, что значит дарить добро и не ждать ничего взамен. Что значить любить с такой силой, чтобы потом собирать себя опустошённого по кусочкам и готовиться любить вновь.       Но иногда… Случается такой день, когда у мужчины появляется больше свободного времени, чем обычно. Когда Юнги вместо внеочередной попытки выдавить из себя ещё хотя бы строчку, выбирает покупку нескольких пачек рамёна из круглосуточного, чтобы потом со всей этой добычей постучаться в дверь к Чимину.       Первое, что всегда Пак замечает — у юноши немного помятый вид, будто он не спит сутками напролёт, и это совсем недалеко от правды. Тёмные круги под глазами, сероватый оттенок кожи и красные глаза от лопнувших капилляр. Юнги любит писать стихи на бумаге, но из-за риска потери материала предпочитает подстраховаться, поэтому по большей части печатает всплывающий в голове текст, отсюда и сильнейшее напряжение для глаз.       Второе — это еда, а точнее выглядывающая из пакета цветастая упаковка с быстрорастворимой лапшой. Отвратительный и вечно одинаковый набор полуфабрикатов. Пак думает, что у нынешних молодых людей титаническая степень отвращения к готовке и к домашней еде вообще. Чем вреднее продукт, тем выше вероятность того, что он будет вкусен, логики в этом нет, но это всегда срабатывает. Хотя… Справедливости ради стоит сказать, что Чимин вообще-то первый из них двоих, кто опустошает кастрюлю с лапшой, потому что голоден, неверное… Возможно, играет толика ностальгии по прошлому. Неправильно питаться было ещё одним его хобби в юности. Ну, то есть, если стоял выбор между домашними куриными котлетами, приготовленными с маминой любовью, и замороженными наггетсами из непонятного супермаркета за полцены, то юный Пак Чимин безусловно выбирал наггетсы. Почему? Потому что любовь ко всему вредному, лёгкому в приготовлении и «о боже, какой милый цыплёнок на упаковке» — срабатывает в пользу полуфабрикатов.       Третье и безоговорочное — всегда широкая улыбка при виде Пака в чёрном фартуке с подсолнухами. Юнги как-то сказал, что он ему идёт и с тех пор Чимин натягивает его на себя, хотя поначалу стеснялся. Эта вещь также принадлежит госпоже Мин, но Паку он так понравился, что женщина не посчитала зазорным поделиться предметом обихода. Однако, стоило тому поворчать при примерке, что возможно ему стоит оставить эту затею, он же мужчина, какие ему фартуки… Как женщина тут же упрекнула его в стереотипности взглядов. Если эта вещь препятствует попаданию грязи и жира на одежду, почему бы ей не воспользоваться? Да — подсолнухи, да — мужчины предпочитают иные принты или вовсе обходятся без них, но кухня — это не подиум, а обыкновенная рабочая зона, которая требует своей формы.       Госпожа Мин умеет аргументировать свою точку зрения, этого у неё не отнять. И Юнги, кажется, пошёл в неё, тоже упрям и делает всё, чтобы это упрямство себя оправдало. — Расскажи мне что-нибудь, хён? — одна и та же просьба уже какой год. И снова ничего нового. Чимин повторяется в своих историях, снова говорит о котёнке в тёмном переулке, нуждающемся в молоке, и снова рассказывает, как его пригласила на свидание коллега. И как он снова от этого свидания отказался, потому что у него нет к ней никаких чувств, кроме дружеских. — Ты так и проживёшь один. Надо же решаться, хён, — Юнги моет после себя посуду, убирает со лба Чимина ниспадающие на глаза пряди и с невозмутимым видом продолжает уборку в чужой квартире. Собирает мусор с пола с помощью щётки и пробегается влажной тряпкой там, где Чимин в силу своей занятости не успевает протереть.       Если другой был бы на месте Пак Чимина, он бы уже успел съязвить, что Мин Юнги никогда не моет посуду после себя. Он использует посудомоечную машину, а жидкое мыло и резиновые перчатки — это удел тех, кто имеет слишком много свободного времени. Чимин его не осуждает. Он не понимает тех, кто начинает свою излюбленную шарманку: «Ты слишком ленив, чтобы самому помыть посуду, поэтому тебе нужна посудомойка?». Зачем заставлять себя делать что-то, если это можно машинизировать и тем самым обеспечить себя дополнительным послаблением. И вообще, какая разница, как ты сделаешь что-то, если результат в итоге будет один и тот же. — Она хорошая, но… Не для меня. Я не ощущаю, что это моё, — твердит Чимин уже в который раз… Он не хочет встречаться с кем-то просто потому что поджимает время и нужно заполнить пустоту внутри себя. — Попробуй хотя бы. — Я не хочу пробовать ради того, чтобы понять — тот это человек или нет. Иначе это превратится в привычку: ищешь партнёров, спишь с ними, забываешь имена и лица и всё равно остаёшься ни с чем. — Но так ты по крайней мере что-то делаешь, а не стоишь на месте, — парирует Юнги, но остаётся не услышанным, потому что Чимин вдруг кривит губы и с горечью в голосе говорит: — Я никому в этом мире не нужен. Ни ей, женщине, захотевшей пожалеть меня ни с того ни с сего, ни кому-либо ещё. Я слышал, как они все смеялись надо мной. Это же была проверка — ухвачусь ли я за неё, как за спасительный круг или нет. «Пусть хоть порадуется, что я на него посмотрела» — вот, что она сказала.       Юнги стоит, потупив глаза в пол, не зная, что возразить и как поддержать. Что тут можно сказать? А он отчего-то хочет. Только он, человек, который знает его много лет, может сказать, какой Чимин уютный дома, какой бы из него получился хороший любящий своих детей отец и как он был бы прекрасен… В любой своей роли. Юнги до сих пор тянет к нему руки, но уже не утыкается лбом в крепкую грудь, теперь благодаря отсутствию разницы в росте он жмётся к нему, царапает кожу чужой щеки кончиком носа, но не говорит ничего.       Мог бы он собрать по крупицам всю его боль и вложить это в мелодию? Сыграть её на пианино, чтобы клавиши под пальцами горели, а слушатели наконец-то обнаружили в себе способность сострадать чужой обиде на весь мир. Не нужна песня. Не нужны слова. Потому что искренние, самые великие чувства откликаются в душах других, оставаясь безмолвными. Юнги кажется, что перед ним не просто друг его детства, а самая настоящая музыка, которая всегда была рядом. Она имела своё особенное звучание, сотканное из громкого смеха, совместного рисования кривоватых животных, милых бесед ни о чём и обо всем одновременно, тихих ночей и биения сердца под мальчишеской щекой. Вот такая у Юнги музыка. Она не только о возлюбленной, скрытой под покровом тайны, но и о том далеком и чудесном детстве, проведённым с человеком, который олицетворял собой в сознании ребёнка любовь всего мира.       Минует немало времени, прежде чем придёт пора весны, и сопутствующая ей проблема выбора того, кем же быть юным ученикам в этой жизни. И если одни руководствуются принципом подготовки к решающим экзаменам общепринятым способом: не спят по ночам, читая многочисленную литературу, ходят к репетиторам и усваивают полученные знания на практических заданиях в домашних условиях, скупают методички и учебник с перечнем самым популярных на экзаменах упражнений, то вторая категория детей, настроенная на творческую специальность, пытается уловить внутри себя отголосок творческой сути, построить с ней диалог и начать уже сейчас создавать свои первые работы. И мысли о баллах резко пропадают, становятся такими обманчиво незначимыми, когда на деле исход твоего пути в любом случае зависит только от цифры.       Юнги вместо должной подготовки к экзаменам предпочитал играть на музыкальных инструментах, писать мелодии разного формата от глубоко-печальных до воплощения протяжного детского восторга, который мог бы передать только смычок скрипки. Он не тратил своё время на решение ненужных математических заданий, чем изрядно выводил несчастных школьных преподавателей.       Как потом оказалось, Юнги пришёл к нему, чтобы сказать, что собирается воплощать свои идеи в жизнь, поступить на продюсерское отделение и постараться реализовать свой потенциал. Его мама, к счастью, мечту сына поддержала, пообещала сделать всё возможное, чтобы в случае чего материально поддерживать его учёбу. Позже она соберёт все свои сбережения и накопленные средства ради того, чтобы её ребёнка приняли в университет. Мин скроет от неё тот факт, что одних её денег было бы недостаточно. Женщина до самой поры поступления не догадывалась, что последним, прощальным подарком Чимина юному Юнги будет внушительная денежная сумма, накопленная им за всё время своей трудовой жизни, которую тот всунет ему в карман, толком этого не афишируя.       Мелькнет за дверью широкая улыбка. Постепенно затихнет топот шагов, и наступит оглушительная тишина, которая будет единственной собеседницей Чимина на протяжении двенадцати лет. Длинных и одиноких двенадцати лет, проведённых порознь с Юнги, с его мамой, которая не могла оставить сына в незнакомом городе одного, поэтому ей пришлось принять решение отправиться вслед за ним.       Чимин будет созваниваться с Юнги. Слышать смех на заднем плане, как орёт клубная музыка на фоне, как кричит незнакомая девушка, на которую Юнги тут же зарычит, но с течением времени звуки будут отличаться, потому что потом Чимин услышит и шум толпы, зовущей своего кумира на сцену, и извинения со стороны Юнги за внезапный звонок от друга на одном из своих интервью, повествующих как он смог сочетать в себе и оглушительную сторону рэпера и теневую микроскопичную — композитора. Со стороны Чимина всегда будет одно и тоже. Та же кухня (сохранившая тот самый маленький столик для домашних заданий и работы с документацией), гостиная (в которой всё ещё стоит маленький матрас, на котором Чимин и Юнги читали сказки), ванная (где пятнадцатилетний Юнги промывал себе рану на колене, пока Чимин искал пластырь в шкафчике), спальня (где было много разговоров, переживаний и обещаний звонить что бы в жизни не происходило).       Чимин будет видеть его много раз через экран телевизора, как тот приветственно машет рукой, оглядывает зал и начинает говорить через микрофон. Но только один человек на всё земном шаре будет столь трепетно прижимать к груди пульт и ловить взглядом каждую эмоцию на лице Юнги. Радоваться так сильно, как никто этого не делает. Пак Чимин, человек, которому вот-вот предстоит выйти на пенсию, он будет качаться в такт грустной песни о старом пианино и отчего-то думать, что там есть немного и о нём, таком же забытом, таком же важном.       Никто из слушателей не сможет прочитать по губам, как тихо будет проговаривать Мин Юнги одно имя. Имя человека, открывшего ему мир в этот рай, но предпочитавшего в свою очередь не покидать обитель персонального ада. Находясь по разные стороны мира, они были близки, будто чувствовали друг друга.

***

В свои пятьдесят семь Чимин встречает Юнги снова. Снова на пороге своего дома. Только привычный сценарий дружеской встречи обращается в прах перед натиском времени, проведённого порознь. Мужчина-Юнги, бросается Чимину в ноги, потому что его, по словам критиков-музыкантов, чёрствое сердце не выдерживает вида седых волос и уже явных старческих морщин. Пак их не стесняется. Не замазывает, только устало смотрит на стоящего впереди, но в следующее мгновение тоже бросается на колени и целует Юнги в щёки, тем самым показывая насколько тяжёлой для него оказалась разлука. — Я покажу тебе мир, хён. Ты больше не останешься здесь один, — слова Юнги оглушаются тёплым до боли знакомым красным свитером, в который он утыкается всем своим телом. Свитер бы выбросить, заменить новым, более красивым и целым. В некоторых местах сквозь дыры проглядывает кожа. На ней пятнышек немерено, Юнги видел подобный пигмент у других людей пожилого возраста, и почему-то сейчас просто отказывается осознавать, что его хён неудержимо стареет. — Чего его показывать-то? Огромный он что ли? — старенький Чимин ведёт себя несколько наивно, он гладит лицо Юнги кончиками пальцев, словно боится, что перед ним просто иллюзия. Жестокая, но безумно чудесная. Только надавишь, коснёшься не так и всё, прекрасное видение исчезнет. У Чимина радость и счастье от одного присутствия Мина рядом, он наглядеться на него не может, всё смотрит, сравнивает с его меленькой копией, которую он в своё время любил крутить вокруг своей оси за руки.       Сейчас Юнги совсем большой и серьёзный парень с головокружительной карьерой за плечами. У него куча поклонников, людей, которые его любят и знают. Он не работает в захудалой компании, где зарплату выдают с относительной регулярностью, а может позволить себе, если не всё, то многое.       Юнги рассказывает о себе, что с ним случилось за эти годы, пока Чимин занимается приготовлением скромного обеда, состоящего из риса и ким-чи. Пак извиняется за скудный набор блюд, но тут же замолкает, потому что Юнги съедает свою порцию со скоростью Света, а затем, облизываясь, просит добавки.       Из его рассказа Чимин понимает, что Юнги было сложно. Он учился на отделении, где от каждого студента требовалась отдача. Университетские преподаватели внушали им необходимость любить своё дело, если играть на пианино, то так, чтобы в глазах полыхало пламя, если кричать в микрофон, то так, чтобы текст стрелой проходил сквозь тело и врезался в души слушателей. Никак иначе. Поэтому Юнги сразу после первой сессии начал брать подработки. Его целью являлась покупка дорогого оборудования, с помощью которого он смог бы осуществить свою мечту, а возможно даже и заразить ею ещё кого-нибудь, такого же горящего музыкой. — Я позвонил Чонгуку и предложил записать трек. Песня была простенькая, даже неудачная, но ему понравилась бета-версия, и он сразу же согласился взять на себя пару куплетов. — А где он сейчас? — Выбирает кольцо для своего парня, — ухмылка Юнги становится шире, когда Чимин неловко потирает шею от услышанного. — Они всё ещё вместе. Этот паршивец при первой же возможности сбежал из родного города в Америку. По-моему, они даже собираются усыновить ребёнка, вроде.       Про остальных своих друзей Юнги не говорит, только упоминает, что они живы-здоровы. Их дороги разошлись, и они редко созваниваются, но это не мешает им до сих пор оставаться близкими друг другу людьми.       Они знают причины того, кто они сейчас, знают кем они были раньше — это слишком весомая причина, чтобы продолжать быть кем-то друг другу.       Затем рассказ перетекает в описание долгого пути становления от маленького рэпера, зачитывающего свои тексты на улицах Сеула, пока дождь и снег будоражат кровь в жилах, до звезды, которую отчаянно пытаются поймать камеры папарацци со всей Кореи. Чимин узнаёт, что Юнги пришлось работать на людей, пускающих пыль в глаза своими обещаниями помочь в развитии постоянными денежными вложениями в обмен на качественную музыку. — Я писал так много и получал гроши… Помню, как пытался даже бросить всё это и устроиться куда-нибудь, чтобы помочь матери. Ей одно время приходилось давать мне в долг, потому что денег катастрофически не хватало, — Юнги улыбается. А Чимин вдруг ловит себя на том, что плачет просто так. Его тело дрожит, руки трясутся. Хилый стал совсем, подобные волнения даются ему тяжело. Ему грустно, что его не было в момент, когда Юнги читал рэп, стоя под проливным дождём и не замолкая ни на минуту, лишь бы быть услышанным. Останавливался ли кто-то? Хоть кто-нибудь давал ли знать, что у Мина всё получится? Что ему стоит продолжать этим заниматься, не бросать? Эти вопросы не дают Чимину покоя, он сжимает чужое запястье своей дрожащей рукой и чувствует себя полноценным, словно вернулась недостающая часть его жизни.       Они обнимаются ещё несколько раз за целый вечер. Соприкасаются телами, когда проходят по коридору и тут же тянутся за новыми объятиями. Кажется, обоим так не хватало тепла, искры самой жизни, чтобы вновь научится дышать.

      ***

Чимину пятьдесят восемь, у него новый красивый фиолетовый свитер, купленный в магазине с большими окнами во всю стену, там консультанты ходят чуть ли не по пятам за клиентом, желая ему угодить и доставить удовольствие качеством обслуживания. Особенно, если этот покупатель — сам Мин Юнги.       Они долго бродят по всему торговому центру в поисках новых вещей. И как бы Чимин ни упрямился, Юнги уговорил его купить ещё обновок, тем более, что его гардероб остро нуждается в разнообразии. Чтобы помимо всего старого и изношенного было и что-то, что могло приносить удовольствие. — Мне нравится эта кофта. Она розовая, — говорит с восхищением Чимин. Он держит в руках что-то синтетическое, перебирает пальцами нитки, что вылазят из рукавов и горла. Его пухловатые пальцы оттягивают ткань, демонстрируя её прозрачность. Юнги на это больно смотреть, он даже предпринимает попытки положить вещь на место и предложить уйти в более-менее дорогой бутик. И даже доводы, что он может себе позволить люксовые вещи не помогают. Пак остаётся непреклонным. — Хён, здесь полно магазинов. Давай ещё куда-нибудь сходим? Там тоже полно розовых вещей.       Юнги хватает Чимина за локоть, но чувствует, как Пак руку одёргивает, высвобождая её из цепкого захвата. Его взгляд становится таким серьёзным, словно Юнги только что его страшно обидел. Но он же ничего такого не сделал… Более того, предложил альтернативу, рассчитанную на то, что хёну будет лучше. Чимин вдруг гладит тыльной стороной ладони ткань кофты и говорит: — Помню, как в детстве мама сказала, что не купит мне розовую футболку, потому что я не стараюсь быть хорошим сыном. Она стеснялась меня. Говорила, что я одеваюсь не так, как нужно. Поэтому ни один соседский мальчишка не хотел со мной играть. Но на самом деле мне просто не нравились эти дети. Они были так жестоки с животными, это я отказывался проводить с ними время, — Пак прижимает к щеке рукав, гладит тканью подрагивающие веки и грустно, очень грустно улыбается какой-то страшной мысли у себя в голове. Юнги чувствует это, стоя на расстоянии от хёна, его глаза распахиваются от неожиданной догадки. В эту же минуту, просто смотря на понравившуюся вещь, Чимин всё ещё считает себя недостойным её.       Сколько бы лет ни прошло, но обиды, если они не были оговорены, даже в пожилом возрасте не забываются. Можно бесконечно раскатывать их у себя в голове, перебирать, рассматривать пристально или на расстоянии. Бесполезно. А прощать — нужно уметь. Нельзя просто простить человека, не поговорив с ним о сути твоей обиды, не спросив его о мотивах поступка, который доставил тебе столько страданий. Иначе ты всего лишь создаёшь видимость твоего прощения. А стоит тебе вспомнить об этой ситуации, вспомнить лицо человека в момент, когда он произносит неприятные вещи, тогда снова станет больно. И не поможет попытка оправдать человека.       Юнги знает, что Чимин так и не поговорил со своей мамой. Он не звонил ей все эти годы. Теперь собственно и некуда звонить. Никто всё равно не ответит. Но обида так и осталась лежать на дне этого раненого сердца.       Бесполезно говорить, что Чимин достоин не только этой вещи, он достоин всего в этом мире. Пак всё равно ему не поверит, поэтому вместо бессмысленных слов Юнги скупает каждый розовый предмет гардероба, который видит на своём пути, потому что понимает, что нет другого способа доказать, что у Чимина получилось, что его мама может им гордиться, потому что ей, вопреки здравому смыслу, удалось вырастить самого замечательного человека, сумевшего сохранить в себе человечность, желание быть добрым ко всем, но точно не к себе.       Чимину пятьдесят восемь, он — ходячее розовое облако, которому улыбаются прохожие на каждом шагу, перед которым останавливаются любопытные дети, увидевшие такого яркого человека впервые. Перед которым постоянно останавливается Юнги, успокаивающий хёна в моменты, когда тот сквозь слёзы что-то говорит о счастье, и о том, как ему сегодня хорошо.

      ***

— Хён? — М? — Тебе нравится этот фильм?       Многосерийная мелодрама, которую Чимин смотрит уже второй день. История любви мужчины и женщины из разных социальных слоёв, вынужденных встречаться тайно, потому что родные очевидно против этого неравного брака. Банальный сюжет, но хёну почему-то интересно. Он обсуждает характер героини, хвалит её за непоколебимость воли и желание видеться со своим возлюбленным, в каком бы состоянии она ни была.       Вместо того, чтобы идти в кинотеатр, они смотрят телевизор в пентхаусе, в центре Сеула. Юнги подкладывает под спину Пака мягкие подушки, а его чуть ослабевшие ноги ставит на специальный маленький табурет, чтобы обеспечить спине хёна малую долю нагрузки.       Юнги подстраивает своё расписание таким образом, чтобы проводить как можно больше времени с Паком. Старается любым способом наверстать упущенное, потому что время тает на глазах, оставляя на Чимине всё новые следы старости, будь то отросшие ногти или складки на коже, которые, увы, не подвергаются диетической ликвидации.       На протяжении каждого дня, проведённого вместе, Мин пытается восстановить кусочки несуществующих воспоминаний Чимина из детства, юности, он покупает ему всё, чего у Пака не было в своё время. Пытается водить его в места, которые Чимин когда-то мечта посетить. Они фотографируются на фоне Эйфелевой башни в компании чудоковатых французов, узнавших человека, чью музыку они искренне любят. Приезжают в Багдад и наслаждаются яркостью вечного солнца. Едят пауков на палочках на рынке в Пекине. Даже опускают руки в воду во время гребли венецианской гондолы, тревожа, казалось бы, неподвижные волны. — Я люблю истории с хэппи эндами. Обычно в таких сериалах делают упор на красивой любви между мужчиной и женщиной. И мне нравится смотреть на взаимность чувств, — у Чимина в уголках глаз тоже есть складочки, а ещё, когда он улыбается, то становится таким, каким Юнги его запомнил в их последнюю встречу. Тогда он тоже улыбался, когда на деле чувствовал себя более, чем подавленно. Он терял друга, маленького и взрослого Юнги одновременно. Это сравнимо с крушением корабля во время ясной погоды. Ничего вроде бы и не предвещало беды, но катастрофа уже происходит. — А тебя любили же, Юнги? — Меня — да, но с моей стороны ничего, кроме симпатии и интереса в лёгкой степени, не было. — Это, наверное, удивительное ощущение, когда тебя любят. На что это похоже? — Чимин внимательно наблюдает за задумывавшимся Юнги, у которого в голове пробегают одна картинка за другой. На каждой — лица тех, кто будил его по утрам поцелуями и упрашивал его остаться ещё на ночь. То были и мужчины, и женщины, все они были уверены, что эта ночь стала для парня чем-то особенным. Но он не чувствовал к ним ничего. Никакой привязанности, нежности, потребности продолжить встречи… Ничего. Наверное, для Чимина, у которого, очевидно, происходит романтизация отношений в принципе из-за отсутствия опыта, влюблённость кажется сказкой, заставляющей балерину прыгнуть в камин вслед за солдатиком. Это нечто такое, что не поддаётся уму, а подвергается только яростным атакам сердца, побуждающего человека испытывать тягу к предмету воздыхания.       Что ответить? Сказать правду или выдать ответ, заслуживающий экранизации наподобие Чиминовой мелодрамы? — Я не чувствовал ничего, — говорит Юнги наконец, ощущая на языке явную недосказанность. Может, если бы его любил нужный ему человек, ощущения бы были другие, но… — Даже при поцелуе? — Чимин спрашивает с удивлением в голосе. Он не обращает внимание на происходящее на экране плазмы, фокусируясь лишь на их разговоре. Это заставляет Мина нервничать. Он столько целовался за свою жизнь, что эйфория от соприкосновения губ уже не накрывает его с головой. Он кивает, и Чимин расстраивается, пухлые губы испускают слабый вздох, а тело вдруг становится таким ватным, согнувшимся, будто опоры совсем нет, несмотря на наличие дивана под ним. — Я никогда не целовался, Юнги. Мне пятьдесят восемь, но я не знаю, каково это. Конечно, я представлял, как бы это было, если бы у меня была девушка. — Это не страшно, хён. Это не делает тебя плохим. Всё в порядке.       Юнги мог бы показать ему, прикоснуться своими губами к его на мгновение, не переходя границы позволенного. Так делают во многих сериалах, повествующих о любви между людьми с большой разницей в возрасте. Но ему не хочется делать что-то против его воли, насильно заставлять испытывать то, к чему Чимин скорее всего до сих не готов. Однако Юнги готов проклинать себя до скончания веков, потому что отчего-то ему кажется, что губы Пака, несмотря на возраст, будут самыми мягкими из всех, самыми тёплыми. Его хёну уже много лет, он — человек, которому просто нужна забота.       Не было ни одного дня, чтобы Мин не думал о хёне: на репетициях, во время работы за компьютером, в минуты разговора с очередной звездой, с которой ему предстояло записывать совместный трек. Он даже разговаривал с психологом на эту тему, но тут же отказался от посещений врача, потому что тот вдруг начал его расспрашивать о том, что он к Чимину чувствует. И как долго это продолжается. Юнги бы сказал, что подобное притяжение тянется уже много лет. С самого детства и до сегодняшнего дня.       Это не выражается ночными фантазиями, как предполагал психолог. Это заключено в самом Юнги, как будто Чимин, не находясь с ним рядом, присутствует на каждом этапе его жизни. Свою первую песню он исполнял на сцене в канун Рождества. Тогда его пригласили в Пусан для разогрева толпы. Даже в тот момент он думал, как бы поддерживал его Чимин, стоя в первом ряду и маша руками над своей головой. Своё знакомство с агентством он проводил в компании мыслей о Чимине и его слов, так и говоривших, как он им гордится, просто за то, что тот пришёл сюда. И не важно каким оказался бы итог этого собеседования.        Если бы Пак его спросил, что на самом деле такое любовь, Юнги бы не смог ответить, потому что страшно. Потому что для него любовь это вовсе не чувство, а один конкретный человек. У него есть веснушки на носу, щеках. Забавные и переходящие в щёлочки глаза, когда он начинает широко улыбаться. Мину не нужно целовать Чимина, чтобы понять, что он и есть тот самый человек, которого он так долго искал.       В отличие от его бывших, Чимин всегда был с ним рядом, как наяву, так и в мыслях. Наверное поэтому его сердце не принимало никого другого, словно оно с самого его первого класса было кое-кем занято.

***

      Чимину пятьдесят девять. Он каждые два дня навещает своих родителей, ютящихся на окраине городского кладбища. Отец умер позже матери, примерно через месяц после её смерти, не мог справиться с такой огромной потерей. Он её безумно любил. Считал дни, проведённые без неё, и медленно умирал изнутри. Так Чимину рассказывали соседи, которые нередко замечали его отца, снующего по улице в одиночестве, пока не стемнеет, а потом возвращался в пустую квартиру, чтобы заснуть и снова проснуться. Таков был его каждодневный распорядок. Даже тогда он не отвечал на звонки сына и не звонил сам. Как будто у его родителей вообще не было детей. Они целиком и полностью считали Пака виновником их бедствующего состояния, но при этом отказывались от любого порыва сына помочь им. Такова сущность человеческой гордости.       Нужно страдать самим, чтобы другой испытывал угрызения совести, томился изо дня в день, гадая, что же он сделал не так. Настолько велико было их желание отомстить за своеволие человека, вдруг возомнившего, что он может поступать самостоятельно, не считаясь с их мнением. И для того, чтобы наказать его, принимается решение разорвать общение на долгие годы вплоть до своей кончины. Добились ли они чего хотели? Чимину кажется, что да. Он ломает голову до сих пор, можно было бы исправить что-то в прошлом, чтобы всё сложилось иначе. Это действительно было возможно. Но тогда он бы добровольно согласился насадить себя на чужой крючок, позволил бы прицепить к нему ниточки, а концы отдать в руки родителей, чтобы они и дальше крутили им как хотели. Поступил бы на юриста, сейчас уже нянчился бы с внуками и не был столь одинок. Но он поступил по-своему. Лишился не только поддержки родителей, но и их самих. Познакомился с госпожой Мин и с её сыном, который теперь тратит всё своё свободное от работы время на него. У него нет ни девушки, ни ребёнка, но почему-то он всё равно счастлив. Пак пытался настроить его на поиск кого-нибудь, иначе останется, как он в одиночестве, но тот только отнекивается, говорит, что на данный момент всё это ему не нужно. Обманывает скорее всего, потому что всем нужно, чтобы их любили. Это так же нормально, как испытывать желание вкусно поесть или мечтать о чём-то светлом.       У Чимина колени в пыли. Он опирается ими о голую землю, пока руки заняты перебиранием цветов на могиле матери. Розы превратились в сухое нечто, а раньше они были насыщенного яркого цвета.       Пак не жалеет на живые цветы денег. Его родители всегда мечтали, чтобы их чадо отличалось особой щедростью по отношению к ним, Паку приятно осознавать, что он прикладывает к этому усилия. Может, они хотя бы немного гордятся им сверху?       Сухие лепестки осыпаются, некоторые, повинуясь порыву ветра, оседают на сами плиты, а одни почему-то улетают куда-то вверх далеко-далеко, пока не исчезают из поля зрения. — Я скучаю по вам, мама и папа. Что вы видите там? Как вы? А по мне? Вы скучаете по мне? — Чимин смотрит на лица своих родителей, едва сдерживая слёзы. На самом деле ему хочется, чтобы они его ждали. Скоро и он простится с нынешним миром, он хочет взять их там за руки и пойти дальше. — Хотя, наверное, сейчас вы ещё больше убеждаетесь в своей правоте. Я действительно ничего не добился. Ни жены, ни детей у меня нет. Есть только друг, который звонил вам тогда, помните? — Чимин давит в себе усмешку, принимая уже сидячее положение и скрещивая ноги. В детстве из-за воспитания он даже не мог сидеть с согнутой спиной или вот так же, как сейчас. Нужно было класть руки на колени, а спину держать прямо. Иначе люди вокруг подумают, что ты вырос в семье, где было не принято обучать ребёнка элементарным правилам этикета.       Почему-то его родителей никогда не заботило, что о них думает их собственный сын, вынужденный контролировать каждый свой шаг, каждое им сказанное в присутствии родителей слово, чтобы просто угодить им, услышать, что он умница. Хотя бы раз… Они принимали его покладистость, как должное. Он просто должен был вести себя хорошо, потому что другие дети никогда не делают того, что может расстроить родителей. Но маленький Чимин всегда знал, что это неправда. Это не он сбегал из дома, только часы пробьют полночь, это не он бросался в птичек камнями, чтобы показать сверстникам, какой он крутой, это не он обманывал маму с папой насчёт дополнительных занятий после уроков, а после гулял со своей пассией из параллельного класса.        Чимин всю свою юность старался доказать родителям, что заслуживает их любви. Это главная причина того, почему никакой юности у него на самом деле не было.       Пак поднимается. Оградка вокруг могил его родителей выглядит немного неряшливо из-за облупившейся чёрной краски, но если купить новую и нанести поверх уже имеющейся, это спасёт ситуацию. Он займётся этим завтра, только придётся попросить Юнги о помощи. Сам он вряд ли осилит полусогнувшееся положение тела в течение долгого времени. — Хён? — голос позади Пака, заставляет его обернуться. Юнги снова приехал за ним, несмотря на оставленную дома записку, он частенько так делает, потому что беспокоится. О Чимине волнуются, переживают. Как будто что-то резко начало налаживаться в этой Вселенной, и она перестала его мучать. Подкинула такого хорошего взрослого Юнги, потерявшего в лучшем друге и забывшего обо всём остальном. — Пойдём домой? — Я просто хотел поговорить с ними. — Чимин медленно шагает к Мину, улыбается, тянет к нему руки, чтобы поскорее ухватиться за него и удержать равновесие. Юнги делает это первым, сразу ловит его, хватает, чуть ли не удерживая на весу.        Пак теперь не может двигаться быстро. Ноги болят в районе колен. Поэтому Чимин регулярно посещает врача в платной поликлинике, которую Юнги оплачивает ему из собственных средств за выступления, интервью, за продюсирование песен других исполнителей. Из-за этого мужчина чувствует себя некомфортно, он не хотел сидеть у него на шее, прикрываясь своим бедственным положением и отсутствием родных. Но Юнги настоял, аргументируя это тем, что Чимин в своё время сделал немало ради него; кормил Мина и обеспечивал всем, чтобы разнообразить его досуг в детстве, смог добиться того, чтобы Юнги вырос хорошим человеком без жажды попробовать нечто вредное и пагубное. Так пусть он сейчас позволит Юнги позаботиться о нём. Большего не нужно. И Паку пришлось уступить.       Если Чимина нет в квартире, найти его можно только здесь. Среди мёртвых и иногда навещающих их живых. Но Юнги понимает, почему он здесь так часто бывает. Трудно осознать, что можно видеться с родителями в любой момент. Не ждать ответа по ту сторону звонка, а просто придти, посмотреть на них и поговорить о чём угодно. Чимин не может этим насытиться, вот и пропадает изо дня в день. Мин не видит в этом ничего странного.       Он садит Чимина в машину, а сам возвращается к могилам тех, кого неоправданно сильно любили, но кто так и не нашёл в себе и толики разума, чтобы это понять. Юнги видит мать Чимина: привлекательную женщину с чистыми голубыми глазами. Фотография была сделана давно, примерно, когда ей было за тридцать. Она улыбается. У Чимина в её годы такой улыбки не было. Чимин в её годы улыбался натянуто, болезненно. У неё не было тяжёлых условий выживания, когда никого нет рядом, когда родные делают вид, что тебя в этом мире вообще не существует.       А отец… Который не сделал ничего, чтобы образумить супругу. Даже с сыном не поговорил ещё при жизни после её кончины.       Юнги их ненавидит. Они для него просто люди. Незнакомые. Чужие. Но именно благодаря им, его хён начинает узнавать жизнь, находясь за порогом старости. — Надеюсь у вас найдётся хоть капля совести, чтобы хотя бы взять его за руку там. Он будет вас искать. Я это точно знаю. Не знаю, почему. Я бы на его месте постарался бы сделать всё возможное, чтобы избежать этой встречи. Но Чимин вас любит до сих пор. И, наверное, это ещё одна причина, почему я так привязан к нему. В отличие от вас хён для меня — самый важный человек. Если со мной что-то случится, я обязательно найду его и уведу за собой, — Юнги говорит зло. Каждое произнесённое им слово пропитано желчью. Наверное, это у него от отчаяния и невозможно что-либо изменить.       Учились бы они вместе, Юнги бы всегда был с ним рядом. Может у них была бы эта типичная история любви двух школьников, которые прячут под партой сцепленные руки и целуют друг дуга украдкой. Встретились бы они на работе, Юнги бы старался записывать с ним совместные треки и выступать на одной сцене (даже с фонограммой, если потребуется, главное, чтобы Пак прыгал где-нибудь неподалеку от него с микрофоном). Встретились бы они в старости, Юнги бы таранил его на инвалидной коляске, пока тот не обратит на него внимание и не заговорит.       Но они такие неправильные сейчас. Неподходящие друг другу. От этого горько. Но плакать не хочется. Надо заполнять каждые шестьдесят секунд имеющегося у них времени радостью, а не тратить его на бесполезные жалобы судьбе.       Поэтому Юнги бегом возвращается к машине, проверяет — пристёгнут ли Пак, накидывает ему на ноги шерстяной плед, спрашивает хочет ли то чего-нибудь, а потом, убедившись, что всё в порядке выезжает на дорогу под тихий голос Чимина, рассказывающего очередную знакомую Мину историю, которую тот знает наизусть. Однако ему как и до этого, как и после всё равно интересно. — Расскажи мне что-нибудь, хён.

***

      Чимину шестьдесят. Он практически не остаётся дома. А странствует по стране во время концертного тура, предусмотренного организаторами Юнги. Он чувствует себя звездой, потому что тоже разъезжает в машине с тонированными стёклами. Тоже натягивает чёрную маску на лицо. И тоже общается со стилистами, визажистами и другим персоналом до начала шоу-программы.       Он придирчиво осматривает лицо Юнги, когда девушки занимаются его образом, взлохмачивая и убирая со лба пряди. Юнги выглядит уверенно, несмотря на мандраж и очевидный страх перед выступлением. Хотя Чимин вроде как слышал, что артисты с наработкой опыта постепенно становятся решительнее, и беспокойство уже не так сильно выводит их из душевного равновесия. Однако Юнги не тот случай. Если он боится, значит в ночь или за ночь до этого ему опять снился кошмар. Мин вгрызается в заусенцы на пальцах и тянет, тянет до появления крови. Чимин, честное слово, не может уже спокойно на это смотреть. — Юнги, мне кажется, тебе нехорошо. Снова мучали кошмары? — мужчина бросает взгляд на искусанные руки, чувствуя, что источником взвинченного состояния Юнги является тот же сон, который повторяется с завидной регулярностью.       Юнги уже за тридцать, но это не значит, что он не может волноваться. Сколько бы он не выступал, сколько бы не разговаривал на камеру. Это всё ещё нормально. Чимин внушает ему эту мысль снова и снова, пока до Юнги наконец не дойдёт, что рассказывать о своих чувствах, особенно по части боязни сцены — важно. Это не стыдно, а предусмотрительно. Страшно скрывать это вплоть до полуобморочного состояния, когда накрывает в момент исполнения куплета и ничего уже с этим не сделать.       Однако если он прав, и ему правда снился кошмар, то проблема приобретает серьёзный оборот. Каждый раз, когда ужас липкой тенью обволакивает спящего рэпера, тот вскакивает со своего места и не смыкает глаз до утра. Он не высыпается, ни с кем не говорит, только грызёт кожу и молчит, уставившись в одну точку.       Чимина это пугает. Он просит девушек ненадолго покинуть комнату, чтобы у них была возможность спокойно пообщаться без свидетелей. К счастью, девушки довольно быстро собирают свои вещи, упаковывают кисти и палетки, не разбирая, кому какая косметичка принадлежит, и стремительно покидают гримёрку, оставляя их двоих наедине. — Не знаю, почему со мной это происходит. Я как умалишённый долбился в дверь твоей квартиры, но ты не открывал, — Мин чувствует себя жалко. Неловко вот так жаловаться на обычный сон… Но ему правда было жутко. Не от того, что дверь в квартиру хёна была заперта. А от ощущения, что ему незачем было туда долбиться кулаками. Во сне он знал, что никто ему по ту сторону двери не откроет. Вот, что было самое страшное. — Ты понимал, что меня там нет? — Чимин спрашивает это тихим своим ласковым голосом, способным сию же минуту успокоить Юнги, подарить ему стойкое ощущение покоя. Он морщится, собирается с силами, чтобы его сердце выдержало чужую боль, потому что Юнгиева для него значит куда больше, чем собственная. — Да, хён. Мне было так страшно и одиноко, — Мин мотает головой. Он разбит, сломлен этими ужасными мыслями о потере своего смысла. Любви. Человека, без которого всё сущее становится пылью. — Но, Юнги, скоро этот момент наступит. Я не хочу, чтобы ты страдал. Тебе нужно постараться сфокусироваться на важном, как бы больно не было. Как я уйду, зная, что ты мучаешься? — Ты для меня — самое важное, — Юнги всегда представлял себе этот момент. В его мечтах после признания они должны были целоваться под дождём, смотреть на звёзды, шептаться о том, как они будут жить дальше, но не так. Не так, чтобы Чимин неловко кутался в своё пальто, пряча руки в рукавах, лишь бы визуально уменьшиться до исчезновения. Чтобы слезы катились по по его лицу, испещрённому морщинами, мелкими тёмными точками и складками. Юнги эти слёзы бережно собирает губами, словно бесценные драгоценные камни. Он трепетно оставляет на его лбу поцелуй, шёпотом обещая, что никогда он больше не причинит ему вреда, а свои чувства вновь закопает глубоко в землю. Мин себя ругает, мысленно оставляет на себе кровоточащие раны за то, что не сдержался. Не смог.       Внутри Пака рушатся стены, рушится его представление о них, обо всём, что у него было, и что будет. Он любит Юнги. Любит так сильно, что чувствует, как разрывается его грудная клетка на части в попытках удержать несчастное сердце, непривыкшее слышать, что оно кому-то в этом мире нужно. Но его любовь отличается от Юнгиевой. Она у него была переходящая — трепетная. Он видит в Мине мальчика, сумевшего послужить Чимину костылём в этом жестоком мире. Он видит друга, который не умеет предавать. У Пака просто нет времени видеть в нём возлюбленного, потому что организм иссыхает, гниёт изнутри, но бьющееся сморщенное сердце всё равно почему-то стучится. Бьётся. Рвётся в бледные ладони, которые тот обязательно подставит, только скажи.       Чимин его обнимает, возвращает поцелуй в щёки, в лоб. Он плачет, потому что на закате своей жизни впервые понимает, каково это, когда тебя целуют. Насколько это опьяняет, будоражит, это не бабочки в животе, это намного лучше. Будто забываешь, что ты уже немолод, некрасив, а впереди всё самое лучшее. И радость, и счастье. — Вот и мой первый поцелуй, — говорит Чимин вместо всего остального, что он мог бы сейчас сказать. Он пристально глядит в глаза напротив уже понимая причину этой нежности, ласки во взгляде, обращённой в его сторону. Как он мог быть таким слепым? Как он мог не замечать всего этого? — Мой тоже, — произносит Юнги перед тем, как ринуться прочь. Куда-нибудь. На сцену. К людям, кричащим его имя. Он оставляет Чимина в надежде, что между ними не будет напряжения. Что это неловкое признание останется просто воспоминанием, его личным проколом. Он не врал насчёт первого поцелуя. Первый должен быть особенным, таким, чтобы вспоминать его потом постоянно. Этот он запомнит навсегда.       Теперь тексты о таинственной незнакомке приобретают определённые черты… Пухловатые губы, седые волосы, пальто и свитер исключительно розового цвета. Люди подпевают этим песням. Машут светящимися палочками в воздухе и млеют от того, как их кумир воспевает красоту некой девушки, укравшей его сердце когда-то. Когда-то с самого его начала.       Чимин улыбается, сидя в гримёрке и сжимая свитер в районе груди. Значит ли это, что и он чувствует ту же любовь к нему ответ? А вдруг, это и вправду она?        Он не будет снова начинать этот разговор позже. Даже не скажет, что тот поступил опрометчиво и неправильно. Просто поздно. Потому что судьба умеет играть в шахматы, правильно делать ходы, сближая и отдаляя друг от друга пешки. Между ними огромная пропасть — двадцать семь лет разницы, разные условия жизни, разные характеры и взгляды на мир. Но Мин стоит над этой пропастью, под его ногами тонкий трос. Он на середине своего пути, и ради Чимина он не двигается ни вперёд, ни назад. Знает, что неминуемо упадёт вниз.       После концерта Пак вопреки ожиданием Юнги не будет устраивать сцен. Просто сядет с ним рядом, кладя голову на чужое плечо и впервые упрашивая его рассказать что-нибудь о себе.       У Чимина внутри распускаются цветы. Несмотря на руины от былых стен, почему-то райские сады заполняют пустоту, лепестки щекочут ему внутренности и заставляют губы изгибаться в блаженной улыбке.       Потому что Юнги на протяжении всего вечера влоть до момента, пока Чимин не засыпает, говорит только о нём.

      ***

— Я устал, — глухо шепчет Чимин в пустоту. Комната погружена во мрак, лишь ночник, стоящий на прикроватной тумбочке разбавляет тени ночи слабым огнём. Вокруг этого маленького источника света витают всполохи страшной темноты, в которую шестидесятидвухлетнему Чимину не хочется вглядываться. В последнее время ему вечно чудятся стеклянные глаза его матери, её холодное лицо, руки, что беспрерывно поправляют перстни на пальцах. Она всегда стоит далеко. Не делает шага в его сторону, но отчаянно ждёт чего-то.       На ней болтается её жёлтое платье в пол, которое маленький Чимин часто вертел в руках, наслаждаясь мягкостью материала. Мама надевала его только по праздникам, или когда у неё было хорошее настроение. Оно всегда подчёркивало её стройные бёдра, тонкую талию, открывало вид на ключицы… Но сейчас платье просто рискует сорваться с её плеч, и виной тому нездоровая худоба. Она отказывалась есть в последние годы, ходила, будто сама не своя, выводила из себя отца, когда тот видел скатывающиеся по её бёдрам джинсы. И пусть Чимина не было на похоронах, ему рассказывали добрые соседи, как прискорбно выглядела его мать в гробу. — Я устал, мам, — повторяет Чимин, хоть и понимает, что это всё бесполезно. Она не уйдёт. — Чего ты хочешь? Моей смерти?       В лунном свете проглядывают острые скулы, её потрескавшиеся губы и несвойственная ей печаль, которую Чимин видит впервые. Он дрожит под толстым одеялом, потому что его мама обхватывает себя руками и смотрит куда-то сквозь него, будто наглядеться не может. Она сканирует его этими стеклянными глазами. Что же она ищет? И Чимина скручивает на месте, потому что призрак его матери не может сделать ни единого шага. Её нога поднимается над полом, но тут же опускается на своё место.       Между ним и его матерью невидимая стена, препятствие, которое не даёт ей приблизиться. Наверное, это тот самый барьер, возведённый ею когда-то. Даже после смерти её собственные ограничения препятствуют хоть какому-то подобию воссоединения.       Видение проходит, когда дверь с грохотом открывается, и Юнги со взъерошенными волосами, в наскоро напяленной рубахе и штанах подбегает к Паку. Он всегда просыпается среди ночи, когда слышит его голос, его шёпот. Неважно. Юнги проверяет его давление, подключая танометр, даёт успокоительное и всегда, абсолютно всегда держит его за руку. — Мама снова меня навещала. Она скучает…       Мин стискивает зубы, и тоже всматривается в темноту. Никого. Но на всякий случай сжимает слабую ладонь сильнее и тихо молится, чтобы на этот раз Чимин спокойно заснул.

      ***

Чимину под семьдесят. Он слабо реагирует на чужой голос. Мало двигается, только смотрит. Юнги возит его по местным клиникам, умоляет врачей сделать хоть что-то, чтобы хёну стало лучше, а Чимин на его попытки также слабо улыбается.       Юнги выглядит таким красивым. В этом своём приталенном костюме, с часами на запястье. Пак может вечно так наблюдать. Наверное, если бы он стал балериной, то прыгнул бы за ним в огонь, потому что знал бы, что Юнги сделает тоже самое. Он слишком заботлив, слишком влюблён, говорит, что Чимин — это его детство, и юность, и зрелость.       Когда они остаются одни, Чимин прилагает все усилия и хватает своими костлявыми руками бледные длинные пальцы. Гладит кожу, обводит её кругами, пытается оставить царапину и не понимает зачем он это делает. — Я так благодарен тебе, Юнги, — выходит внезапно. Хрипло. У мужчины глаза закрываются, но он всё равно старается держать их открытыми. Не хочется спать. До последнего не хочется. — За что, хён? — у Мина уже какой год глаза постоянно на мокром месте. Он держит себя под контролем, хотя и у него сил практически не осталось. Столько времени в попытках удержать Чимина на земле ещё немного. Возить по врачам, вкалывать антибиотики, отпугивать ночные кошмары и продолжать делать вид, что он способен побороть всё, лишь бы спасти Чимина и себя в том числе. — Я прожил столько моментов… В свои тридцать пять встретил светлого ребёнка, самого умного и такого понимающего. Мне вечно казалось, что твоя мама мне врёт, и на самом деле ты гораздо старше. — Я был странным ребёнком с замашками взрослого. Я помню, — Юнги смеётся, и опускается к Чимину на постель. В палате сегодня прохладно. Приборы мирно пиликают. Даже Пак сегодня спокоен и поразительно разговорчив. Мин принимает решение никуда не ехать и просто слушать. Для них сейчас это роскошь, чтобы Чимин использовал больше трёх слов в одном предложении. Обычно он молчит или просит Юнги нарушить воцарившуюся тишину своими рассказами. — Потом ты подрос, стал трепать матери нервы, негодник такой. Я часто вспоминаю излюбленное выражение недовольства и это твоё: «мама, я не пойду гулять сегодня» или «мама, ты мне ничего не сделаешь, я пойду на тусу», — Чимин смахивает выступившие в уголках глаз слёзы. Он хохочет, пока Юнги недовольно бурчит, и Пак от этого смеётся ещё громче. — Познакомил меня со своими друзьями, назвал меня перед ними крутым хёном. — Потому что ты реально был крут, хён.       Чимин краснеет, но продолжает на него смотреть. Вновь ласково и с огромной любовью, которую Юнги чувствует постоянно. Если раньше он ещё мог вдолбить себе в голову, что то, что Чимин к нему испытывает, лишь благодарность за заботу и внимание, то теперь Мин твёрдо убеждён — это любовь. Любовь в еле заметном касании пальцев, поцелуй в кончик носа, когда Юнги спит или даже проявление ревности на людях.       «Ещё раз предложишь свою помощь той бабке, и я за себя не ручаюсь». Вот так Чимин грозно высказывал свои претензии Мину, сидя в наполненной ванне, в то время, как бледные руки натирали ему спинку. Абсурдно, конечно. Но Юнги считал это милым. — Я помню, как провожал тебя. Ты должен был учиться, покорять сцену. Мне было так одиноко… Я смотрел каждый твой концерт по телевизору. Меня надо было за шкирку оттягивать от экрана. Это было настолько ошеломительно и талантливо.       Юнги помнит это время. Сложно смотреть в толпу и не видеть в ней определённого человека. Это и ломает, и даёт стимул работать дальше. Он не знал, смотрел ли Чимин прямую трансляцию с концерта. Но каждый раз играл так, будто чувствовал, что нужно стараться для хёна, чтобы тот им гордился. — У меня такое ощущение, будто я прожил две жизни разом. Мне хотелось, чтобы твой путь в корне отличался от моего. Я работал, чтобы подарить тебе мечту, чтоб ты стал тем, кем только пожелаешь. Чтобы тебя окружали друзья, и я любым способом препятствовал твоей маме вмешиваться в твои отношения. Даже если девушек у тебя было много, чем она естественно была недовольна, я настоял на том, чтобы ты попробовал всё, дабы не испытать сожаления в будущем. Более того, я даже не стал просить тебя вернуться, когда ты уже работал, лишь бы твоё время не уходило впустую.       Юнги молчит, не рискуя прервать исповедь своего хёна, говорившего с необычайной нежностью, каждый звук срывается с пухлых губ и оседает на сердце Юнги золотой пыльцой. — Таким образом, у меня получилось завести друзей, немного побыть родителем, косвенно коснуться музыки настоящей звезды, спонсировав её будущее и тем самым обеспечив обучение в престижном вузе. Получить всё, в чём бы я только ни нуждался. Побывать в любой точке планеты. Влюбиться в самого лучшего человека и получать эту любовь в ответ до самого конца моей жизни, — голос Чимина становится тише и тоньше, будто кто-то посторонний медленно нажимает на его внутренний выключатель. Мина трясёт не то от ужаса, не то от отчаяния, потому что веки хёна постепенно опускаются вниз. — Мои родители всё-таки были неправы. В отличие от них, я прожил хорошую жизнь, пусть только и на середине пути. Я рад, что когда-то отказался от профессии юриста. — Из тебя получился бы отличный адвокат, — зачем-то шепчет Юнги, чувствуя, как тело у него в руках становится всё холоднее, будто камень. Мужчина дрожит вместе с ним, целует его в шею, щёки, в лоб, но всё так же упускает из вида губы. — Но если мне бы сказали, что, став адвокатом, я лишусь возможности встретиться с тобой, я бы хоть тысячу раз сказал «нет». Ты — лучшее, что могло со мной случиться, Юнги.       Приборы испускают протяжный писк. Но он не беспокоит ни Юнги, бесшумно всхлипывающего в рукав своего пиджака, словно боится, что он разбудит чуткий сон Чимина, ни самого Чимина, лежащего на кровати с выражением чистого блаженства, но не от прихода смерти, а от того, что на своём смертном одре он говорил только о возлюбленном. Его грудь больше не вздымается от протяжного дыхания. Руки, которые больше не тянутся к чужой макушке, чтобы распушить и без того взлохмаченные волосы, теперь лежат неподвижно на одеяле.       Юнги смотрит на него, касается, и чувствует, как что-то внутри него угасает. В голове нет ни строчки, ни песни, словно всё разом исчезло, потеряв причину своего существования. Есть только боль, она заставляет захлёбываться Юнги в отчаянии, в бесконечной агонии и в постепенно накатывающей на него истерике, которую даже подскочившие врачи унять не силах.       Спустя время, он обязательно вернётся на работу, закончит запланированные на день дела, возьмет блокнот и поедет домой. Не в пентхаус. В маленькую квартиру на окраине с сохранившимся маленьким матрасом и столиком для выполнения домашних работ. Юнги будет пытаться писать песни сквозь саднящие невидимые раны… Только вот почему-то вдохновение будет посещать его только ночью, когда он начнёт всматриваться в темноту и видеть ласку на дне любимых глаз.       Теперь у его таинственной незнакомки в текстах почему-то полупрозрачное тело и вечное присутствие рядом.       Что бы ни произошло… Чимин, как и раньше, его не оставит.